Serge Moscovici L'AGE DES FOULES
Un traite historique de psychologie des masses
Ouvrage realise avec I 'appui et le soutien du Ministere frangais des Affaires Entrangeres et du Centre culturel frangais de Moscou.
Paws
1981
БИБЛИОТЕКА СОЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ
Серж Московичи ВЕК ТОЛП
Исторический трактат по психологии масс
Издание осуществлено при поддержке Министерства
иностранных дел Франции и Французского Культурного
Центра в Москве
Москва
Центр психологии и психотерапии
1998
ББК 88.2 УДК 159.92 М67
В оформлении обложки использован фрагмент картины Эжена Делакруа «Свобода на баррикадах».
Перевод с французского Т. П. Емельяновой
Издание осуществлено при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Французского Культурного Центра в Москве.
Ouvrage realise avec I'appui et le soutien du Ministere francais des Affaires Entrangeres et du Centre culturel frangais de Moscou.
Издание осуществлено при участии «КСП+»
Московичи С.
М 67 Век толп. Исторический трактат по психологии  масс. / Пер. с фр. -М.: «Центр психологии и психотерапии», 1998. - 480 с.
ISBN 5-26202-079-Х
Переиздание монографии выдающегося современного психолога Франции, автора теории социальных представлений Сержа Московичи. В книге подробно анализируются и разрабатываются психологические теории толпы Г. Лебона, Г. Тарда, 3. Фрейда и др. Социальный феномен масс, растворение в них индивида, поведение вождя масс — основные положения психологии толп — С. Московичи умело иллюстрирует примерами взаимоотношения толпы и ее лидера: Цезаря, Робеспьера, Наполеона, Ленина, Муссолини, Сталина, Гитлера, Мао, Тито, Де Голля и др.
Для психологов, историков, социологов, работников СМИ, преподавателей и студентов соответствующих специальностей.
Русский издатель выражает глубокую благодарность всем, кто своими усилиями и знаниями способствовал изданию данной книги: К. А. Абулъхановой, П. Берг, А. Береловичу, А. К. Боко- ^ викову, А. В. Брушлинскому, А. Ю. Васанову, Т. В. Галкиной, А. Н. Лебедеву, В. Н. Носуленко, Л. Е. Семенову, П. Н. Шихире-ву, М. Эмару.
© La Librarie Artheme Fayard, 1981
© «Центр психологии и психотерапии» — перевод на русский
язык, предисловие к русскому изданию, 1998 © Институт психологии РАН — общая редакция серии, 1998 © ЦИТ «Универсум» — оформление тома и серии в целом, 1998
ISBN 5-26202-079-Х

Предисловие

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Социальная психология в России и теория Сержа Московичи

В настоящее время стремительно возрастает дина мизм общественного развития во всем мире и особенно в нашей стране. Субъектами и вместе с тем объектами та кого развития в разной степени являются конкретные люди и их группы, преследующие определенные цели, движимые различными мотивами, осуществляющие те или иные виды активности (деятельность, поведение, общение, созерцание, психическое как непрерывный, недизъюнктивный процесс и т.д.).

Субъект - это человек, люди на высшем уровне актив ности, целостности (системности), автономности и т.д. В са мом полном и широком смысле слова субъектом является все человечество в целом, представляющее собой противоречивое единство субъектов иного уровня и масштаба: государств, эт носов, общественных классов и групп, индивидов, взаимодей ствующих друг с другом. Столь разные общности людей изу чаются различными общественными и гуманитарными науками. Среди них исключительную актуальность в нашей стране приобретает сейчас, в частности, социальная психоло гия - как фундаментальная, так и прикладная. Без ее инте нсивного развития и использования на практике невозможно успешно решить важнейшие и труднейшие задачи по рефор мированию России (что, конечно, не умаляет значения ос тальных наук). Однако сама социальная психология до неда внего времени находилась у нас в катастрофическом положении (подобно психоанализу, психотехнике, педологии и др.). С середины ЗО-х годов - по мере "сталинизации" Со ветского Союза - она была запрещена, поскольку тоталита ризм (сталинизм, неосталинизм) не заинтересован в самопоз нании "социалистического" общества, хотя уже тогда делалось очень много официальных деклараций о необходи мости изучать роль народных масс в истории. В итоге наша наука несет до сих пор не восполнимые потери. Например, мы уже никогда не сможем полностью восстановить научную картину социальной активности (действий, поступков, наст роений, сознания, бессознательного и т.д.) широких слоев на селения, потому что в течение нескольких десятилетий ноль-Век толп

зя было проводить соответствующие теоретические, эмпири ческие и прикладные исследования.

Окончательной "реабилитации" социальной психоло гии удалось добиться лишь спустя 30 лет после ее запре щения. В 1963 году на П Съезде Общества психологов СССР в Ленинграде с пленарным докладом "Проблемы об щественной психологии" выступили Е.В.Шорохова, Н.С.Мансуров и К.К.Платонов'. В докладе были раскрыты предмет и задачи этой ветви психологической науки, что означало ее полное восстановление в правах. На предыду щем, 1 Съезде Общества психологов СССР (Москва, 1959- г.) социальная психология не была представлена, все еще оставаясь во многом под запретом. Тот, кто хотел писать о ней в позитивном плане, вынужден был делать это эзопо вым языком. Например, так поступил С.Л.Рубинштейн в своем труде", где он обосновал оригинальное понимание предмета социальной и исторической психологии, не ис пользуя, однако, двух последних терминов в позитивном смысле.

С тех пор многое изменилось к лучшему - особенно в последние годы, когда официальная советская идеология окончательно потерпела крах. Частично восстановлены наши прежние традиции социально-психологических ис следований (идущие, в частности, от В.М.Бехтерева). Раз работаны новые теории, подходы, эмпирия и т.д. (К.А.Абульханова-Славская, В.С.Агеев, Г.М.Андреева, Н.Н.Богомолова, А.А.Бодалев, А.А.Деркач, А.И.Донцов, А.Л.Журавлев, Я.Л.Коломинский, Е.С.Кузьмин, Б.Ф.Ло-мов, Б.Д.Парыгин, Л.А.Петровская, А.В.Петровский, С.К.Рощин, Я.Л.Свенцицкий, В.П.Трусов, А.В.Филиппов, А.С.Чернышев, П.Н.Шихирев, Е.В.Шорохова, В.А.Ядов, М.Г.Ярошевский и др.). Изучен и использован огромный опыт зарубежной социальной психологии, установлены и развиваются тесные научные контакты со многими ее представителями (совместные исследования, конференции, семинары и т.д.). Например, на протяжении последних не скольких лет ряд научных работников нашего Института психологии Российской Академии наук активно и успешно осуществляет творческое сотрудничество с выдающимся социальным психологом профессором Сержем Московичи"'

' "Вопросы психология", 1963, N 5. " "Бытие и сознание"., М., 1957, с. 232-242. '" В русской литературе этот крупный ученый больше извес тен в другой транскрипции его фамилии - как Московиси. Однако сам он называет себя Московита, подтвердив это в одной из бесед с автором данного предисловия.

Предисловие

(Париж) и некоторыми из его учеников и последователей. Мы проводим совместные теоретические и эмпирические исследования, коллективные обсуждения разрабатываемых проблем и т.д. В частности, по предложению С.Московичи мы вместе с ним организуем в мае 1996 г. Конференцию отечественных и западных специалистов по теме "С.Л.Рубинштейн, Л.С.Выготский и теория социальных представлений" под эгидой Российской Академии наук и Дома наук о человеке (Париж).

Одним из ярких проявлений такого сотрудничества с нашими иностранными коллегами является и выход в свет настоящей книги, осуществленный при финансовой под держке французских правительственных организаций. Впервые в переводе на русский язык публикуется большая и очень интересная монография Сержа Московичи "Век толп" , изданная в Париже в 1981 г.

Автор данной монографии широко известен среди психологов и социологов всего мира прежде всего тем, что в его других трудах, а также в исследованиях его учеников и последователей детально разработана теория социальных представлений (которая отчасти продолжает созданную Э.Дюркгеймом концепцию коллективных представлений).

Согласно Московичи, социальные представления - это общественное обыденное сознание, в котором очень сложно взаимодействуют на уровне здравого смысла раз личные убеждения (отчасти иррациональные), идеологиче ские взгляды , знания, собственно наука, раскрывающие и во многом составляющие социальную реальность. Особенно важны социальное происхождение таких представлений, убежденность в их справедливости и их принудительный (для индивида) характер. Наука не вытесняет эти обыден ные убеждения. Напротив, научные представления и здра вый смысл в той или иной мере трансформируются друг в друга. Таковы, например, социальные представления о го роде, о здоровье, болезни, человеческом теле, о женщине и детстве, о психоанализе и т.д., тщательно изученные Сер-жем Московичи и его школой. Социальные представления в вышеуказанной трактовке и составляют предмет соци альной психологии'*.

" Подробнее см. Dolse W. Logiques sociales dans la raisonnenlent. Neuchatel-Paris, 1993, noise W. et Palmonari A. (Eds.). L'Etude des

Век толп

Включение в предмет науки столь мощного, объемно го, многомерного, полнокровного пласта социальной ре альности и систематическое исследование его являются ог ромным шагом вперед в развитии психологии и социологии. Это бесспорная заслуга С.Московичи и его со трудников.

Вместе с тем некоторые исходные и "сквозные" идеи рассматриваемой теории социальных представлений, на мой взгляд, нуждаются в уточнении. Таковы прежде всего положения, быть может, чрезмерно противопоставляющие индивида группе, той или иной общности людей и т.д. (подобно противопоставлению индивидуальных представ лений коллективным, по Э.Дюркгейму, житейских поня тий - научным у ребенка, по Л.С.Выготскому, и т.д.)*.

Приведу из новейшей статьи Московичи только два примера:

"Люди отдельно друг от друга ведут себя нравственным и разумным образом, но они же становятся безнравственными и неразумными, когда собираются вместе"; "наши индивидуаль ные способности восприятия и наблюдения внешнего мира про дуцируют верное знание, тогда как социальные факторы прово цируют искажения и отклонания в наших убеждениях и знаниях о мире"."'

Во всех подобных случаях есть опасность того, что индивидуальное у человека вообще может оказаться вне социального, т.е. последнее характеризует не отдельного индивида, а только различные общности людей.

На мой взгляд, столь резкое противопоставление со циального индивидуальному смягчается, если раскрыть различие между социальным и общественным, которые обычно отождествляются. Тогда любое индивидуальное у человека всегда является социальным, но при этом оно очень по-разному может соотноситься с общественным.

representations sociales. Paris, 1986; Fan-R. et Moscovici S. (Eds.). Social Representations. Cambridge, 1984; Moscovlci S. La Psychanalyse, son Image et son public. Paris. 1961, Донцов A.H., Емельянова. т.п. Концепция социальных представлений в современной французской психоло гии. М., 1987.

* Подробнее см. Мышление: процесс, деятельность, общение. М., 1982., с. 33-39.

'" Московичи С. Социальное представление: исторический взгляд. Психологич. журнал, 1995., N 1., с. 4.

Предисловие

В самом широком смысле социальность - это всегда неразрывные взаимосвязи (производственные, чисто духо вные и др.) между людьми во всех видах активности, неза висимо от степени их общественной полезности, нравст венной оценки и значимости: будь то высшие уровни творчества, противоправного поведения др. (Значит, после днее не может быть асоциальным - вопреки широко расп ространенной точке зрения). Это социальность всех взаи модействий человека с миром (с обществом, природой, другими людьми и т.д.) - его индивидуальности, свободы, ответственности и т.п. Любой человек, выходя за пределы уже достигнутого уровня культуры и развивая ее дальше, делает это именно во взаимодействии с культурой, опира ясь на нее даже в процессе преодоления ее ограниченности на тех или иных направлениях общественного прогресса. Качественно новый вклад в развитие всей культуры чело вечества вносят прежде всего выдающиеся деятели науки, искусства, политики, религии и т.д.

Таким образом, любой человеческий индивид и его психика изначально и всегда социальны. Этот исходный тезис приходится специально подчеркивать и противопос тавлять существенно иной точке зрения, которая идет от Э.Дюркгейма и является весьма распространенной до сих пор. Согласно данной точке зрения, лишь какой-то один уровень человеческой психики рассматривается как соци альный, например, коллективные (но не индивидуальные) представления (по Дюркгейму)"", соответственно высшие психологические функции в отличие от низших или науч ные понятия в отличие от житейских. Тем самым все ос тальные уровни человеческой психики выступают как несоциальные (по крайней мере, вначале). Некорректность такой точки зрения состоит в том, что социальность сво дится здесь лишь к одному из ее многих уровней и прояв лений.

Поэтому очень важно иметь в виду, что социальность весьма многообразна и проявляется не в одной, а в разли чных формах: индивид, группа, толпа, нация и т.д. Это далеко не всегда учитываемое обстоятельство стоило бы, на мой взгляд, закрепить специальной терминологией. Жела тельно различать обычно отождествляемые два понятия (и

"" Эта критика, конечно, не умаляет общеизвестных заслуг Дюркгейма - одного из основоположников социологии, оказав шего огромное влияние и на психологическую науку.

Дек столп

термина): I) социальное и 2) общественное. Всегда связан ное с природным социальное - это всеобщая, исходная и наиболее абстрактная характеристика субъекта и его пси хики в их общечеловеческих качествах. Общественное же

- это не синоним социального, а более конкретная - ти пологическая - характеристика бесконечно различных частных проявлений всеобщей социальности: националь ных, культурных и т.д. Стало быть, любой человеческий индивид не менее социален, чем группа или коллектив, хотя конкретные общественные отношения между данным человеком и другими людьми могут быть самыми различ ными (в условиях того или иного общественного строя, в определенной стране и т.д.).

В итоге социальное, общественное и индивидуальное соотносятся, на мой взгляд, кок всеобщее, особенное и единичное.

При таком соотношении социального и общественного особенно отчетливо выступает двойственность, противоре чивость индивида как субъекта - деятельного, свободного и т.д. Он всегда неразрывно связан с другими людьми и вместе с тем автономен, независим, относительно обособ лен. Не только общество влияет на человека, но и человек как член общества - на это последнее. Он - и объект этих влияний, и субъект, в той или иной степени воздейс твующий на общество. Здесь не односторонняя, а именно двусторонняя зависимость. Тем самым признается абсолю тная ценность человека как личности с безусловными пра вами на свободу, саморазвитие и т.д.

Можно и нужно сделать вывод о том, что попрежнему сохраняет свою силу одно из важнейших и при нципиальных положений К.Маркса, развитых им в его ру кописях 1844 г.: "Особенно следует избегать того, чтобы снова противопоставлять "общество", как абстракцию, ин дивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни - даже если оно и не выс тупает в непосредственной форме коллективного, соверша емого совместно с другими, проявления жизни, - являет ся проявлением и утверждением общественной жизни"T". Добавлю только, что если различать общественное и соци альное, то в приведенной цитате надо первое заменить на второе.

'''i' Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956., с. 590.

10

Предисловие

В самой природе младенца - уже в пренатальном пе риоде его развития - имеются внутренние условия, исхо дные основы и простейшие проявления социальности: он рождается не животным, а именно человеком, еще только начинающим свой жизненный путь, путь становления су бъекта в ходе освоения культуры, всего исторического опыта человечества. Такое освоение в условиях обучения представляет собой, бесспорно, фундаментальную основу всего психического развития человека, но оно осуществля ется в процессе общения и его деятельности - изначально социальной, самостоятельной, творческой и т.д.

Простейшие психические явления начинают возни кать у еще не родившегося младенца под влиянием первых внешних воздействий (звуковых и т.д.), изначально сразу же опосредствованных специфическими внутренними ус ловиями (наследственными и врожденными задатками и др.). Тем самым в конце пренатального периода в ходе на чинающегося взаимодействия индивида с внешним миром уже могут возникнуть самые элементарные психические явления, хотя деятельность и даже простейшие действия у данного младенца еще отсутствуют'*.

Если признать, таким образом, что человеческий ин дивид (младенец и т.д.) и его психика уже изначально яв ляются социальными (и потому всегда неразрывно связан ными с природным), то можно преодолеть следующую трудность современной психологической теории. Она сос тоит в том, что, по мнению ряда российских, французских и других специалистов, человеческий младенец якобы ро ждается как чисто природное, натуральное, (не социаль ное) существо - даже животное или полуживотное - и потому по мере последующего обучения и воспитания про исходит "очеловечивание (гоминизация) психики ребенка". Но очеловечивать можно лишь того, кто изначально еще не является человеком. Если же младенец рождается в ка честве человека, а не животного, то гоминизации не требу ется. Детство в жизни homo sapiens есть превращение не животного в человека, а ребенка - во взрослого, т.е. пос тепенное восхождение на все более высокие ступени и ста дии одной и той же, всецело человеческой жизни, осущес твляемое на основе игровой , учебной, трудовой и т.д. деятельности в условиях непосредственного (лицом к лицу) и опосредствованного общения.

" Брушлинский А.В. О природных предпосылках психичес кого развития человека. М., 1977.

Дек толп

В таком смысле любой человеческий младенец и его психика изначально и всегда социальны. Если бы не было этой исходной социальности, то стала бы невозможной ее извечная органичная, внутренняя, недизъюнктивная взаи мосвязь с природным. И тогда человек по своей сущности (якобы "биосоциальной") оказался бы расколотым надвое. Вместе с тем признание первоначальной социальности младенца не отрицает, а, напротив, предполагает развитие людей - историческое, возрастное, индивидуальное и т.д. Конкретность такого развития и концептуализируется, как мы видели, категорией "общественное" (в отличие от пре дельной и всеобщей абстракции "социальное").

Посредством этой категории фиксируются не общече ловеческие, а прежде всего типологические качества людей и их психики как представителей определенной общности, группы, класса - экономической, национальной, истори ческой, профессиональной, политической, возрастной и т.д. Подобные типологии изучаются в первую очередь эт нической, социальной, исторической, возрастной и т.д. психологией. Тогда для обозначения рассматриваемой здесь ветви психологической науки более точно было бы использовать термин "общественная (а не социальная) психология", поскольку она исследует различные общнос ти людей.

Одной из ярко выраженных таких общностей являет ся, как известно, толпа. Глубокому, систематическому ее анализу и посвящена предлагаемая монография профессо ра Московичи "Век толп", в подзаголовке которой специ ально подчеркнуто, что в ней раскрывается психология масс (psychologle des masses). Основное содержание книги составляют последовательный и очень детальный анализ и дальнейшая разработка психологических трактовок и тео рий толпы, созданных Г.Ле Боном, Г.Тардом, 3 . Фрейдом и др. Особенно большое внимание Московичи уделяет преж де всего первому, исходному варианту системы психологии толп, намеченному Ле Боном. На передний план выступа ют здесь следующие основания этой системы: 1) массы представляют собой социальный феномен (ср. обществен ный); 2) индивиды растворяются в массе под влиянием внушения (внушение - это объяснительный принцип по отношению к такому растворению); 3) гипноз (гипнотическое внушение) понимается как модель поведе ния дождя масс. Благодаря таким основаниям, выступаю щим, по словам Московичи, в ранге научных открытий,

12

Предисловие

психология толп стремится быть наукой об этих послед них, но не об обществе и истории.

Она конкретизируется в целой системе идей, среди ко торых особенно существенны следующие:

*.Психологически толпа - это не скопление людей в одном месте, а человеческая совокупность, обладающая психической общностью.

2. Индивид действует сознательно, а масса, толпа - неосознанно, поскольку сознание индивидуально, а бессоз нательное - коллективно.

3.Толпы консервативны, несмотря на их революцион ный образ действий. Они кончают реставрацией того, что вначале низвергали, ибо для них, как и для всех находя щихся в состоянии гипноза, прошлое гораздо более значи мо, чем настоящее.

4.Массы, толпы нуждаются в поддержке вождя, кото рый их пленяет своим гипнотизирующим авторитетом, а не доводами рассудка и не подчинением силе.

5 . Пропаганда (или коммуникация) имеют иррацио нальную основу. Благодаря этому преодолеваются препят ствия, стоящие на пути к действию. Поскольку в боль шинстве случаев наши действия являются следствием убеждений, то критический ум, отсутствие убежденности и страсти мешают действиям. Такие помехи можно устра нить с помощью гипнотического, пропагандистского вну шения, а потому пропаганда, адресованная массам, долж на использовать энергичный и образный язык аллегорий с простыми и повелительными формулировками.

6.В целях управления массами (партией, классом, на цией и т.д.) политика должна опираться на какую-то вы сшую идею (революции. Родины и т.д.), которую внедряют и взращивают в сознании людей. В результате такого вну шения она превращается в коллективные образы и дейст вия.

Резюмируя все эти важнейшие идеи психологии масс, идущие от Ле Бона, Московичи подчеркивает, что они вы ражают определенные представления о человеческой при роде - скрытые, пока мы в одиночестве, и заявляющие о себе, когда мы собираемся вместе. Иначе говоря, упрямый и фундаментальный факт состоит в следующем: "взятый в отдельности, каждый из нас в конечном счете разумен; взятые же вместе, в толпе, во время политического митин га, даже в кругу друзей, мы все готовы на самые послед ние сумасбродства" (с. 40. настоящего издания). Более то го, толпа, масса понимается здесь как социальное

13

Век толп.

животное, сорвавшееся с цепи, как неукротимая и слепая сила, которая в состоянии преодолеть любые препятствия, сдвинуть горы или уничтожить творения столетий. Для Московичи очень важно, что в толпе стираются различия между людьми, и люди выплескивают в нередко жестоких действиях свои страсти и грезы - от низменных до герои ческих и романтических, от исступленного восторга до му ченичества. Такие массы играют особенно большую роль именно в XX столетии (в результате индустриализации, урбанизации и т.д.). Поэтому, по мнению Московичи, пси хология масс наравне с политэкономией является одной из двух наук о человеке, идеи которых составили историю, поскольку они совсем конкретно указали на главные собы тия нашей эпохи, на "массификацию", "массовизацию" многих или даже всех стран (за исключением Англии и США).

Таким образом, психология масс (толп) основана пре жде всего на резком противопоставлении индивида вне то лпы ему же, находящемуся в составе толпы. Лишь во вто ром случае существует коллективность (коллективная душа, по терминологии Ле Бона) или даже социальность.

В своей "Психологии толп", впервые изданной во Франции 100 лет назад - в 1895 г. - Ле Бон пишет, что "главной характерной чертой нашей эпохи служит имен но замена сознательной деятельности индивидов бессоз нательной деятельностью толпы'". Последняя почти ис ключительно управляется бессознательным, т.е., согласно Ле Бону, ее действия подчиняются влиянию скорее спин ного, чем головного мозга.

Процитированный вывод сделан еще до возникнове ния и развития психоанализа 3.Фрейда, раскрывшего ог ромную роль бессознательного в жизни любого "отдельно взятого" человеческого индивида, а затем также и в жизни общества, цивилизации, толпы и т.д. Значит, по столь об щему критерию бессознательного едва ли возможно проти вопоставлять друг другу индивида и толпу*'. Та же труд" Ле Бон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995., с. 145. " Но Московичи справедливо подчеркивает, что со времен Ле Бона и Фрейда для многих стало постулатом следующее положе ние: все, что является коллективным, - неосознанно, и все, что бессознательно, есть коллективное. При этом мышление индиви дов считается сознательным от начала до конца , а мышление толп - в большинстве случаев бессознательным.

14

Предисловие

Насть сохраняется, когда такое противопоставление прово дят по критерию социальности (если, как мы уже видели, последняя приписывается лишь толпе, а не отдельному че ловеческому индивиду).

Необходимо, однако, учесть, что в психологии масс толпа понимается очень широко. Это не только стихийное, случайное, неорганизованное скопление людей, но и стру ктурированное, в той или иной степени организованное объединение индивидов. Например, уже Ле Бон предложил следующую классификацию толп, исходной точкой кото рой служит "простое скопище" людей. Это, во-первых, то лпа разнородная: а) анонимная (уличная и др.); б) неано-нимная (присяжные, парламентские собрания и т.д.). И, во-вторых, толпа однородная* а) секты (политические, ре лигиозные и т.д.); б) касты (военные, рабочие, духовенство и т.д.); в) классы (буржуазия, крестьянство и т.д.)"'. А, согласно Тарду, помимо толп анархических, аморфных, естественных и т.д., существуют еще толпы организован ные, дисциплинированные, искусственные (например, по литические партии, государственные структуры, организа ции типа церкви, армии и т.д.). Именно искусственные толпы привлекли наибольшее внимание Фрейда.

Глубоко анализируя эти и другие "превращенные" формы толпы. Москвичи вслед за Тардом особо отмечает еще одну и, быть может, наиболее существенную трансфо рмацию толпы... в публику. Если изначально толпа есть скопление людей в одном и том же замкнутом пространст ве в одно и то же время, то публика - это рассеянная то лпа. Благодаря средствам массовой коммуникации теперь нет необходимости организовывать собрания людей, кото рые бы информировали друг друга. Эти средства проника ют в каждый дом и превращают каждого человека в члена новой массы. Миллионы таких людей составляют часть то лпы нового типа. Оставаясь каждый у себя дома, читатели газет, радиослушатели, телезрители и т.д. существуют все вместе как специфическая общность людей, как особая ра зновидность толпы.

При всей бесспорной и исключительной важности этих выводов можно, на мой взгляд, поставить вопрос о целесооб разности и правомерности столь широкого понимания толпы - не только стихийной, но и организованной в виде полити ческих партий, профсоюзов, армии, церкви и т.д. По крайней

'''i Ле Бон Г. Психология народов и масс,, с. 265 и след.

Век толп,

мере, в русском языке слово толпа прочно ассоциируется с его исходным и основным значением "скопление людей, сбо рище"*'", что может помешать его расширительному толко ванию (аналогичные непреодолимые трудности имеют место в отношении все более широкого использования терминов "реакция", "рефлекс" и т.д.). И тогда, вероятно, стоило бы в случае организованных, "распыленных" (рассеянных в прос транстве) и т.д. больших общностей людей применять термин "массы" (но не "толпа"). Это было бы более точным, даже ес ли признать, что возникновение и функционирование толпы

- "толпотворение" - вообще не обязательно есть столпотво рение (т.е. бестолковый шум, беспорядок при большом стече нии народа). А в отношении рассеянной толпы и превраще ния ее в публику можно еще добавить, что, чем интенсивнее идет процесс такого рассеивания, тем острее встает уже упо минавшийся выше вопрос о том, является ли человеческий индивид социальным, если он находится вне толпы, вообще вне определенной общности людей.

В этом контексте наибольший интерес представляет очень глубокий и во многом новаторский анализ фрейдов ской версии психологии толп, который осуществил в дан ной книге Московичи. Он убедительно показал, что Фрейд, с одной стороны, раскрывает антисоциальные тенденции людей, препятствующие объединению (например, нарцис сизм), а с другой стороны, выявляет роль сексуальности, собирающей людей в толпу, в которой "как в ссоре влюб-ленных.все кончается объятием". Здесь нет смысла и места даже кратко излагать весь этот блестящий и последова тельный анализ фрейдизма. Отмечу лишь, что Московичи детально исследует сложнейшие соотношения между тол пой (массами) и вождем (первоначально отцом) в плане взаимосвязи исторического прошлого и настоящего. Он выделяет, в частности, одну из особенностей исторической памяти людей, названную им соблазном ностальгии. По его словам, мы стремимся запомнить приятные, положи тельные, выигрышные стороны прошедших событий, избе гая всего неприятного, отрицательного, невыносимого (даже если речь идет о самых кровавых в истории тира нах). По Фрейду, отдаленные эпохи (прежде всего наше детство) несут нам свое живое и таинственное очарование.

Более конкретно суть психологии масс раскрывается Фрейдом следующим образом. Первобытные люди жили

'"" См., например, Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1990., с. 799.

16

Предисловие

ордой, во главе котором стоял всемогущий отец, подчини вший себе своих сыновей и женщин и подавлявший вся кую попытку удовлетворения эротических желаний у всех, кроме самого себя. Вместе с тем дети любили своего отца, поскольку он представлял собой силу, могущество и для каждого воплощал идеал. Тем не менее у сыновей росли сопротивление и ненависть к отцу, поощряемые их уни женными матерями. В результате сыновья убили отца и съели, скрепив его кровью свой союз, свое братство теперь уже свободных и равных индивидов. Отныне сексуальное обладание, бывшее раньше яблоком раздора, трансформи руется в своеобразный союз мужчин и женщин (запрещение инцеста, идентификация с коллективом и т.д.). Инстинкт и жестокость заменяются отношениями ценности и права, простейшими законами, которые каж дому предоставляют определенную часть суверенитета. Тем самым закон начинает действовать лишь в отсутствие отца (вождя).

Однако убитый отец - ненавидимый и одновременно любимый деспот - не исчезает, по мнению Фрейда, из па мяти своих убийц и тревожит их сознание, как бы стре мясь вернуться в толпу. Каждый из сыновей имеет лишь часть отцовской власти, которая из индивидуальной прев ратилась в коллективное руководство

Постепенно забывается тирания отца и вспоминаются лишь хорошие стороны прежней жизни. Ностальгия детст ва и чувство вины формируют новые психические "силы": дети и женщины начинают любить образ и память того, кого ненавидели, когда он был живым. Его даже обожест вляют, и он становится голосом совести, не отделимым от чувства вины. Но общество не переносит отсутствия отца. После его свержения каждый из сыновей стремится его заменить, хотя и сожалеет о совершенном убийстве. Меж ду ними начинается борьба за власть. Затем один из них становится узурпатором, присваивая себе власть убитого отца и титул его продолжателя. Так, по словам Москови-чи, теория Фрейда (и отчасти Тарда) объясняет причины, в силу которых искусственные толпы подчиняются богопо добному вождю (здесь я очень кратко и потому несколько упрощенно напомнил суть данной теории).

Московичи справедливо подчеркивает, что для Ле Бо на, Тарда и Фрейда в жизни толпы все зависит от психиче ских факторов и потому объясняется ими. По крайней ме ре, в коллективной жизни примат психики признается

17

Век толп.

ими бесспорным*'*. А потому подвергнуты критике все иные теории (от Маркса до Дюркгейма и их продолжате лей), поскольку они игнорируют или недооценивают роль иррациональных сил - аффективных, бессознательных и т.д. Соответственно этому адекватной действительности наукой считается лишь психология. Социология понимает ся просто как прикладная психология. Более того, по Фрейду, строго говоря, есть только две науки: психология (чистая и прикладная) и наука о природе. Опираясь на пе рвую, политика становится рациональной формой исполь зования иррациональной сущности масс, ибо толпы нисп ровергают основы демократии, заложенные либеральной буржуазией и восстановленные социал-демократами.

Эту "массологию" Московичи очень детально, систе матично и в чем-то даже увлеченно анализирует и отчасти продолжает, умело иллюстрируя взаимоотношения между толпой и ее лидером на примерах Цезаря, Робеспьера, На полеона, Ленина, Муссолини, Сталина, Гитлера, Мао, Тито и др. (Каждый читатель данной книги легко может ис пользовать с теми же целями немало политических собы тий последних лет).

Вместе с тем Московичи время от времени по ходу своего анализа совсем кратко и справедливо отмечает - как что-то само собой разумеющееся - существенные, принципиальные недостатки рассматриваемой науки о массовом обществе, о массах (толпах) и их вожде. В зак лючение своей книги он резюмирует их следующим обра зом:

"Психология масс решительно недооценивает влияние экономических и социальных условий. Более того, она берет на себя труд доказывать, что тип людей, составляющий массу, их принадлежность к классу и культуре, не имеет никакого значения для коллективных явлений. Это резко противоречит нашему видению общества. Тем более, что эта гипотеза, конечно же, практически не подтверждается. Если мы хотим продвинуть анализ таких явлений, необхо димо отказаться от ее сохранения в абсолютном варианте. Главное для практика - понимать эти обстоятельства, что не менее важно и для науки." (с. 450)

*" Добавлю, что такой же является позиция Фрейда и в отно шении индивида (не только толпы). Это чисто психологический, или внутрипсихический, детерминизм, согласно которому причины всех психических явлений находятся в других, но тоже психических яв лениях, якобы не зависимых от материального мира.

18

Предисловие

Целиком соглашаясь с Московичи в этих его принци пиально важных и глубоких критических замечаниях от носительно сути психологии масс, отмечу еще раз ее глав ный недостаток. Он заключается в вышеуказанном чисто психологическом, внутрипсихическом детерминизме, от рывающем психику людей от их истории, социально-экономической основы их жизни, от всей их бесконечно разнообразной деятельности (изначально практической) и т.д. Такой детерминизм означает неоправданную психоло-газацию всего общества, различных групп людей и инди видов, а также изучающих их гуманитарно-общественных наук. Психологизм не учитывает того, что психика не су ществует сама по себе. Она всегда есть важнейшее качество людей (и животных) во всем бесконечном многообразии их жизни. Человек и его психика - это не две системы, а од на единая система, в которой именно субъект объективно является основанием всех психических процессов, свойств и состояний, вообще всех видов своей активности (деятельности, общения, поведения и т.д.).

Следовательно, в нем и через него они взаимосвязаны и интегрированы воедино, поскольку асе суть неотъемле мые качества одного и того же субъекта. В этом - их су щественная общность (при всей их дифференцированности, противоречивости и даже относительной автономности).

Детерминация психической жизни субъекта (т.е. лю дей, человека на высшем уровне активности, целостности и т.д.) осуществляется как формирующийся, не заданный изначально процесс непрерывного взаимодействия внеш них и внутренних условий. Все внешние причины, влия ния, обстоятельства и т.д. действуют не прямо и не непос редственно, а только через внутренние условия, составляющие основание развития (в данном случае - су бъекта). Этот известный принцип детерминизма разрабо тан С.Л.Рубинштейном, его учениками и последователями. При таком подходе учитывается вся система детерминант, составляющая процесс саморазвития субъекта: социально-экономические, исторические, собственно психологические и многие другие факторы. Здесь особенно важно подчерк нуть, что вопреки фрейдизму в процессе исторического ра звития общества и индивидуального жизненного пути ка ждого человека изначально история определяет психологию людей (а не наоборот). По мере своего станов ления и развития человек с его психикой все более актив но участвует в определении и самоопределении своей жиз-19

Век толп

ни и окружающей действительности. Психика людей вхо дит во всю эту сложнейшую систему детерминации как один из ее ведущих уровней.

Следовательно, необходимо избегать обеих крайнос тей: во-первых, психологизма (т.е. превращения психоло гии в науку наук по отношению к социологии, истории и т.д.) и, во-вторых, игнорирования или недооценки психо логии. Тогда дальнейшая разработка психологии толп, во обще наук о массовом обществе будет более перспективной. В частности, реальной станет возможность систематически изучать часто игнорируемый психологизмом комплекс причин, по которым один и тот же вождь на определенном этапе исторического развития общества может иметь не только страстных, иногда даже фанатичных поклонников и сторонников, но и нередко яростных противников. Такой раскол общества (например, на "красных" и "белых" в России) особенно важен в данной связи, поскольку он оз начает, что в одной и той же стране в один и тот же пери од времени часть "толпы" обожествляет своего лидера, а другая люто ненавидит. Эта противоположная направлен ность психических сил внутри масс по отношению к од ному и тому же вождю ("отцу") требует дополнительного, более сложного и комплексного анализа. Но уже то ценное и перспективное, что изящно сделал в своей монографии Московичи, бесспорно, поможет российским читателям этой книги существенно продвинуться вперед в осмысле нии и разработке одной из актуальнейших проблем XX в., которая очень долго у нас недооценивалось или даже игно рировалось.

А. В. Брушлинский

Предисловие прусскому изданию

Предисловие к русскому изданию

Для меня большая честь выход в свет перевода моей ра боты, написанной несколько лет назад и посвященной одному из значительных явлений нашего времени. Многие люди не придают различию между индивидуальной психоло гией и психологией коллективной того значения, которое ему должно было бы придаваться. Некоторые отрицали самостоя тельность коллективной психологии из-за того, что она не является биологической наукой. Другие пытались свести ее механизмы к механизмам индивидуальной психологии. Тре тьи, и их большинство, в качестве аргумента вспоминали ее политическое применение, осуществлявшееся с начала этого века, причем тоталитарными партиями. Это означает, что коллективная психология, или психология масс имеет прош лое, от которого мы не можем абстрагироваться.

Однако обратимся к настоящему. Очевидно, что одной из примечательных черт нынешней психологии является ее пос тулат: психические явления это явления индивидуальные. Личность, или отдельный индивид сохраняет статус преиму щественного объекта научного изучения. Но, странное дело, индивидам вместе взятым, образующим группу, обладающим общими представлениями и убеждениями, в таком статусе отказывают.

Между тем, это приводит нас к следующему парадоксу. Мы фактически все дальше и дальше разрабатываем психоло гию индивида. Но, однако, в world [мире - англ.*, как хорошо говорят американцы, творится и используется на практике как раз психология масс. Я даже склонен утверждать, что мы сегодня присутствуем при глобализации масс, при создании массы мирового масштаба. Прежде всего это создание все ра сширяющихся наднациональных сообществ с гигантскими ядрами городов и рынками в миллионы человек, которых по буждают жить и потреблять однотипным образом. Затем, расцвет электронных и телевизионных сетей, которые с одной стороны, связывают между собой людей, находящихся на ог ромных расстояниях друг от друга, а с другой стороны, про никают в самые недра частной жизни каждого. И бурное раз витие систем мультимедиа до предела ускорит этот процесс. Наконец, политика в отношении этих огромных сообществ, успех которой зависит от систем мультимедиа, теперь еще больше, чем в прошлом становится массовой политикой.

21

Век толп

Культ личности, хотя его так и не называют, из исключения становится правилом, а ослабление партий почти повсюду только укрепляет могущество лидеров. Положение лидеров в условиях демократии незавидно. Однако стремление к власти

явление самое распространенное в обществе и кандидатов всегда будет в избытке.

Ограничусь напоминанием о том, что темой этой книги стал переход от психологии индивидов к психологии масс. А также и в особенности сознательное и целенаправленное фор мирование масс. Оборотной стороной глобализации масс выс тупает ограничение существования индивида и его солидари зации с другими. Если смотреть непредвзято на этнические войны, насилие в городах, расовые предрассудки, их движу щей силой нужно признать психологию масс. А точнее ту психологию, какой она предстает перед нами сегодня. Она исторична, в книге я настаиваю на этом, поскольку история не совершается ни без нее, ни наперекор ей. Одним словом, психология масс и есть история в процессе ее совершения. Порой неосознанного, но не слепого.

Иногда меня спрашивают, внесли ли русские свой вклад в эту психологию. Без сомнения, можно назвать имя Вехте-рева. По правде говоря, я мало о нем знаю. А вот "Войну и мир" вспомнить необходимо. Ее последние триста страниц представляют собой пламенную речь, утверждающую коллек тивную психологию, а весь роман ее выражение. Противо положность, обнаруженная Львом Толстым между Кутузо вым и Наполеоном, предвосхищает различие между лидером типа Моисея и тотемическим лидером, которое я пытаюсь по казать в своей книге. Я впрочем уверен, что значимость яв лений такого рода не ускользнула от внимания великих рус ских писателей и философов.

Неслучайно, что о психологии масс судят так, как если бы речь шла об астрологии, несмотря на то, что самые выда ющиеся мыслители и классики психологии занимались ею. Я полагаю, это оттого, что она недоступна экспериментальной верификации или математическому выражению. Но можно также перевернуть это утверждение, заявив, что ее положе ния и не пытались верифицировать или придавать им мате матическое выражение именно для того, чтобы закрепить та бу. Пренебрежительный смысловой оттенок, который приобрела вокабула "психология масс", обнаруживает страх перед ней и, в конечном счете, перед людьми, солидарными с обществом.

Заинтересовать этой наукой, побудить исследователей к изучению ее феноменов, снять табу, которым одни пользуют-22

Предисловие прусскому изданию

ел, и которое других лишает возможности понимания вот что было целью этой книги. Я хотел бы достичь ее, но уве ренности у меня нет. Это, конечно, вовсе не снижает ни ва жности проблем, поднимаемых этой дисциплиной, ни ценно сти решений, предлагаемых ею. По крайней мере до того момента, пока не появится новое поколение исследователей, которое и в научном и в социальном смыслах будет лучше подготовлено для того, чтобы снова рисковать и предлагать новые решения. Я желал бы наступления этого как можно раньше для того, чтобы будущее демократии и человеческого общества, зависящего от нее, оказалось в более сильных и надежных руках.

Серж Московши

Век толп.

ВВЕДЕНИЕ

Идея написать о психологии масс посетила меня, ког да я осознал очевидность факта, затмевающего, хорошо это или плохо, все остальное. Дело в том, что в начале этого века можно было с уверенностью говорить о победе масс; в конце мы полностью оказываемся в плену вождей. Соци альные потрясения, всколыхнувшие поочередно почти все страны мира, открыли дорогу режимам, во главе которых встали вожди из числа авторитетов. Какой-нибудь Мао, Сталин, Муссолини, Тито, Деру или Кастро, а также изря дное число их соперников осуществляли и осуществляют абсолютное господство над своим народом, и тот в свою очередь преданно им поклоняется. Теперь перейдем от на ций к общественным образованиям других уровней: пар тиям, церквям, сектам или направлениям мысли и понаб людаем, что же происходит в них. Тело общества пронизывает повсюду одно и то же явление, которому, по хоже, ничто не противодействует.

Побеждают революции, один за другим возникают новые режимы, устои прошлого рассыпаются в прах, ос тается неизменным лишь стремительное возвышение вождей. Они, разумеется, всегда играли какую-то роль в истории, но никогда ранее она не была столь решаю щей, никогда потребность в вождях не была такой ост рой. Сразу возникает вопрос: совместимо ли такое стре мительное восхождение с принципом равенства (основой всякого правления в цивилизованных странах), со все общим прогрессом военных сил и культуры, с распрост ранением научных знаний? Неужели оно является неиз бежным следствием всех тех особенностей современного общества, с которыми оно, казалось бы, несовместимо? Ведь поначалу, когда большинство захватывает власть, она временно переходит в руки меньшинства, но только до того момента, пока один человек не отнимет ее у всех остальных. Этот исключительный человек теперь воп лощает собой закон. Он обладает властью направлять массы людей на героические сражения, на гигантские стройки. А они открыто приносят ему в жертву свои ин тересы и нужды, вплоть до собственной жизни. По при-24

Введение

калу вождя толпа его приверженцев беспрекословно идет на преступления, потрясающие воображение, совершает бесчисленные разрушения.

Такая власть не может осуществиться, не лишив лю дей ответственности и свободы. Более того, она требует их искренней вовлеченности. Хотя нам не привыкать к таким парадоксальным эффектам и их накопление даже притуп ляет нашу впечатлительность, тем не менее они продол жают нас удивлять, а порой шокировать, заставляя ду мать, что мы сами становимся их причиной.

Мы полагали, даже считали аксиомой, что едино личное господство наконец изживет себя и о нем будут знать только понаслышке. Оно должно было бы стать какой-то диковиной, как культ героев или охота на ведьм, о которых пишут в старинных книгах. Кажется, трудно сказать что-то новое на эту старую тему. Но, не внося никаких новаций, мы довели до предела совер шенства то, что в иные времена с их тиранами и Цеза рями начиналось в зародыше. Мы создали модель и превратили опытный образец в систему. Давайте приз наем, что, пронизывая многообразие культур, обществ и групп, поддерживаемая ими, установилась однотипная система власти, в которой утверждает себя личность - власть вождей. Leader по-английски, Lider massimo, presidente или caudillo по-испански, duce по-итальянски, Fuhrer по-немецки: название вождя не так уж важно. Оно описывает всякий раз одну и ту же ре альность, и каждое из этих слов точно соответствует предмету. Без сомнения, не все ли равно, жить под властью какого-нибудь Муссолини или Гитлера, Тито или Сталина, Кастро или Пиночета или же следовать за Ганди или Мао. Каждая ситуация уникальна по своей природе и отличается от других своим конкретным воп лощением, как любой ребенок отличается от своих бра тьев и сестер. И все же в каждом случае проявляется какое-то новое качество политики, некая культурная самобытность, и эта самобытность до сих пор осталась необъясненной как по части ее интенсивности, так и ра змаха. Ведь, пожалуй, напрасно было искать аналогии ей в прошлом.

Такая относительная новизна является первым пунктом. А вот второй. Историки и социологи учат нас выявлять скрытые и безличные причины, действующие за фасадом событий и поведения людей. Они объясняют их власть объективными законами экономики и техни-25

Век толп

км. За блеском так называемых великих людей они зас тавляют нас увидеть труд народа, работу промышленни ков и финансистов. Они предостерегают нас против ми фа о герое, об этой провиденциальной личности, появления которой было бы достаточно, чтобы изменить ход истории. Однако что же происходит? Стоит нам пе ревести взгляд с их книг на подмостки исторической драмы, мы увидим, что этот миф продолжает с успехом разыгрываться. Он возрождается из пепла в строгом ри туале церемоний, в парадах и речах. Толпы участвуют в гигантских инсценировках на стадионах или около мав золеев, которые оставляют далеко позади себя чествова ния римских или китайских императоров. Эти спектак ли, как подсказывает здравый смысл, суть иллюзии, даже если в них участвует весь мир, наблюдая за проис ходящим на телевизионных или киноэкранах. Но так же, как и весь мир, я верю в то, что вижу. Этот захва тывающий ритуал, эта грандиозная инсценировка, ста вшие составной частью пашен цивилизации, как цирко вые зрелища стали частью римской цивилизации, отвечают своему назначению. Они важны для ее психо логии и для ее выживания. Поскольку все, что бы ни происходило на подмостках истории, имеет причину в личности, приписывается необыкновенным подвигам и качествам великого человека: триумф революций, прог ресс науки, перепады производства, а также выпадение дождей и излечение больных, героизм солдат и вдохно вение в искусстве. Социальные феномены и историчес кие тенденции также объясняют субъективными зако нами гения - таков был случай Сталина и Мао, - оплакивая при этом бедность языка и скудость превос ходных степеней, не позволяющих выразить его вели чие.

В большинстве случаев то, что я только что привел, вещи отнюдь не исключительные, вожди наделяются чрез вычайной миссией. Они слывут долгожданными мессиями, пришедшими вести свой народ к земле обетованной. И, не смотря на предостережения некоторых светлых умов, мас са видит себя в них, узнает и как бы обобщает в них себя. Она их боготворит и прославляет подобно сверхчеловекам, наделенным всемогуществом и всеведением, которые уме ют служить людям, владычествуя над ними. Плененная и напуганная, масса превращает этих новоявленных Зара-тустр в полубогов, все суждения которых непреложны, все действия справедливы, все речи истинны. Их могущество,

26

Введение

родившееся поначалу под давлением обстоятельств, затем для удобства видоизмененное, принимает в конце концов вид системы. Эта система работает автоматически и униве рсально. Таким образом, в недрах большого общества само собой формируется сообщество авторитетных (харизматических, если угодно) вождей, малое, но более энергичное и волевое. И ему не составляет никакого труда управлять миром без его ведома.

Из-за своего размаха этот феномен застал врасплох большинство теорий и наук об обществе. Мыслители не поверили своим глазам, когда он впервые обнаружил се бя в Европе, а точнее, в Италии и в России. Одни восп риняли его как болезненное расстройство человеческого разума, другие - как временное отклонение от обычно го хода вещей. В нем главным образом видели необхо димое средство сохранения общественного порядка в ка питалистическом мире или рождения нового порядка в мире социалистическом. Это, как полагали, своего рода катализатор, поскольку диктатура слывет такой формой правления, при которой "изменение имеет больше всего возможностей произойти легко и быстро" (Платон). Ко нечно, нет ни диктатуры, ни диктатора, именуется ли он Мао Цзе Дунем или Пол Потом, без злоупотреблений и преступлений. При этом спешат добавить, что речь идет о недоразумениях, досадных случайностях, кото рые долгое время служили и будут служить делу прог ресса и свободы народов.

За эту животрепещущую тему, тему власти вождей взялась одна - единственная наука, которая, собствен но, с самого начала и была создана специально для изу чения этого предмета, - психология масс или толп. Она предвидела их взлет, когда никто еще об этом и не по мышлял. Сама того не желая, она обеспечила практиче ским и интеллектуальным инструментарием подъем их могущества, а однажды победоносно противостояла ему. В этом могуществе и его проявлениях она увидела одну из черт современного общества, признак новой жизни человечества. Меня удивляет, что даже теперь считают возможным игнорировать ее теоретические построения и вообще без них обходиться. Между тем, они должны быть оценены, так как именно они позволили выявить и описать то, что другие науки упустили - некую реаль-27

Век толп.

Насть, которую они продолжают не замечать, считая еа непостижимой. Мы же на протяжении всей этой книги будем убеждаться в ее значимости. Я без малейшего ко лебания могу утверждать, что психология масс наравне с политической экономией является одной из двух наук о человеке, идеи которых составили историю. Я имею в виду, что они совершенно конкретно указали на собы тия нашей эпохи. По сравнению с ними социология, ан тропология или лингвистика остаются науками, которые история получила готовыми.

С точки зрения этой психологии экономические или технические факторы, несомненно, содействуют обретению вождями их могущества. Но есть одно магическое слово, обозначающее ту самую единственную действительную причину: это слово "толпа", или еще лучше "масса". Его часто упоминают в разговорах еще со времен Французской революции. Однако нужно было дождаться двадцатого ве ка, чтобы уяснить его смысл и придать ему научное значе ние. Ведь масса - это временная совокупность равных, анонимных и схожих между собой людей, в недрах кото рой идеи и эмоции каждого имеют тенденцию выражаться спонтанно.

Толпа, масса - это социальное животное, сорвавшееся с цепи. Моральные запреты сметаются вместе с подчине нием рассудку. Социальная иерархия ослабляет свое влия ние. Стираются различия между людьми, и люди выплес кивают, зачастую в жестоких действиях, свои страсти и грезы: от низменных до героических, от исступленного во сторга до мученичества. Беспрестанно кишащая людская масса в состоянии бурления - вот что такое толпа. Это неукротимая и слепая сила, которая в состоянии преодо леть любые препятствия, сдвинуть горы или уничтожить творения столетий.

Разрыв социальных связей, быстрота передачи инфо рмации, беспрерывная миграция населения, ускоренный и раздражающий ритм городской жизни создают и разру шают человеческие сообщества. Будучи разрозненными, они воссоздаются в форме непостоянных и разрастающих ся толп. Это явление приобретает невиданный прежде раз мах, из чего следует его принципиальная историческая но визна. Именно поэтому в цивилизациях, где толпы играют ведущую роль, человек утрачивает смысл существования так же, как и чувство "Я". Он ощущает себя чуждым в скоплении других людей, с которыми он вступает лишь в механические и безличные отношения. Отсюда и неуве-28

Введение

ренность, и тревога у каждого человека, чувствующего се бя игрушкой враждебных и неведомых сил. Отсюда же его поиск идеала или веры, его потребность в каком-то образ це, который бы ему позволил восстановить ту целостность, которой он жаждет. Эта, по выражению Фрейда, "психологическая нищета масс" достигает всемирных масштабов. Она и составляет фон, на котором авторитет ные, или харизматические, вожди, обладая призванием объединять, заново творят мощные общественные связи. Они предлагают образец и идеал, ответ на вопрос: кто де лает так, чтобы жизнь стоила того, чтобы жить? Вопрос в высшей степени политический в то время, когда уже ми новало унитарное видение природы, время, когда ни одна модель ни в обществе, ни в исчезающих религиях не мо жет обеспечить приемлемого смысла простого факта су ществования.

Подытожим: рождение любой формы коллективной жизни всегда совпадало с появлением на свет нового че ловеческого типа. И напротив, закат какой-либо из этих форм всегда сопровождается исчезновением опреде ленного типа людей. Мы существуем в эпоху массовых обществ и человека-массы. С обычными качествами, присущими всем тем, кто руководит людьми и коорди нирует их действия, вожди должны сочетать магические свойства пророка, заставляющие восхищаться каждым их шагом и пробуждать энтузиазм. Массы можно было бы сравнить с шаткой грудой кирпича, сложенной без специальной кладки и раствора, которая, будучи ли шенной цементирующего вещества, может рухнуть от порыва ветра. Давая каждому человеку ощущение лич ной связи, вынуждая его разделять общую идею, одно и то же мировоззрение, лидер предлагает ему своего рода эрзац общности, видимость непосредственной связи че ловека с человеком. Достаточно нескольких броских об разов, одной или двух формул, ласкающих слух и дохо дящих до сердца, или напоминания о великой коллективной вере и есть цемент, связывающий людей и поддерживающий целостность массового сооружения. Грандиозные церемонии, беспрестанные собрания, де монстрации силы или веры, проекты будущего, одобря емые всеми, и т.д. - всякое торжественное выражение объединения сил и подчинения коллективной воле тво рит драматическую атмосферу экзальтации.

Выделяясь на фоне людской массы, которая расточает ему всяческие хвалы и курит фимиам, вождь зачаровывает

29

Век толп.

ее своим образом, обольщает словом, подавляет, опутывая страхом. В глазах такого раздробленного людского мно жества индивидов он является массой, ставшей человеком. Он дает ей свое имя, свое лицо и свою активную волю.

Наполеон великолепно умел производить такое впе чатление на солдат французской революционной армии. А Сталину удалось воплотить для коммунистов всего мира то, что Мишле называл "согласием народа, в одном. человеке". И один, и другой были убеждены в безграни чном благоговении множества людей, которым они взя лись служить образцом. Превращение многочисленной толпы в единое существо придает вождю притягатель ность сколь зримую, столь и необъяснимую. Результа том этого особого сплава становится единое целое - обаятельный персонаж, который пленяет и увлекает, стоит только лидеру заговорить или начать действовать. Воплощенное искусство достижения таких целей затра гивает прежде всего чувствительные струны сердца, за тем моменты веры и, наконец, взывает к чаяниям. Во зможности разума играют в этом лишь вспомогательную роль. И, если вглядеться, в наших массовых обществах такое искусство возбуждения толп политика есть не что иное, как религия, вновь обретшая почву под нога ми.

Итак, в отношении психологии толп речь идет о выя снении причин неразрывной связи вождя с народом, прев ращения народа в тень вождя. Очевидно то, что их связы вает, - это власть. Народ ее завоевал и удерживает. Вождь же ее домогается с той же алчностью, с какой ве рующий жаждет жизни после смерти. По правде говоря, борьба, которую он ведет за ее захват, начинается в лояль ном духе. Он хочет упразднить несправедливости прошло го, найти пути излечения расточительной и неэффективной экономики, обеспечить обездоленным благосостояние, без которого жизнь убога, и тем самым утвердить авторитет нации. С выходом из кризисного военного или революци онного периода эта программа требует переориентирования на эффективность, на управление в духе общественной пользы.

Обычно полагают, что хаос там, где царит анархия в прямом смысле этого слова: в отсутствии всякого автори тета, будь то авторитет личности или партии. Это заблуж-30

Введение

Денис, и под его прикрытием руководитель, каков бы он ни был, может укреплять свою власть за счет соперников, наводя порядок в учреждениях и на производстве. Эти ус пехи позволяют ему сплотить массы, втянуть их в борьбу и требовать от них необходимых жертв.

Первая жертва состоит в отказе от контроля за влас тью и того удовлетворения, которое дает свобода, для того, чтобы его сторонники и соратники могли бы лучше управ лять и были более управляемыми благодаря максимально сокращенным и ускоренным управленческим ходам. Так, прибегая к защитным ударам, и форсируется захват влас ти. А народ от избытка доверия допускает и узаконивает противоестественные приемы надсмотра, подозрение и гнет. И это происходит во многих сферах: начинается с принятия принципов, а заканчивается их фальсификаци ей. Исторические труды свидетельствуют что все, поначалу казавшееся лишь уступкой обстоятельствам, заканчивает ся неизменно сдачей позиций - законодательными ассам блеями при Наполеоне, советами при Сталине,.

Все эти уловки, конечно, имеют свою аранжировку в соответствии с фигурой вождя и идеями, которые вознесли его на вершину. Ведь без таких идей это мечи из картона, а власть лишь мимолетная вспышка. Любые выборы, лю бые повседневные дела, работа, любовь, поиск истины, чтение газеты и т.д. становятся плебисцитом по его имени. Ведь его влияние, было ли оно получено с согласия масс или вырвано в результате переворота, основывается на все общем одобрении, то есть принимает вид демократии. Не будем забывать, что даже Гитлер и Муссолини стали гла вами государства в результате законных выборов, которые они впоследствии превратили в государственные переворо ты. Короче говоря, во всех этих случаях социальная ана рхия изгоняется для того, чтобы надежнее внедрить наси лие и зависимость.

То, что на Востоке называется культом личности, а на Западе персонализацией власти, несмотря на их огромные различия, является всего лишь двумя крайними варианта ми одного и того же. Народ каждодневно отказывается от бремени самостоятельности, подтверждая это при очеред ном опросе и на проводимых выборах. Завоевание лидером права действовать самостоятельно не менее каждодневно и никогда не приобретается окончательно. "Вожди толп", как их называл Ле Бон, обычно проделывают такой обмен и побуждают принять эти отношения с энтузиазмом. В

Дек толп

этом они буквально следуют принципу политического об щества, а именно - масса царит, но не правит.

Существует какая-то мистерия масс. Правда, наша любознательность охлаждается скромными достижения ми современной общественной мысли. Но зато чтение произведений классиков ее пробуждает. Сколько бы ни умалчивали ее, сколько бы ее ни искажали, или даже забывали о ней, невозможно ее совершенно проигнори ровать, тем более уничтожить. Советский философ Зи новьев еще недавно писал в своем труде "Без иллюзий"'. "В целом эти феномены психологии масс ускользают от историков, которые принимают их за вторичные элементы, не оставляющие никакого видимого следа. А на самом деле их роль огромна". Лучше и лаконичнее не скажешь. Психология толпы родилась, когда ее пионе ры задались вопросами, которые в общем-то у всех на устах: каким образом вожди оказывают такое влияние на массы? Неужели человек-масса вылеплен из другого теста, чем человек-индивидуум? Есть ли у индивидуума потребность в вожде? Почему, наконец, именно наш век - это век толп? Успех ответов на эти вопросы был оше ломляющим настолько, что сегодня даже трудно себе представить. Влияние этой психологии широко распрос транилось на политику, философию и даже литературу, и ее развитие продолжалось. Разумеется, она воспользо валась уже известными фактами, идеями, ранее эксплу атировавшимися поэтами, философами и мыслителями в сфере политики. Но она их преподнесла в новом свете, сняла тайный покров с удивительных сторон человечес кой натуры. В ее наблюдениях очертания массового об щества вырисовывались именно такими, какими мы их знаем сегодня, в завершенном виде. Именно в тот мо мент, когда такое общество, быть может, уже клонится к закату.

Я не стал бы излишне распространяться о значимости изучения работ, которые Ле Бон, Тард и Фрейд, все три первопроходца этой науки, посвятили разгадке тайны. Между тем, как и другие, я не так уж много знал о них, взявшись писать эту книгу. Поначалу я их изучал как ученый-антиквар, пытаясь уточнить, воссоздать их истоки и датировать те обстоятельства, в которых каждый из ав торов их создавал. Стряхивая пыль, покрывшую большую

32

Введение

часть этих трудов, особенно принадлежащих Ле Бону и Тарду, я пытался возместить упущенное, заполнить лаку ну в наших знаниях. Но по мере продвижения своей рабо ты я понял, что шел ложным путем, следуя общепринято му мнению. Мне стало казаться, что эти работы не просто руины какого-то сооружения, плохо выдержавшего испы тание временем, реликвии, которым есть смысл предпо честь самые недавние тексты, как говорится, на пике про гресса.

По правде говоря, вот уже почти столетие ограничи ваются их повторением и пространным пересказом более отточенным, менее сырым, пожалуй, даже несколько более лицемерным языком. Было, разумеется, некоторое прод вижение за это время, предложены иные направления, но это сделано именно в тех рамках, которые ясно очертили данные работы. Я мог констатировать совершенно очевид ную общность вопросов и ответов психологии масс, глубо кую внутреннюю связь в этом смысле между работами. Это и обязывает трактовать их вместе, понимать каждую из них, имея в виду другие. Исходя из этого, я приступил к ним одновременно как путешественник, который, попав в незнакомое место, посещает дом за домом, обследует улицу за улицей, чтобы внезапно обнаружить, что он осмотрел город, построенный по некоему плану, и охватывает этот план одним взглядом.

Эта книга и есть план науки о толпах, к которому я пришел в поисках связи, существующей между отдельны ми частями, разработанными тем или иным автором. Пре жде всего я спросил себя, какой будет его классическая архитектура и из каких научных материалов его построи ли. Затем я занялся тем, что называется рациональной ре конструкцией каждой из теорий, чтобы выявить достиже ния каждого автора по проблемам, оставшихся нерешенными его предшественниками. Эти достижения позволили создать целостную систему - парадигму, ис пользуя модное слово, - которую можно принимать или нет, но сила которой в самом ее существовании.

Несомненно, для того чтобы благополучно проделать эту реконструкцию, которая всегда является своего рода изобретением, я упростил базовые принципы. Я также до вел до логического конца суждения каждого автора и при дал связям между этими суждениями гораздо большую си лу сцепления, чем она у них была. От начала и до конца я придерживался установки исследователя, который задался целью сделать психологию масс аналитической наукой

33

Век толп

(чего еще никто не пытался сделать и что затрудняется самим характером данных!) подобно тому, как это решает ся в механике или экономике, науке в полной мере анали тической. Другими словами, сохранив от начала и до кон ца то же самое содержание, я прояснил структуру и тем самым систему объяснений; так обрезают мясо, оставляя скелет. Я был вынужден поступать таким образом еще и потому, что труды Ле Бона, Тарда и Фрейда, посвященные психологии масс, в общем незавершенные, содержат пов торы и существенные различия. Ни один из этих авторов не довел до конца свои планы, либо из-за сложности зада чи, либо просто не успев. Итак, читатель должен подгото виться к тому, что найдет здесь меньше идей, чем эти ав торы заложили в построение созданной ими науки и каждый в отдельности, и все вместе.

Теперь я подошел к последнему пункту, к которому должен был обратиться: позиция автора. Воссоздание системы психологии масс, несмотря на богатство мате риала, не представляется мне легкой задачей. На каж дом шагу открывается, мягко говоря, не слишком лест ная картина общественной жизни с ее лидерами и массами. Здесь неизбежно обнаруживаются все те чер ты, которые делают власть невыносимой: пренебрежение разумом, изощренная жестокость и деспотизм. В неменьшей степени приводит в уныние облик толп, жаж дущих повиновения, становящихся жертвой собствен ных импульсивных действий и по природе своей лишенных сознания. Кроме того, эта наука оставляет в стороне от выдвигаемых ею гипотез хорошо знакомые нам экономические, исторические и технические фак торы, определяющие содержание власти и объясняющие эволюцию обществ. Каковы бы ни были их политичес кие позиции, авторы психологии толпы настаивают на примате психики в коллективной жизни. Они подверга ют критике господствующие теории от Дюркгейма до Маркса, поскольку те пренебрегают аффективными и бессознательными силами. Это их ахиллесова пята, ког да они пытаются перейти от мира идей к миру реально сти. Более того, на старый вопрос, хорош человек или плох, они отвечают, что человек в толпе скорее плох, как если бы они это определенно знали. Надо полагать, для того чтобы избежать ловушек слишком сильных

34

Введение

оценок и показаться здравым, наилучшее средство - последовать максиме философа Брэдли: "Когда что-то плохо, то надо хорошо представлять себе худшее". И во всяком случае не строить никаких иллюзий. Ведь прия тная неожиданность заведомо лучше определенного ра зочарования

Это все далеко, как вы догадываетесь, от обычного по чтения к науке, вдохновленной просветительской филосо фией, подразумевающей, что любая сегодняшняя драма завершится happy end в будущем. И даже основательно поразмыслив над фундаментальными положениями психо логии толпы, я в большом затруднении - как их понять. Если точнее, во мне поднялся внутренний протест против ее взгляда на человека и общество, слишком сильно расхо дящегося с теми убеждениями, которых я придерживался во многих своих книгах. Мне трудно привыкнуть к ее то нальности, которую можно проиллюстрировать названием одного из романсов Шуберта "Тише, все тише". Разумеет ся, я допускаю, что надо бы избегать идеализации челове ка и общества. Допускаю, что полезно разрушать фабрики иллюзий, если принять во внимание наш недавний исто рический опыт. Однако мне кажется трудным отрицать в идеалах демократии и свободы некоторую необходимость и даже общественную силу. Именно поэтому всегда находи лись люди, борющиеся за их восторжествование и за изме нение того положения вещей, которое в силу своей устой чивости, кажется, стало нашим роком: наверху вожаки, внизу ведомые.

Вот в этом и состоит истинная сложность: чем больше изучают психологию толп, тем более очевидным становится, что ее сила как раз в отказе от рассмотре ния человека сквозь призму обычной морали, в ее нас тойчивом повторении, с учетом того, каковы мы на са мом деле, того, что наши идеалы еще очень долго останутся недостижимыми. Можно, конечно, попенять этим первопроходцам за подобную точку зрения. Можно даже ее отвергать из-за ее консервативного характера, не оставляющего места таинственности. Но это означало бы признать их посредственностями, которые не видели дальше пределов своего социального класса и своей эпо хи. Между тем важно понять, что их теории родились из размышлений по поводу либеральной демократии, поборниками которой они были, а также по поводу того, какой оборот приняли революции в нашем веке, свиде-35

Век толп

телами чему они были сами. И их размышления обра щаются к вечному здравому смыслу, который всегда в ходу и у хозяев мира, и у народа. Привлекательность психологии толп как раз и обусловлена ее непротиворе-чием здравому смыслу, так что она, по всей видимости, затрагивает неизменные тенденции человеческих об ществ

И все-таки больше всего смущает практика, то есть возможность успешного приложения их идей. Они выг лядят то элементарными, то более того, смешными. Но при всем том они получили в событиях недавнего прош лого почти абсолютное подтверждение, что подчеркива ют многие очень проницательные наблюдатели, в част ности немецкий социолог Адорно. Однако, каким образом такая полуправда могла убеждать, заставлять признать себя рычагом управления массами, - это все еще удивляет.

Этот успех заставляет признать ее причиной слишком многого в нашей цивилизации, чтобы мы могли позволить себе ее игнорировать. Психология толп владеет по крайней мере одним из ключей власти вождей в нашу эпоху. А за ниматься прожектерством по поводу демократии просто несерьезно, пока мы не попытаемся понять, как эта власть ее ограничивает или оттесняет. Такова программа этой книги: продвигаться возможно глубже к сердцевине нау ки, которая рассматривала нашу эпоху некомплиментарно, откровенно говорила о господстве одного человека над дру гим и раскрыла рецепты этого господства в массовом об ществе. Я не разделяю такого понимания Истории, я сом неваюсь в истинности этой науки, но я принимаю сам факт ее существования.

Итак, вот мой маршрут. В первой части я представ ляю причины появления науки о массах и темы, кото рые она рассматривает. Вторая и третья части посвяще ны ее изобретению Ле Боном, вначале описанию толп, потом вождя и, наконец, приемам управления. Прие мам, тиражируемым современной пропагандой и рекла мой. В четвертой и пятой частях я показываю, как Тард распространил это описание на целую совокупность форм социальной жизни и проанализировал влияние вождей на массы. Решающим вкладом остается его неи зменно актуальная теория массовой коммуникации. Продвижение на этом пути откроет неизвестную ранее грань наук о человеке во Франции. Наконец, в послед них четырех частях, я, исходя из многих набросков,

36

Введение

воссоздаю то объяснение, которое дал массовым феноме нам Фрейд. Являясь синтезом и увенчивая работы его предшественников, это объяснение исходит из новой то чки зрения, превращая их гипотезы в логическую сис тему. По правде говоря, это - единственное объясне ние, которым мы располагаем в данной психологии. И мы вполне можем считать его классическим.

Век толп.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НАУКА О МАССАХ

Глава первая ИНДИВИД И МАССА

Если бы вы попросили меня назвать наиболее значи тельное изобретение нашего времени, я бы, не колеблясь, от ветил: индивид. И по причине совершенно очевидной. С мо мента появления человеческого рода и до Возрождения горизонтом человека всегда было мы: его группа или его се мья, с которыми его связывали жесткие обязательства. Но, начиная с того момента, когда великие путешествия, торгов ля и наука выделили этот независимый атом человечества, эту монаду, наделенную собственными мыслями и чувствами, обладающую правами и свободами, человек разместился в перспективе я или я сам. Его ситуация вовсе не легка. Инди вид, достойный этого имени, должен вести себя согласно сво ему разуму, надо полагать, судить бесстрастно о людях и ве щах и действовать с полным сознанием дела. Он должен принимать чужое мнение только с достаточным на то основа нием, оценив его, взвесив все за и против с беспристрастнос тью ученого, не подчиняясь суждению авторитета или боль шинства людей. Итак, мы от каждого ожидаем, что он будет действовать рассудительно, руководствуясь сознанием и сво ими интересами будь он один или в обществе себе подобных.

Между тем наблюдение показывает, что это вовсе не так. Любой человек в какой-то момент пассивно подчиняется ре шениям своих начальников, вышестоящих лиц. Он без раз мышления принимает мнения своих друзей, соседей или сво ей партии. Он принимает установки, манеру говорить и вкусы своего окружения. Даже еще серьезнее, с того момен та, как человек примыкает к группе, поглощается массой, он становится способным на крайние формы насилия или пани ки, энтузиазма или жестокости. Он совершает действия, ко торые осуждает его совесть и которые противоречат его инте-Наука о массах

ресам. В этих условиях все происходит так, как если бы че ловек совершенно переменился и стал другим. Вот ведь зага дка, с которой мы сталкиваемся постоянно и которая не пе рестает нас изумлять. Английский психолог Бартлетт в одной классической работе очень точно замечает по поводу человека государства:

"Великая тайна всякого поведения - это общественное по ведение. Я вынужден был им заниматься всю свою жизнь, но я не претендовал бы на то, что понимаю его. У меня сложилось вмитление, lulu) я проник насквозь в глубину человеческого су щества, но, однако, ни в малейшей степени не осмелился бы утверждать ничего о том, как он поведет себя в группе'."

Откуда такое сомнение? Почему же невозможно предска зать поведение друга или близкого человека, когда он будет находиться на совещании специалистов, на партийном собра нии, в суде присяжных или в толпе? На этот вопрос всегда отвечают следующим образом: потому, что в социальной си туации люди ведут себя недобросовестно, не обнаруживают своих лучших качеств. Даже напротив! И речи не идет о том, чтобы добавить нечто друг другу, взаимно усовершенство ваться, нет, их достоинства имеют тенденцию убывать и при ходить в упадок. В самом деле, уровень человеческой общнос ти стремится к низшему уровню ее членов. Тем самым все могут принимать участие в совместных действиях и чувство вать себя на равной ноге. Таким образом, нет оснований гово рить, что действия и мысли сводятся к "среднему", они ско рее на нижней отметке. Закон множества мог бы именоваться законом посредственности: то, что является общим для всех, измеряется аршином тех, кто обладает меньшим. Короче го воря, в сообществе первые становятся последними.

Никакого труда не составило бы выстроить обширную антологию, доказывающую, что эта концепция распространя ется на все народы. Так, Солон утверждал, что один отдельно взятый афинянин-это хитрая лисица, но когда афиняне соби раются на народные собрания в Пниксе', уже имеешь дело со стадом баранов. Фридрих Великий очень высоко ценил своих генералов, когда беседовал с каждым из них по отдельности. Но при этом говорил о них, что собранные на военный совет, они составляют не более, чем кучку имбецилов. Поэт Гриль-парцер утверждал: "Один в отдельности взятый человек до-' Пинке - холм в западной части древних Афин, напротив Акрополя, служивший местом народных собраний (прим. перев.)

39

Век толп

дельно умен и понятлив: люди, собранные вместе, превра щаются в дураков".

Немецкие поэты были не единственными, кто констати ровал этот факт. Задолго до них римляне придумали погово рку, которая имела большой успех: Senatores omnes from viri, senatus romanus mala bestia, сенаторы - мужи очень достой ные, римский сенат - это скверное животное. Так они опре деляли контраст вероятных достоинств каждого сенатора в отдельности и неблагоразумие, неосмотрительность и нравст венную уязвимость, запятнавшую совместные обсуждения в собрании, от которых зависели тогда мир или война в антич ном обществе. Возвращаясь к этой пословице, Альберт Эйнш тейн восклицает:

"Сколько бед такое положение вещей причиняет человечес тву! Оно является причиной войн, наводняющих землю скорбью, стонами и горечью*"

А итальянский философ Грамши, имевший богатый че ловеческий опыт и много размышлявший над природой масс, дал ей очень точную интерпретацию. Как он полагает, посло вица означает:

"Что толпа людей, ведомых их непосредственными инте ресами или ставших жертвой страсти, вспыхнувшей в ответ на сиюминутные впечатления, без какой-либо критики переда ваемые из уст в уста, эта толпа объединяется для того, чтобы принять вредное коллективное решение, соответствующее са мым что ни на есть звериным инстинктам. Это верное и реа листическое наблюдение, если только оно относится к случай ным толпам, которые собираются как "толпа во время ливня под навесом", состоящая из людей, не несущих никакой ответ ственности перед другими людьми или группами, либо связан ных с какой-то конкретной экономической реальностью - это деградация, которая аналогична личностному упадку*."

Эта интерпретация подчеркивает двойной аспект одного и того же упрямого и фундаментального факта: взятый в от дельности, каждый из нас в конечном счете разумен; взятые же вместе, в толпе, во время политического митинга, даже в кругу друзей, мы все готовы на самые последние сумасбродс тва.

Всякий раз, когда люди собираются вместе, в них скоро начинает обрисовываться и просматриваться толпа. Они пе-40

Наука о массаж

ремешиваются между собой, преображаются. Они приобрета ют некую общую сущность, которая подавляет их собствен ную; им внушается коллективная воля, которая заставляет умолкнуть их личную волю. Такое давление представляет со бой реальную угрозу, и многие люди ощущают себя уничто женными.

При встрече с таким материализованным, передвигаю щимся, кишащим общественным животным некоторые слег ка отступают, прежде чем броситься туда с головой, другие испытывают настоящую фобию. Все эти реакции характери зуют влияние толпы, психологические отклики на нее, а че рез них и те, уже рассмотренные, эффекты, которые ей при писывают. Мопассан описал их с такой поразительной точностью, на которую способны немногие ученые:

"Впрочем, - пишет он, - я еще и по другой причине испы тываю отвращение к толпам. Я не могу ни войти в театр, ни присутствовать на каком-то публичном празднестве. Я тот час начинаю ощущать какую-то странную нестерпимую дур ноту, ужасную нервозность, как если бы я изо всех сил боролся с каким-то непреодолимым и загадочным воздействием. И я на самом деле борюсь с этой душой толпы, которая пытается проникнуть в меня. Сколько раз я говорил, что разум об-гагора-живается и возвышается, когда мы существуем в одиночку, и что он угмтается и принижается, когда мы перемешиваемся с другими людьми. Эти связи, эти общеизвестные идеи, все, о чем говорят, что мы вынуждены слушать, слышать и отвечать, действует на способность мыслить. Приливы и отливы идей движутся из головы в голову, из дома в дом, с улицы на улицу, из города в город, от народа к народу, и устанавливается ка кой-то уровень, средняя величина ума для целой многочисленной массы людей. Качества разумной инициативы, свободной воли, благонравного размышления и даже понимания любого отпделъ-ного человека полностью исчезают с того момента, как инди видуум смешивается с массой людей*."

Несомненно, что мы здесь имеем дело с рядом предвзя тых идей Мопассана, с его предубеждением против толпы и его переоценкой индивида, не всегда обоснованной. Следовало бы даже сказать, рядом предвзятых идей его времени и его класса. Но описание связи между человеком и сообществом (или между художником и массой), которая устанавливается в трех его фразах: инстинктивный страх, тревожное ощуще ние непреодолимой утраты, наконец, гигантская круговерть загадочных, почти осязаемых, если не видимых воздействий, - все это кричащая правда.

41

Век июли.

А тенденция к обезличиванию умов, параличу инициа тивы, порабощению коллективной душой индивидуальной души - все это следствия погружения в толпу. Это не един ственные, но наиболее частые ощущения. Ужас, переживае мый Мопассаном, помогает ему определить две причины ис пытываемой дурноты: он полагает, что утрачивает способность владеть рассудком, собственные реакции кажутся ему чрезмерными и в эмоциональном плане доведенными до крайности. И он, таким образом, приходит к постановке тех же самых вопросов, которыми задаются ученые, размышля ющие над описанным явлением.

"Одно народное изречение гласит, - пишет он* - что толпа "не рассуждает". Однако почему же толпа не рассужда ет, в то время как каждый индивид из этой толпы, взятый в отдельности, рассуждает? Почему эта толпа стихийно совер шит то, чего не совершит ни одна из ее единиц? Почему эта толпа обладает непреодолимыми импульсами, хищными жела ниями, тупыми увлечениями, которых ничто не остановит и, охваченная одной и той же мыслью, мгновенно становящейся общей, невзирая, на сословия, мнения, убеждения, различные нра вы, набросится на человека, искалечит его, утопт беспричинно, почти что беспричинно, тогда как каждый, если бы он был один, рискуя жизнью, бросился бы спасать того, кого сейчас уби вает".

Эти строки, такие верные по тону и точные по мысли, не нуждаются в комментариях. Невозможно лучше сказать то, что так мастерски выразил писатель. Однако Мопассан в од ном пункте ошибается. Не одно только народное изречение отрицает разумность человеческих групп и сообществ. В под тверждение существования этих двух моделей, ему вторят философы, выражая расхожее мнение:

"Справедливые и глубокие идеи индивидуальны, - пишет Зиновьев?*. - Идеи ложные и поверхностные являются массо выми. Е массе своей народ ищет ослепления и сенсации."

Симона Вейль, французский философ, широко известная своим нравственным пафосом, поддерживает это мнение:

"В том, что касается способности мыслить, связь обрат ная: индивид превосходит сообщество настолько, насколько не что превосходит ничто, так как способность мыслить появля ется только в одном, предоставленном самому себе разуме, а общности не мыслят вовсе*."

Наука о массах

Эти тексты ясно демонстрируют, что вокруг основной идеи установилось полное согласие: группы и массы живут под влиянием сильных эмоций, чрезвычайных аффективных порывов. И тем более, что им изменяют разумные средства владения аффектами. Одиночный индивид, присутствующий в толпе, видит свою личность глубоко в этом смысле изме ненной. Он становится другим, не всегда, впрочем, это осоз навая. Именно "мы" говорит через его "Я".

Я так подробно остановился на этом, для того, чтобы сделать акценты на этих идеях. Дело в том, что, под предло гом их общеизвестности, зачастую проявляется тенденция скользить по поверхности. Доходит даже до их умалчивания, в то время как они являются основой целого ряда обществен ных отношений и актов.

Вот ведь какая проблема встает. Вначале есть только люди. Как же из этих социальных атомов получается коллек тивная совокупность? Каким образом каждый из них не только принимает, но выражает-как свое собственное мнение, которое пришло к нему извне? Ведь именно человек впитыва ет в себя, сам того не желая, движения и чувства, которые ему подсказываются. Он открыто учиняет разнузданные рас правы, причин и целей которых даже не ведает, оставаясь в полной уверенности, что он знает о них. Он даже склонен ви деть несуществующее и верит любой молве, слетающей с уст и достигающей его слуха, не удостоверившись как следует. Множество людей погрязают таким образом в социальном конформизме. За разумную истину, они принимают то, что в действительности является общим консенсусом.

Феноменом, ответственным за столь необычное превра щение, становится внушение или алияние. Речь идет о своего рода воздействии на сознание: какое-то приказание или соо бщение с убеждающей силой заставляют принять некую идею, эмоцию, действие, которые логически человек не имел ни малейшего разумного основания принимать. У людей поя вляется иллюзия, что они принимают решение сами, и они не отдают себе отчета в том, что стали объектом воздействия или внушения. Фрейд четко обозначил специфику этого феномена:

"Я хотел бы высказать мнение относительно различия между внушением и другими типами психического воздействия, такими, как отданный приказ, информирование или инструк ция; так вот, в случае внушения в голове другого человека вызы-43

Век толп.

воется какая-то идея, не проверенная с самого нашла, а при нятая в точности так, как если бы она стихийно сформирова лась в его голове*."

Соответственно, здесь еще и загадка производимого пере вертыша: каждый считает себя причиной того, чему он явля ется лишь следствием, голосом там, где он только эхо; у каж дого иллюзия, что он один обладает тем, что, по правде говоря, он делит с другими. А в конечном счете каждый раз дваивается и преображается. В присутствии других он стано вится совсем иным, чем когда он один. У него не одно и то же поведение на людях и в частной жизни.

Я хотел бы заключить этот обзор одной аналогией: вну шение или влияние - это в коллективном плане то, что в индивидуальном плане является неврозом. Оба предполагают:

уход от логического мышления, даже его избегание, и предпочтение алогичного мышления;

раскол рационального и иррационального в человеке,

его внутренней и внешней жизни. И в том и в другом случае наблюдается утрата связи с реальностью и потеря веры з себя. Соответственно, человек с готовностью подчиняется авторитету группы или вожака (который может быть терапевтом) и становится податли вым к приказаниям внушающего. Он находится в состоя нии войны с самим собой, войны, которая сталкивает его индивидуальное "Я" с его "Я" социальным. То, что он со вершает под влиянием сообщества, находится в полном противоречии с тем, каким он умеет быть рассудительным и нравственным, когда он наедине с самим собой и подчи няется своим собственным требованиям истины. Я продо лжаю аналогию. Так же, как это влияние может охватить и поглотить человека, вплоть до его растворения в такой недифференцированной массе, где он представляет собой не более, чем набор имитаций, так и невроз подтачивает сознательный слой личности до такой степени, что его сло ва и действия становятся не более, чем живым повторени ем травмирующих воспоминаний его детства.

Но совершенно очевидно, что их последствия противопо ложны. Первое делает индивида способным существовать в группе и надолго лишает способности жить одному. Второй мешает ему сосуществовать с другим, отталкивает его от мас сы и замыкает в себе самом. В итоге воздействие представля ет социальное, а невроз - асоциальное начала. Этим не исче рпывается перечисление противоречий, возникающих между двумя антагонистическими тенденциями, состоящими одна в

44

Наука о массах

смешении с группой, другая - в защите от нее-Доведенные до крайности в современном обществе, они обострились. Яданственное, с чем нам, безусловно, нужно считаться, - с тем, что так называемые коллективные "безумия" имеют иную природу, нежели так называемые индивидуальные "безумия", и нельзя необдуманно выводить одни из других. После всего сказанного очевидно, что первые возникают вследствие избытка социабельности, когда индивиды враста ют в социальное тело. Вторые же являются результатом нес пособности существовать вместе с другими и находить в сов местной жизни необходимые компромиссы.

Что и говорить, это сопоставление не случайно. С самого начала одни и те же люди изучали воздействие, или влияние, и гипноз. Первое связывалось с коллективной истерией, а второй - с истерией индивидуальной. Нужно все-таки приз нать замечательное мужество Ле Бона и Фрейда, дерзнувших придать этим феноменам научный смысл. Одного, поместив шего внушение в центр психологии масс; другого, невроз - в сердцевину психологии индивида.

Никто всерьез не проверял эти гипотезы относительно влияния или внушения. В социальной жизни, существует та кое убеждение, зачастую бывает, что менее благородные слои психики замещают более благородные слои, жгучие инстинк ты оттесняют холодный рассудок так же, как в природе более благородные энергии (гравитация, электричество) вырожда ются в энергию менее благородную, то есть в тепло. Это убе ждение сходно с широко распространенным мнением, что в борьбе разума со страстью всегда побеждает страсть. Именно потому, что мы общественные существа.

Тысячи лет люди сталкиваются с аналогичными идеями и пытаются объяснить, почему отдельно взятые люди логич ны и предсказуемы, в то время, как собранные в массу, они становятся алогичными и непредсказуемыми. Однако с того момента, как им захотелось сделать это предметом науки, не обходимо стало четко проанализировать причины и следст вия. Только при этом единственном условии можно продви нуться туда, где мудрость народов, их поэтов и философов прокладывает тропу. Объект этого любопытства остается неи зменным. Нас он интригует так же, как интриговал их.

Век толп.

Глава 11 ВОССТАНИЕ МАСС

Для того, чтобы родилась наука, недостаточно одного только существования феномена - он известен уже тысячи лет. Недостаточно и его причудливого своеобразия, привле кающего некоторых ученых, неравнодушных к новизне. Нео бходимо также, пусть эпизодически или безобидно, чтобы он распостронялсян настолько быстро и повсеместно, не давал бы людям спать, становясь проблемой, которую нужно ре шать безотлагательно. Кто занимался товарно-денежным об меном до того, как рынки заполонили мир? Кто интересовал ся истерией до того, как душевнобольных стали изолировать , а душевные болезни в полной мере заявили о себе? Никто или почти никто. Так и внушение или влияние властны пре вращать личностей в массы, но они извлекаются из глубины здравого смысла и заявляют о себе, они становятся централь ной темой психологии толпы, лишь когда они ширятся и приобретают определенный размах. Их обнаруживает почти повсюду каждый, наблюдая, какие метаморфозы испытывают люди, окунувшиеся в массу, бурлящую на улицах, в конто рах, на заводах, политических митингах и т.д. Да, к концу прошлого века внушение превратилось в явление повсемест ное благодаря череде кризисов, основательно потрясших об щество. И вот симптомы.

Прежде всего, это крах под упорным натиском капитала и революций старого докапиталистического режима. Дал трещины и начал разваливаться устойчивый мир семьи, со седских отношений, сел. В своем падении он увлек за собой традиционные религиозные и политические устои, а так же духовные ценности. Вырванные из родных мест, из своей по чвы люди, собранные в нестабильные городские конгломера ты, становились массой. С переходом от традиции к модерни зму на рынок выбрасывается множество анонимных индивидов, социальных атомов, лишенных связей между со бой. Этот сдвиг немецкий социолог Тбшцез описал с помощью замечательной метафоры перехода от теплого - естественного и непосредственного, основанного на кровных узах сообщест ва соседей, от родственности убеждений - к холодному, ис кусственному конгломерату и принуждению, базирующемуся на согласии интересов, на выгодах, которые одни могут полу чить через других, и на логике науки. Эта метафора имела большой резонанс, поскольку она иллюстрирует один из ва-46

Наука о массаж

жных аспектов перелома, возникшего при переходе от вче рашнего общества к сегодняшнему.

Быстрая механизация промышленности, символизиру ющаяся паровой машиной, и концентрация мужчин, женщин и детей, превращенных заводом в массу, отданных в повино вение машине, эксплуатируемых предпринимателями, прев ращают города в поля сражений: новые бедные противостоят здесь новым богатым. Эти последствия во всех странах выра жаются в резком и мощном подъеме рабочего класса. Он воо ружается новыми средствами борьбы, например забастовка, и оснащается новыми, еще невиданными формами организа ции: профсоюзами и партиями, которые направляют этот че ловеческий поток, обеспечивают его кадрами и меняют рас становку сил в политической игре. В то время "чернь" выходит на улицу не для того, чтобы чествовать какого-нибудь святого заступника, участвовать в карнавале или уст раивать жакерию: она борется со своими хозяевами, освисты вает патронов, которые не занимаются их проблемами, и тре бует положенного. Английский историк Hobsbawn отмечает перманентный характер требований:

"Чернь выступала не только в знак протеста, на с совер шенно определенной целью. Она предполагала, что власти бу дут восприимчивыми к ее волнениям и немедленно пойдут на какие-либо уступки: толпа манифестантов представляла со бой не только какое-то скопление мужчин и женщин, движи мых Целью ad hoe '', но постоянную сущность, хотя и редко стабильно организованную*."

Этот текст четко выявляет существование толпы или черни, место ее скопления - улицу и ее действия протес та. Он особенно подчеркивает их угрожающий характер, способный одним своим присутствием заставить власти пойти на уступки.

Рабочий класс все более и более загорается идеалами грядущей революции, генеральную репетицию которой инс ценируют его руководители. Быть может, социализм и был новой идеей, отпочковавшейся от бессмертного мифа о спра ведливости. Но он однако будил у многих память о терроре и разрушении. А особенно во Франции, где со времен Великой революции революции и контрреволюции следовали одна за другой и никто не мог предвидеть конца. Разве не заявлял Споет Копт, что главная проблема социальной реформы -

Ad hoe - (лат.) - Прим, пер.

Дек толп.

это проблема консенсуса, обретенного нравственного единст ва? Судя по ходу вещей, это не консенсус и единство, а бар рикады, кровопролитные уличные бои с равномерными про межутками времени. Они предвосхищают будущие времена и являются осязаемыми признаками втягивания новых челове ческих масс в орбиту истории.

Наконец, и это еще одна черта эпохи, в скученности больших городов выковывается новый человек. "Кишащий город, город, полный грез" для поэта; город, полный разочаро ваний для рабочего человека. На его необъятном рынке рож дается массовая культура и массовые формы потребления. Один за другим на подмостках общества появляются коллек тивный служащий, коллективный интеллектуал, коллектив ный потребитель: стандартизированными становятся мысли и чувства. Все эти "Циклотроны", эти социальные ускорители низводят индивидов до уровня все уменьшающихся частиц. Они обрекают их на существование анонимное и эфемерное. Гигантский штамповочный станок уже выполняет свою роль фабрики коммуникаций: он отливает умы в единообразные, стандартные формы и обеспечивает каждой человеческой единице соответствие заданной модели. Эта эволюция не про тиворечит Грамши, который отмечал

"тенденцию к конформизму в современном обществе более обширную и глубокую, чем раньше: стандартизация образа мы сли и действия, достигает национального или даже континен тального размаха''*."

Тем самым возвещается появление нового человеческого типа человека-массы, полностью зависимого от других, обра ботанного этим исключительного размаха конформистским течением. Он подвергается по сути дела двум типам конфор мизма: один спускается сверху - от меньшинства, а второй снизу - от большинства.Между обоими идет постоянная борьба:

"Сегодня речь идет о сражении между "двумя конформизма ми", а именно, о сражении за гегемонию, о кризисе гражданского обществам I."

Если довести идею Грамши до логического конца, мы придем к выводу, что в эпоху человека-массы Цель конфлик тов, терзающих общество, не составляет исключительно и преимущественно власть, которую берут или теряют соответ ственно расстановке сил. Эта цель - влияние, поскольку оно

Наука о массах

приобретается или утрачивается согласно тому, какой из двух типов конформизма возобладает над другими.

Образ века, предшествующего нынешнему, совершенно очевиден: это век взрыва mobile vulgus"', бурной, необуздан ной и податливой. Наблюдатель со стороны видит в нем кон центрацию аморфного человеческого материала, в котором растворяется каждый из индивидов, будучи жертвой некоего общественного психоза. Флобер показал своего героя Фреде рика, зараженного этим коллективным опьянением, которое породила революция 1848 года:"Д?о захватил магнетизм во сторженных таолл*''.

Именно эта экзальтация зачаровывает и волнует, когда масса на ходу принимает вид коллективного Франкенштейна. Флобер так описывает толпу, штурмующую Поле Рояль:

Эта кишащая масса, все время поднимавшаяся, как бур лящий поток морского прилива в равноденствие, с протяжным ревом, влекомая стихийными порывами'*."

Эти сильные впечатления придают особую объективность простому образу: собранные в общественные стада, одурма ненные той таинственной силой, которую источает всякая пе ревозбужденная группа, люди впадают в состояние внушае мости, сходное с наркотическим или гипнотическим. И пока они пребывают в этом состоянии, они верят всему, что им скажут, и сделают все, что им прикажут сделать. Они будут подчиняться каждому призыву, каким бы бессмысленным он ни был. В любом случае реакции людей обостряются, как это видно на примере паломничества и патриотических парадов, музыкальных фестивалей и политических митингов. Флобер обнаруживает у своего героя признаки состояния, свойствен ного человеку-массе:

"Он трепетал от нахлынувшего чувства безмерной любви и всеобъемлющего, возвышенного умиления, как если бы сердце все го человечества билось в его груди**."

Впрочем, вплоть до современной эпохи такие толпы поя влялись спорадически и играли лишь второстепенную роль. Они, по сути дела, не представляли особой проблемы и не

*" Mobile vulgus - возбудимой народной массы (лат.) Дек галдя.

нуждались в специальной науке. Но с того момента, когда они становятся расхожей монетой, ситуация меняется. Если верить Ле Бону, такая возможность толп влиять на ход собы тий и на политику посредством голосования или же восста ния является новшеством в истории. Это признак того, что общество трансформируется. В самом деле, история проявля ет себя все более и более как разрушитель : подрывает рели гиозные верования, разрывает традиционные связи и разру шает солидарность групп. Разобщенные, люди остаются покинутыми в одиночестве со своими нуждами: в джунглях городов, в пустынях заводов, в серости контор. Эти бесчис ленные атомы, эти крупицы множества собираются в зыбкую и воспламеняющуюся смесь. Они образуют нечто вроде газа, который готов взорваться в пустоте общества, лишенного сво их авторитетов и ценностей - газа, взрывная сила которого возрастает с объемом и все собой подавляет.

"В то время, как наши старые убеждения, - пишет Ле Бон как заинтересованный свидетель, - оказываются поколеблен ными и утрачиваются, прежние опоры общества рушатся одна за другой, единственной силой, которой ничто не угрожает и авторитет которой ширится постоянно, становятся выступ ления толп. Век, в который мы вступаем, будет поистине эрой толп'*."

Всегда можно подправить этот образ. И даже необходимо это сделать, чтобы еще больше приблизить его к реальности. С тем, что эти толпы являются симптомом какого-то нового состояния человечества, поднимающегося из низов восстания, которое угрожает общественному порядку, согласны все тео рии. Но согласие по поводу фактов не влечет еще за собой со гласия в их объяснении* связи с этим не удивительно, что катаклизмы истории льют воду на мельницу двух диамет рально противоположных концепций: общества классового и массового.

Первая обрела теоретическую форму у Маркса и Вебера, имея общую почву в политической экономии. Согласно ей, толпы являются явными признаками нового общественного порядка, которые ясно обнаруживают раздробленные и об нищавшие массы, обратившиеся против гнета бюрократии капитала. Сосредоточивая людей, концентрируя машины, он обобществляет производительные омы, превращает общество в гигантский рынок, где все покупается и все продается, включая труд. Тем самым он создает неизвестный до того

50

Наука о массах

времени класс - класс пролетариев. Можно принимать или отвергать эту концепцию, безусловно одно: она рассматривает классы как активные действующие силы истории. А среди них выделяется один класс - пролетариат, глашатай совре менности и главная фигура будущей революции. Массы, за полняющие города, развязывающие гражданскую войну, участвующие во всех этих мятежах, собственно и являются сырьем и внешним выражением трудящейся массы. Ей при сущи разные уровни сознательности от пассивного допроле-тарского до активного героического и истинно пролетарского.

Стало быть, чем они обширнее, тем более ясным видени ем своих сил и целей обладают эти массы и тем большее они будут оказывать давление на развитие общества. Отварачива-ясь от прошлого, разрывая тысячи тонких нитей, связываю щих их с религией, нацией, с пристрастиями господствую щих классов, они тянутся к новому миру, одушевленному наукой и техникой, тогда как старый клонится к закату. Озаренная светом истории, эта модель общества придает смысл коллективным движениям. Она также объясняет их истоки с самых первых шагов. Остальное - не более чем эпифеномены и шлаки бредовой идеологии.

Вторая концепция была представлена несколькими пос ледовательными эскизами, сделанными с оригинала, родив шегося в недрах психологии толп. Оставляя в стороне ее пре дшественников, таких как Тэн или Токвиль, необходимо главным образом упомянуть Ле Бона и Тарда, обозначивших ее в основных чертах. "Можно сказать, что именно эта со циальная теория имеет, вероятно, сегодня наибольшее влия ние в западном мире", - отмечает один социолог по поводу гипотезы массового общества*R.

В этой концепции те эпифеномены и шлаки, о которых я только что говорил, как раз и составляют существо дела. Действительно, снятые с креплений, лишенные привилегий по рождению и по званию, дезориентированные бесконечны ми переменами, приставшие друг к другу люди и создают не вероятный простор для разрастания тех человеческих туман ностей, которыми являются толпы. Разумеется, толпы существовали всегда, невидимые и неслышимые. Но в этом своеобразном ускоренном движении истории они разорвали путы. Они восстали, став видимыми и слышимыми - и даже несущими угрозу существованию индивидов и классов из-за их тенденции все перемешивать и все обезличивать. Маскара дные костюмы сняты, мы их замечаем в самом простом одея Век толп.

"Со вреден Французский революции - пишет Канетти, - эти взрывы приобрели форму, которую мы считаем современной. Быть может, именно потому, что масса была так скоропали тельно освобождена от религиозных традиций, нам сейчас гора здо проще увидеть ее освобожденной от тех смыслов и целей, которые ей некогда приписывались'*."

Оглянитесь вокруг: на улицах или на заводах, на парла ментских собраниях или в казармах, даже в местах отдыха вы увидите толпы, движущиеся или неподвижные. Некото рые люди проходят сквозь них, как через чистилище. Другие ими поглощаются, чтобы уже никогда не выйти обратно. Ни что не выразило бы сути нового общества лучше, чем опреде ление "массовое". Оно узнаваемо по его многочисленности, по нестабильности связей между родителями и детьми, друзьями и соседями. О нем можно догадаться по тем превращениям, которые испытывает каждый человек, становясь анонимным: реализация присущих ему желаний, страстей, интересов за висит от огромного числа людей. Можно видеть его подвер женность приступам общественной тревожности и тенденции уподобляться, соответствовать какой-то коллективной моде ли.

Согласно этой концепции, изменение состоит не в проле таризации человека или в обобществлении экономики. Нап ротив, мы имеем дело с массификацией, то есть со смешением и стиранием социальных групп. Пролетарии или капиталис ты, люди образованные или невежественные, происхождение мало что значит: одни и те же причины производят одни и те же следствия. Из разных, совершенно разнородных элементов образуется однородное человеческое тело: масса состоит из людей-массы. Это они действующие лица истории и герои нашего времени. Не стоит искать причин такого положения вещей в концентрации средств производства и в товарообме не, как к этому стремилась теория классового общества; при чина в средствах коммуникации, массовой информации, газе тах, радио, т.п. и феномене влияния. Внедряясь в каждый дом, присутствуя на каждом рабочем месте, проникая в места отдыха, управляя мнениями и обезличивая их, эти средства превращают человеческие умы в массовый разум. Благодаря своего рода социальной телепатии у многих людей вызывают ся одни и те же мысли, одни и те же образы, которые, как радиоволны, распространяются повсюду. Так что в массе они всегда оказываются наготове. Когда это на самом деле проис ходит, то можно наблюдать волнующее незабываемое зрели ще, как множество анонимных индивидов, никогда друг дру-52

Наука о массаж

га не видевших, не соприкасавшихся между собой, охваты ваются одной и той же эмоцией, реагируют как один на му зыку или лозунг, стихийно слитые в единое коллективное существо. Марсель Масс подробно описал это превращение,:

"Все социальное тело одушевлено одним движением. Инди видуумов больше нет. Они становятся, так сказать, деталями одной машины, или, еще лучше, спицами одного колеса, магичес кое кружение которого, танцующее и поющее, было бы образом совершенным, социально примитивным, воспроизводимым, разу меется, еще и в наши дни в упомянутых случаях, да и в других тоже. Это ритмичное, однообразное и безостановочное движе ние непосредственно выражает то душевное состояние, когда сознание каждого захвачено одним чувством, одной, немыслимой идеей, идеей общей цели. Все тела приходят в одинаковое дви жение, на всех лицах одна и та же маска, все голоса сливаются в одном крике; не говоря уже о глубине впечатления, производи мого ритмом, музыкой и пением. Видеть во всех фигурах отра жение своего желания, слышать из всех уст подтверждение своей убежденности, чувствать себя захваченным без сопроти вления всеобщей уверенностью. Смешавшиеся в исступлении своего танца, в лихорадке возбуждения, они составляют единое тело и единую душу. Именно в это время социальное тело дей ствительно существует. Так как в этот момент его клетки, люди, быть может, так же мало отделены друг от друга, как клетки индивидуального организма. В похожих условиях (которые не реализуются в наших обществах даже самыми пе ревозбужденными толпами, но об этом говорится в другом мес те) согласие может творить действительность**."

Поразительно, не так ли?

Пора обратиться к следствиям. Логический ход, который сделали авторы этой концепции, прост и смел. Для каждого масса - это спущенная с цепи толпа, находящаяся во власти инстинктов, без совести, без руководителя, без сдерживаю щих начал, такая, какой она, в глазах мудреца, проявляет себя на баррикадах. Гигантский, орущий, истеричный монстр, она наводит ужас:

"Похоже, - писал Фрейд, - достаточно оказаться вместе большой массе, огромному множестеу людей дм того, чтобы все моральные достижения составляющих их индивидов тотчас рассеялись, а на их места остались лишь самые примитивные, самые древние, самые грубые ncuxuvckue установки**"

Век толп.

К счастью, можно добавить, иногда случается обратное, и мы видим множество других людей, отдающих свои жизни, идущих на неслыханные жертвы за самые возвышенные эти ческие ценности, за справедливость и свободу.

Но с того момента, как массы признаны эмблемой нашей цивилизации, они перестают быть продуктом разложения старого режима. Это уже не превращенная форма обществен ных классов или эффектные артефакты общественной жизни, не повод к приподнятым, красочным описаниям, сделанным зачарованными или потрясенными свидетелями. Они стано вятся неотъемлемой принадлежностью общества. Они дают ключ как к политике, так и к современной культуре и, нако нец, объясняют тревожные симптомы, терзающие нашу ци вилизацию. Посредством этого интеллектуального переворота, психология толп поместила массы в сердцевину глобального видения истории нашего века. Кроме того, она составила со перничество теории классового общества, с которой до сих пор никому не удавалось ни установить связи, ни опроверг нуть ее.

Выше я попытался показать, как по поводу одних и тех же феноменов, которые и сейчас еще повторяются на наших глазах, одновременно были выдвинуты два противоположных взаимоисключающих объяснения. Такая двойственность, в сущности, вещь достаточно балальная в науке. Я ее допус каю, ведь концепция массового общества отличается обыч ным преувеличением, чтобы не сказать упрощением. Она ут верждает, что индивид - это неприступная крепость, куда другие проникают посредством внушения с тем, чтобы ее раз рушить и вовлечь в это импульсивное неосмысленно действу ющее коллективное месиво, идея, кажущаяся нам устарев шей и недооценивающей сложности современной истории. Однако ведь не впервые простые и с виду устаревшие идеи позволяют обнаружить неожиданные истины.

Итак, рассмотрим последствия такой двойственности объяснений. То, что для одной концепции является классовой битвой и связывается с надеждами на лучшее будущее, дру гая называет - по удачному выражению испанского философа Ортеги-и-Гассета - восстанием масс, которое вызывает бес покойство, возвещает эпоху следующих друг за другом кри зисов. Теоретики психологии толпы считали это восстание решающим: оно отдает политическую власть в руки массы, не умеющей ею пользоваться, и вызывает страх. Этого страха достаточно, чтобы пробудить желание их познать для того,

54

Наука о массах

чтобы увещевать или управлять ими, а также изучать их в научном плане. В своем глазу бревна не видим, а в чужом со ломинку замечаем. Так, открытые противники масс прини мали их всерьез и настойчиво стремились обнажить все пру жины этой конструкции, чтобы успешнее с ней бороться. Сторонники же чаще всего довольствовались тем, что превоз носили их, говоря о массах абстрактно и идеализированно. Они их явно недооценивали.

Жестко и смело, с риском шокировать, психология толп отрицает любое их притязание и какую бы то ни было спосо бность изменить мир или управлять государством. Им по их природе не свойственно рассуждать, им не достает способнос ти держать себя в узде для того, чтобы выполнять работу, не обходимую для выживания и культурного развития, до такой степени это рабы сиюминутных импульсов и существа, под верженные внушению со стороны первого встречного. Наше общество видело упадок личности и присутствует при апогее масс. Над ним по сути дела властвуют иррациональные и бес сознательные силы, исходящие из его тайных глубин и вдруг обнаруживающие себя явно. Ле Бон выражает это очень чет ко:

"Неосознанное поведение толпы, подменяющее сознатель ную деятальность личности, предстаеллат собой одну из хара ктеристик нынешнего века*О."

Кто сейчас мог бы подписаться под таким общим и рез ким заявлением? Опыт учит нас быть более осмотрительны ми. Но это заявление имело и теперь еще имеет исторические последствия, которые никто не властен перечеркнуть. Каж дому понятен смысл этого. В противном случае он не прихо дил бы так часто на ум. Этот смысл таков: решимость под нять восстание масс зависит в первую очередь от их психологии. Она становится "более чем, - по словам Ницше, -дорогой, которая ведет к фундаментальным проблемам". Социология и экономика затрагивают их лишь косвенно и в определенных аспектах.

То, что задолго до всех предполагал этот немецкий фило соф, понемногу становится общей уверенностью. Иное дело доказать, оправдывается ли она. По мере того, как массы приобретают все большую значимость, явными становятся и негативные последствия. Великий немецкий писатель Герман Брех определяет этот пункт перелома, когда он оправдывает преимущество психологии масс, подчеркивает это утвержде Век толп.

"Новые тюлитииские истины будут основываться на ис тинах психологических. Человечество готовится оставить экономическую эпоху, чтобы войти в эпоху психологическую**."

Ведь неудивительно, что в необъятном движении позна ния - более изменчивом, чем погода или море - эта наука была задумана и представлялась бы как обладающая универ сальными возможностями. И если выражения "психология толп", "психология масс", а не "социальная психология" или "коллективные движения" фигурируют в названиях трудов Ле Бона, Фрейда или Рейха, не усматривайте в этом ни слу чайности, ни оплошности. Каждое из них указывает на то, что представляется некое видение нашей цивилизации, цент рированное на определенном, характеризующем ее типе объе динения: на массе. Никогда ее первопроходцы не рассматри вали эту науку как дополнительную к другим, более значительным наукам, к социологии или истории, например, а именно как их соперницу. Они преследовали особую цель: "разрешить загадку образования массы" (выражение Фрей да). Одна единственная основополагающая наука может пре тендовать на достижение этого.

Глава Ш

Что делать, когда массы налицо?

Я думаю, что не давнее политическое новшество не означает ничего кроме политиче ского господства масс. Х.Ортега-и-Гассет

Индивид умер, да здравствует масса! Вот тот суровый факт, который открывает для себя наблюдатель современ ного общества. В результате упорной и ожесточенной борь бы массы, кажется, повсюду одержали поразительную и бесповоротную победу. Именно они ставят новые вопросы и вынуждают изобретать новые ответы, поскольку их сила является реальностью, с которой отныне нужно считаться.

"В течение последних тридцати лет, - утверждает неме цкий философ Кассирер, - в период, раздкляющий две мировые

Наука о массах

войны, мы не просто прошли через тяжелый кризис в нашей по литической и социальной жизни, но он также поставил нас пе ред совершенно новыми теоретическими проблемами. Мы произ вели эксперимент по радикальной ломке некоторых форм политической мысли. Были поставлены новые вопросы и даны новые ответы. Проблемы, незамеченные политическими мыс лителями восемнадцатого и девятнадцатого веков, неожиданно вышли на первый план. Самой важной и вызывающей беспокой ство чертой эволюции современного политического мышления становится, быть может, появление новой власти: власти ми фического мышления**."

Бесспорно, в этот период, который начинается перед пе рвой мировой войной и продолжается до сих пор, произошло слишком много событий, которые решительно перевернули политическое мышление и практику. Но то, что эти пертур бации отмечаются появлением мифического мышления, яв ляется, - и психология толп это предвидела, - превратнос тью нашествия масс. Она, однако, не ограничивалась констатацией фактов. Разумеется, наука должна описывать явления, искать причины, предвидеть результаты. Но она непременно должна также разрабатывать методы практичес кой деятельности и намечать логику действий в соответствии с обстоятельствами. А зачем знать, если нельзя действовать? Зачем распознавать болезни, если мы бессильны их лечить? Раскрывая причины, мы отвечаем только на вопрос "почему?". А предлагая практическое решение, мы отвечаем на вопрос "что делать?". Он имеет бесконечно большую зна чимость, чем первый, поскольку любознательность является уделом немногих, а действие - ежеминутной необходимос тью.

Психология толп была создана, чтобы отвечать одновре менно на оба вопроса. Прежде всего, она заявляет о своем намерении раскрыть "почела/?" массового общества. "Это ну жно для того, чтобы объяснить правящим классам, что де лать перед лицом масс, путающих всю политическую игру - игру, из которой они уже не выйдут в обозримом будущем. Короче говоря, она стремится разгадать загадку формирова ния масс, чтобы подойти к разгадыванию гораздо более тре вожащей загадки - как ими управлять.

"Знание психологии толп, - пишет Ле Бон в манифесте новой науки, - дм государственного деятеля определяет собой не возможность управления ими - сегодня это стало сложно - а, по крайней мере, средство не идти у них на поводу*З"

Зек толп

Итак, психология толп становится самым главным пре дметом новой политики. Ее первопроходцы и когорта их пос ледователей были убеждены, что нашли здесь Ариаднову нить лабиринта отношений власти, в котором, не зная его до статочно, блуждают и руководимые, и руководители. С само го начала авторы борются со старой политической точкой зрения, основывающейся на заинтересованности и рассудке, или расчете. То есть точкой зрения на человека, которая принимает во внимание поведение промышленника, рабочего, отца семейства и др. исключительно сквозь призму их объек тивных гражданских интересов. Нацеленный на осознание того, что он может заработать или потерять, человек действу ет исключительно в соответствии с этими интересами и заг лушает свои чувства и верования.

Психология толп не считает, что человек в целом ведет себя так, чтобы получить максимальную личную выгоду и устанавливает социальный контакт с другим наподобие ры ночной сделки между покупателем и продавцом, когда он вступает в партию или голосует за какого-то кандидата. Эта иллюзия рождается из-за того, что классическая политика стремится сравнять ров, который разделяет общество и при роду, применяя к той и другой одни и те же способы мышле ния, одни и те же практические подходы. Конечно, по мере того, как наука и техника день за днем одерживают беспре цедентные победы, наглядно доказывая силу своей логики, их принимают за модель в каждой сфере жизни. Следуя нау чным путем, мы властны, как нам кажется, добиться в поли тике прогресса, аналогичного прогрессу в экономике, стать хозяевами и обладателями общества, как мы ими стали по отношению к природе. Рано или поздно мы пришли бы к со зданию отношений между руководителями и подчиненными, коллективных отношений между людьми, очищенных от страстей, любви и ненависти, идентичных отношениям с пре дметами. Одним словом, согласно формуле Сен-Симона, ко торый подводит итог этой эволюции, от управления людьми перешли бы к управлению вещами.

Эта классическая точка зрения нам хорошо знакома. Стержнем ее являются общность интересов, рациональность политического действия и его прогресс, параллельный прог рессу знаний и общества. Отсюда вытекает и его практика. С совершенно научной сдержанностью она разделяет логику и верования, фактические суждения и чувства для того, чтобы принимать решения и заставлять следовать им. Она обраща-58

Наука о массаж

стел к разуму, к смыслу вещем, помогающему людям уяснять проблемы и делать выбор среди возможных решений. Она полагает, что легче всего мобилизовать людей, приведя их к осознанию своих классовых, национальных и других инте ресов, а также смысла ситуации** . А тем самым и целей, ко торых они могут достичь сообща.

Психология толп обвиняет эту классическую точку зре ния в недооценке роли толп и тех последствий, которые вле чет за собой их существование. С одной стороны, люди, сфо рмировавшиеся в рамках классической школы, не учитывают силы страстей и верований. Они полагаются исключительно на интеллект, чтобы убеждать, на расчет, чтобы победить трудности. Неистовая сила коллективных чувств приводит их в замешательство, разнузданность поведения людей, собрав шихся вместе, их удивляет, а преувеличенность речей и пос тупков вызывает у них отвращение как недостаток вкуса. Их понимание допускает только уловки, компромиссы между людьми из хорошего общества. Характер? Они не принимают его в расчет или высмеивают. За неимением мужества мно жество государственных деятелей выглядят сомневающимися и смущенными, нерешительными или болтливыми и не вы полняют своих задач. Они рассуждают беспринципно и неу бедительно. Они совещаются, не принимая решений, и дейст вуют только наполовину, остальное отдавая на волю случая. Упрек, который делают теоретики психологии толп, аналоги чен тому, что Троцкий адресовал социал-демократу Каутско-му: когда осознается относительность вещей, то не находится смелости применить силу, ни, добавим, силы противостоять массам. Из этого следует, что демократы открывают путь ти рану, требуют Цезаря как освободителя, подготавливают при теснение как свободу. Вот такой парадокс: свобода взывает к тирании. Разум - это приговор политике, а политика - мо гила разума.

В целом, этим руководителям изменяет инстинкт, кото рый только и помогает понять массы, заставляет сердце бить ся в унисон их чаяниям, слышать мощный голос толпы вмес то нашептывания советчиков и льстецов. У них никогда нет нужного слова или нужного жеста в необходимых случаях. Им недостает воли к власти, даже если есть амбиции. Подда ющиеся сомнениям, которые подтачивают их, сбитые с толку событиями, которые их изумляют, они вначале встают в ту пик, а затем выбиваются из колеи. Вывод кажется вполне определенным: без инстинктивного ощущения массы нет ве ликого политического лидера.

Век толп

С другой стороны, классическая политика игнорирует элементарные сведения о психологии масс. Растворившиеся в массе индивиды утрачивают свои личные интересы, чтобы подчиниться общим желаниям, точнее тем, которые как об щие преподносят им вожди. Работающие или безработные, пленники городской нервозности, подверженные провоциру ющим влияниям городского существования, они не распола гают ничем, даже временем размышлять. Они находятся в постоянной зависимости от других во всем, что связано с жи лищем, с питанием, с занятостью или с идеями. С этого вре мени их интересы утрачивают свою значимость и побуди тельную силу, переставая тормозить желания, которые все больше обостряют положение.

"Род человеческий не может выдержать большой доли реализма", - писал великий английский поэт T.S.Eliot. Тол пы выдерживают его еще меньше, и это второе следствие. Од нажды собранные вместе и перемешанные, люди утрачивают всякую критичность. Их совесть отступает перед силой иллю зий, как плотина сносится разбушевавшимися водами. Пос тавленные перед невозможностью отличить реальное от вооб ражаемого, то, что они видят на самом деле, от кажущегося, они теряют способность принимать правильное решение, са мое здравое из предлагаемых им суждений.

Итак, люди, составляющие толпу, ведомы беспредель ным воображением, возбуждены сильными эмоциями, не имеющими отношения к ясной цели. Они обладают удиви тельной предрасположенностью верить тому, что им говорят. Единственный язык, который они понимают, - это язык, минующий разум и обращенный к чувству.

Эти элементарные рассуждения показывают, что всякая политика, основывающаяся на интересах и разуме человека, особенно в массовом обществе, смотрит на факты сквозь розо вые очки абстрактных экономических и социологических те орий, искажая эти факты. И она не видит человека в полном объеме, она слепа к его эмоциям и памяти, к его желаниям и мифам. Свои собственные иллюзии она принимает за реаль ность. Созданная и управляемая научными моделями, такая ясная, логическая власть годится для кучки философов, уче ных и государственных деятелей. Но для масс она остается совершенно чуждой.

Конечно, можно воображать массы иными, чем они есть на самом деле, можно надеяться, что их значение ослабнет, как это было в прошлом. Тогда, быть может, они были бы го товы к выбору и поддержанию совершенно разумной власти.

Наука о массаж

Но эта утопия предписывает им качества, совершенно проти воположные их собственным, то есть качества индивида. Пы таться управлять большинством людей, используя чуждые и непостижимые для них средства, - путь невозможный и за ранее обреченный на неудачу. Бессмысленно было бы пы таться их перевоспитывать, сделать их иными, чем они есть, стремиться изменить их психологию или свести ее к психоло гии индивидов, составляющих толпу. Не изменить законов природы, разных для отдельно взятого атома с обычным уро внем энергии и скопления атомов, где этот уровень доводится до высоких энергий. С одной оговоркой, однако: вначале ну жно познать законы человеческих скоплений. И обращаться не к их понятливости, а к их чувствам любви или ненависти, мстительности или виновности. Вместо того, чтобы будить их интеллект, лучше стоит разбудить их память. Поскольку в настоящем они распознают меньше очертаний будущего, чем следов прошлого. Они воспринимают не то, что изменяется, а то, что повторяется. Любой, кто намеревается управлять людьми, должен был бы проникнуться идеей, что психология масс отворачивается от психологии индивидов. Последние, взятые по отдельности, добиваются успеха на пути анализа или опытным путем исследуя реальность. Первые пользуются не менее эффективным средством - сердцем, страстно влюб ленным в идеал человека, который его воплощает:

"Логика, которая их направляет, - мог написать Марсель Пруст по поводу наций, - совершенно внутренняя, постоянно изменяемая страстью, как логика людей, столкнувшихся в лю бовной или семейной ссоре, ссоре сына с отцом, кухарки с хозяй кой, жены с мужем**."

В цивилизованном обществе, утверждает психология толп, массы возрождают иррациональность, которую считали исчезающей, этот рудимент примитивного общества, полного отсталости и культов богов. Вместо того, чтобы уменьшаться в процессе развития цивилизации, ее роль возрастает и укре пляется. Вытесненная из экономики наукой и техникой, ир рациональность сосредоточивается на власти и становится ее стержнем. Это явление нарастает: чем меньше времени люди посвящают заботам об общественном благе, тем меньше у них возможностей противостоять коллективному прессингу. Ра зум каждого отступает перед страстями всех. Он оказывается бессильным господствовать над ними, поскольку эпидемию невозможно остановить по своей воле.

Я повторяю и настаиваю на этом. Классическая полити ка основана на разуме и интересах. Она обрекает себя на бес-61

Дек гасли

синие, поскольку подходит к массе извне, как к простой сумме индивидов. Это происходит не из-за недостатка изоб ретательности или волевого начала, не из-за неспособности составляющих массу людей из бедных слоев осознать свои интересы и действовать разумно. Напротив, все желали бы установления такого государства, такой демократии, о кото рой рассуждали теоретики и государственные деятели. Иначе не замысливали бы такого порядка, не стремились бы к его установлению. А если не удается добиться успеха и все при ходит к своей противоположности, это потому, что толпа за тягивает в себя, в свой коллективный водоворот. И тогда дело принимает другой оборот вопреки предусмотренному, вопреки психологическим законам. Человек-индивид и человек-масса

- это две разные вещи, как достояние в один франк и в мил лион. Эту разницу я подытожил бы одной фразой: индивида убеждают, массе внушают.

Ведь демократические идеалы, придуманные меньшинс твом и для меньшинства, какими бы абсолютными достоинс твами они ни обладали, препятствуют, кроме исключитель ных случаев, формированию стабильного политического режима. Из-за необходимости соответствовать чаяниям большинства, звучать в унисон человеческой природе, эти идеалы рассыпаются в прах. Погоня за ними порождает лишь глубокое разочарование. А нужен режим, основанный на раз деляемых верованиях. Режим, исходящий из подчиненности масс одному человеку, как отец расчитывает на послушание своих детей. Когда такой режим установится, тогда и будут решены проблемы большого города.

Подытожим вкратце суть сказанного. Толпы ниспровер гают основы демократии, заложенные либеральной буржуа зией и восстановленные социал-демократами. Они стреми лись к управлению посредством элиты, выбранной на основе всеобщего избирательного права. Их политика, определяемая экономическими и техническими реалиями, и отказывающа яся видеть реалии психологические, обрекает их на перма нентную слабость, так как эти последние меняют все дело. Они, можно сказать, обманываются в обществе, в нации я, в конечном счете, в эпохе. Но именно такая революционная или контрреволюционная эпоха увлекает массы. А поэтому она требует новой политики.

Когда массы налицо, задача политики их организовать. Привести их в движение могут две вещи: страсть и верова ния, следовательно, нужно принимать в расчет и то, и другое.

62

Наука о массах

Всякий раз, когда люди собираются вместе, их охватывают одни и те же эмоции. Они, объединяются в какой-то высшей убежденности. Они идентифицируют себя с персоной, которая избавляет их от одиночества, и поклоняются ей. Таков вкрат це процесс, превращающий сообщество индивидов в коллек тивного индивида. Их интересы - это не более, чем перчатки страсти. Снимите перчатки - руки остаются, отсеките руки

- и перчатки становятся бесполезными. Их разум - это не более, чем пена сильных и неизменных убеждений.

Это объясняет характер политических действий. Грамши сказал об этом гораздо лучше, чем я мог бы это сделать:

"Политика является непрерывным действием и дает рож дение непрерывно действующим организациям, в чем она совер шенна идентична экономике. Но она также и отличается от нее, и поэтому можно говорить отдельно об экономике и поли тике, и можно говорить о "политической страсти" как о непос редственном побуждении к действию, которое рождается на "неизменной и органической" почве экономической жизни, но превосходит ее, в накаленной атмосфере запуская в ход чувства и стремления, исходя из которых один и тот же расчет инди видуальной человеческой жизни подчиняется законам, совер шенно отличным от законов индивидуальной бухгалтерии**."

Тем самым в политической жизни действительно имеет ся явная ассиметрия, сильно препятствующая нахождению точки равновесия и стабильности. Когда люди действуют в материальном мире, чтобы производить и выживать, их тех ническая и экономическая деятельность подчиняется закону, основанному на разуме. И с течением времени можно наблю дать растущую рациональность и методов, и знаний. Чтобы добиться успеха, важно подчинять средства цели исследова ния, постоянно соотноситься с результатами эксперимента. Такую возможность обнаруживают и основанные на логичес ких принципах машины, именно поэтому их использование постоянно ширится.

Отношения же между людьми, напротив, отмечены фак тором иррациональности. Отрешиться от нее невозможно, особенно, если стремиться мобилизовать массы во имя пози тивных или негативных идеалов. Рейх, и не он один, показал губительные последствия такой недооценки и то, в какой сте пени она способствовала победе нацизма в Германии:

" Благодаря работам Маркса, Энгельса, Ленина было гораздо лучше известно об экономических условиях прогрессивного раз вития, чем о регрессивных силах. Совершенно игнорировался

63

Дек толп

иррацмнализж масс. Именно поэтому либеральная эволюция, на которую многие так надеялись, застопорилась и пошла вспять к авторитарному разложению** "

В самом деле, социальная машина омассовления людей всегда делает их более иррациональными и не дает возможно сти ими управлять посредством разума, будь намерения тех, кто держит рычаги управления даже самыми благородными. Эта ассиметрия в политике имеет три аспекта:

Прежде всего, пропасть, разделяющая две сферы чело веческой жизни. Рациональное мышление и практика замы каются на управлении вещами и богатствами. Они изобрета ют все более многочисленные эффективные и автоматизированные орудия и инструменты. Руководство людьми, в том числе и политическая власть, наоборот, оттор гают это мышление и эту практику. В этой сфере общество создает только лишь верования и влиятельные идеи. Одни, прекрасные, проповедуют справедливость и эмансипацию. Другие, жестокие, пропагандируют месть и угнетение. Они служат для того, чтобы обезличить людей и мобилизовать их. Для этой цели их отливают в определенную форму догмати ческой религии, заготовленную заранее. Такова цена того, что идея может стать своеобразным катализатором для масс, и марксизму пришлось ее заплатить.

Второй аспект - это простая иррационализация масс в чистом виде. Она проявляет себя в разгерметизации эмоциональных сил, которые в подземелье ожидают слу чая вырваться с вулканической силой. Эти силы, вовсе не побежденные, выжидают благоприятного момента, чтобы снова вернуть себе господство. Он наступает, когда люди, раздраженные каким-то кризисом, собираются вместе. То гда совесть индивидов теряет свою действенную силу и не может больше сдерживать их импульсов. Эти неосознан ные эмоции - настоящие кроты в историческом простран стве, они используют его, чтобы оккупировать незанятую сферу. То, что поднимается на поверхность не ново, оно существовало, не обнаруживая себя, в спрессованном виде; это подспудные силы, более или менее сконцентрирован ные и подавленные, сформированные и готовые к вступле нию в действие. Массы увлекаются их потоком, подстеги ваемые паникой или энтузиазмом, по мановению волшебной палочки вожака, который становится во главе их. А завороженный наблюдатель может воскликнуть вме сте с Шекспиром: "Это бич времени, когда безумные ве дут слепых". Как точно, не правда ли? Когда задумыва-64

Наука о массах

ешься о Гитлере, о Пол Поте и tutu quanti, этих одержи мых, которые управляют незрячими массами силой страха и надежды. Впрочем, эти экстремальные случаи заставля ют нас ощутить - так же, как болезни дают знания о сос тоянии здоровья - то, что происходит в обычных ситуа циях: власть осуществляется через иррациональное.

И вот третий, и последний аспект. Во многих облас тях: в технике, экономике, демографии и т.п. - наблюдае мый прогресс идет от меньшего к большему: улучшаются ме тоды работы, возрастают скорости, множатся обмены, возрастают популяции и так далее. В политике же прогресса нет; здесь его не более, чем в искусстве или морали. История учит, что, по всей видимости, власть одними и теми же прие мами, в одних и тех же условиях проявляется и повторяется из поколения в поколение. Господство большинства над меньшинством беспрестанно возобновляется и повторяется бе сконечно.

"Пример, - пишет Фрейд, - придающий этим отношени ям неизменную значимость врожденного и неискоренимого нера венства людей, - это их тенденция разделяться на две кате гории: лидеров и ведомых. Последние составляют громадное большинство, они испытывают потребность в авторитете, который принимал бы за них решения и которому бы они под чинялись безгранично**."

Напрасно было бы говорить о восхождении к обществу без богов и хозяев, так как лидеры среди нас поминутно воз рождаются. Именно такое отсутствие прогрессивного движе ния и объясняет автономию политики и противопоставляет ее всему остальному. Эволюционные процессы в истории ее поч ти не затрагивают. Во всех обществах, даже наиболее разви тых, в том, что касается власти, прошлое господствует над настоящим, мертвая традиция опутывает живую современ ность. И если желают на нее воздействовать, нужно влиять на людей, обращаясь к самым древним слоям их психики. Можно одной фразой подытожить этот контраст: экономика и техника следуют законам истории, политика должна следо вать законам человеческой природы.

Современное общество, отмеченное столькими несоответ ствиями материального и духовного порядка, заостряет каж дый из этих трех аспектов. Все, что можно сделать, - это приспособить имеющиеся в распоряжении инструменты и по знания к неизменным свойствам внешней и внутренней жиз ни людей. Важнейшим всегда остается то, что политика -

65

Век толп

рациональная форма использования иррациональной сущнос ти масс. Это подтверждает их психология. Любые методы, которые предлагаются в качестве пропагандистских, любые приемы внушающего воздействия вождя на толпу руководст вуются этим. Они играют на чувствах людей, чтобы превра тить их в коллективный и обезличенный материал. И мы знаем, как великолепно они этого достигают.

Высвобождение иррациональных сил толкает к тому, что вождь становится решением проблемы существования масс. Некоторые верят в совершенно иное решение. Они предлага ют создавать политические партии, идейные движения или учреждения, способные контролировать массы. Но все же любая партия, любое движение или учреждение рано или поздно обзаведутся каким-нибудь лидером, живым или уме ршим. Итак, второе решение и не расходится с первым, и не исключает его. Все они обладают цезарианским элементом, который входит в состав власти, как водород входит в состав материи: это ее универсальный компонент. Понять его истоки и раскрыть, в чем он состоит - вот один из самых трудных разделов науки. Каждая выдвигает объяснение, основанное на изучаемых ею фактах. Начиная с Тарда, психология масс развивает свое. Источником и прототипом всякого рода авто ритета является отец. Его влияние в незапамятные времена возникло вместе с семьей. Оно сохраняется и ширится в сов ременных массах людей, вырванных из их семей. История политических режимов по сути представляет лишь медлен ные изменения власти отцовского типа. С первых попыток раскрыть механизмы этой истории, существующие под видом бюрократии, партии, государства и т.п. обнаруживались лишь определенные развновидности примитивной власти гла вы семьи, образцового и идеального.

Когда массы стали возникать то там, то тут, это объяс нение вызвало возмущение, так как не допускалось, чтобы вождь разрешил проблемы масс так же, как отец разрешает проблемы семьи. Но что мы видим каждый вечер на телеви зионных экранах? Там ликующие толпы мусульман устраи вают овации имаму Хомейни, возвратившемуся из изгнания, здесь толпы христиан, спешащие на встречу с папой Иоан ном-Павлом 11, который прибыл на паломническом самолете, чтобы принести им свое благословение; а в другом месте свет ские массы в энтузиазме столпились вокруг одного из своих шефов, чтобы петь ему дифирамбы.

66

Наука о массах

Средства массовой информации делают нас участниками и современниками всего этого омассовления планеты, всех этих восторгов и экстатических коленопреклонений. Идоло поклонство перестало быть экзотикой и какой-то неожидан ностью в развитии событий. Народ с неимоверной скоростью переносится от восторженного свободолюбия к жесткому под чинению. Его аморфная структура превращается в структуру, сосредоточенную вокруг одного человека. Тех, кто сопротив ляется или хотя бы отдает себе отчет в происходящем, мало. Надо полагать, что массы находят удовольствие в каком-то бессознательном побуждении гнуть спину. Тард утверждает это без колебаний:

"Много говорилось - и это было выигрышной темой для ораторских выпадов, - что нет ничего более упоительного, чем чувствовать себя свободным, освобожденным от всякого подчинения другому, от всяких обязательств перед другим. И, разумеется, я далек от отрицания этого столь благород ного чувства, но я его считаю бесконечно менее распростра ненным, чем декларируемым. По правде говоря, для большин ства людей неизъяснимая прелесть связана именно с подчинением, доверчивостью, чуть ли не влюбленной услуж ливостью по отношению к обожаемому властелину. После падения Империи таковыми были защитники галла-романских городов, сейчас - спасители наших демократичес ких и революционных обществ, ставшие предметом востор женного идолопоклонства, страстного преклонения**."

Отчего же такая тесная связь с вождем? Оттого, что он просто и наглядно предлагает толпам ответы на их вопросы, он дает имя их анонимности. Не рассудочно, не по расчету, а гораздо глубже, интуитивно, они хватаются за него, как за абсолютную истину, дар нового мира, обещание новой жизни. Сказав "да" вождю, экзальтированная масса меняет веру и преображается в полном смысле этого слова. Эмоциональная энергия бросает ее вперед и придает ей как мужества перено сить страдания, так и бесчувственности, необходимой для со вершения насилия. В подтверждение вспомним революцион ные войска, которые воодушевленные шли под знаменами Наполеона через всю Европу.

Энергию, которую массы черпают в своих грезах и ил люзиях, лидеры используют, чтобы нажимать на рычаги уп равления государством и вести множество людей к цели, про диктованной разумом, а иногда и наукой. Генерал де Голль, один из тех, кто, как мы увидим, лучше других усвоил докт рину психологии толп, распознал ее практический смысл:

67

Век толп

"Великой была жизненная ситуация, но, возможно, мне удалось в какой-то степени овладеть ею, поскольку у меня бы ла возможность, по словам Шатобриана, "вести французов, опираясь на их мечтыT."

Народный опыт подкрепляет эту уверенность: от общей идеи к конкретному действию, от разума одного человека к движению массы самая короткая дорога проходит через меч ты. Когда иллюзии утрачиваются, слабеют, человеческие об щности вместе со своими верованиями приходят в упадок, они мертвеют и опустошаются, утратив самое существенное, как тело, лишенное крови. Люди больше не знают, за кем следовать, кому подчиняться, во имя кого жертвовать собой. Ничто и никто их больше не обязывает к дисциплине, необ ходимой для цивилизованного труда, ничто и никто не питает их энтузиазма или страсти. Мир восторгов, мир преданности оказывается опустевшим. И тогда обнаруживаются признаки паники. Страшит возвращение к мертвому безразличию кам ней пустыни или, в современном варианте, Государства. Ник то никому там больше не друг и не враг. Практически исчез ли границы группы или города. Место народа занимает аморфная совокупность индивидов. В массовом обществе, по добном нашему, "нищета психологии масс" излечивается ли дером, при условии, что он устранит опасность паники. Так, Наполеон в момент окончания Французской революции вос становил в толпах объект боготворения, утраченный ими, и сотворил для них идеал, ради которого они были готовы по жертвовать всем, включая жизнь и свободу.

"Фюрер, - до наблюдению Брака, - является признаком некоторой системы ценностей и носителем динамики этой си стемы. Он появляется прежде всего как символ системы. Ка чества его ума и его действия имеют лишь второстепенное значение** "

Итак, что же делать, когда массы уже налицо? Две ве щи, отвечает психология толп: открыть вожака в их среде и управлять ими, взывая к их страстям, верованиям и фанта зии. Можно было бы усомниться в первой, полагая, что лич ности играют лишь второстепенные роли в истории или даже вовсе не играют никакой роли. На самом же деле знание этой психологии заставляет принимать их в расчет при решении проблемы. Прежде всего и в особенности потому, что каждый верит в это, включая тех, кто не должен был бы так считать. Собеседнику, который отстаивал в разговоре с ним решаю-68

Наука о массах

Щук) роль масс, руководитель югославской коммунистической партии Тито живо возразил: Вздор все это, исторические процессы часто зависят от одной личности ''*.

Таким образом, психология масс отвечает на вопрос "что делать?", поставленный нашим временем, предлагая иную политику. Она ее отрывает от эмпирии, стремясь пред ложить четкое решение проблемы, которая не так уж незна чительна. Отсюда роль, которую играет внушение для созда ния массы, и роль вождя, приводящего ее в движение. Сейчас пока речь идет только о предложенном решении, без развер нутых пояснений. В последующих главах я представлю дово ды в его пользу. Но один из этих доводов я приведу прямо сейчас, чтобы понятнее было то исключительное внимание, которое эта наука уделяет такому решению. Вот он: стихийно массы стремятся не к демократии, а к деспотизму.

Глава четвертая

Восточный деспотизм и деспотизм. западный

В век рождения масс единоличное господство слывет пе режитком варварства. Такой тип правления клеймят как аб солютную диктатуру, удручающее следствие недостатка куль туры или материальных возможностей, прискорбный возврат к архаическим нравам. В целом его трактуют как продукт невежества, низменных инстинктов. Нам кажется, что наше предназначение - идти рука об руку с развитием человечест ва к завершенной демократии. Каждая победа культуры оз начает также победу народа над его наследственными врага ми, над деспотами. Всякий, кто отрицает такое понимание вещей, разумеется, плывет против течения. Однако именно такое понимание оспаривает Ле Бон и большая часть теоре тиков психологии толп к нему присоединяются. Для него и для них расцвет масс, определив их психическую конститу цию, открывает дорогу вождям и деспотическому режиму: "Ряд фактов, тоже типичных, совершенно четко показыва ет общую ориентацию в Европе на деспотические формы правления"**.

Скажем больше, массовое общество определяется демок ратизацией своеобразного рода, когда демократизируются ав-69

Век толп

томобили, досуг, книги, газеты и средства массовой инфор мации. Прежде предназначенные для элиты, потом для бур жуазии, теперь они становятся доступными для всех. Почему же деспотизм принимается и вводится в обиход низшими классами? С одной стороны, сдача позиций правительствами, которые не могут больше удерживать власть или, как говорит Томас Манн, играть роль "господ, которым можно было бы служить добросовестно в аристократическом духе". С дру гой стороны, давление низших классов, которые со своей иерархией, со своими собственными организациями, перено сят социальные дебаты из парламента на улицу и лишают ав торитета демократические учреждения. И опять Ле Бон:

"Вожди стремятся сегодня мало-помалу занять место об щественной власти по мере того, как эта последняя дает втя нуть себя в дискуссии и ослабить. Благодаря своей тирании эти новые повелители добиваются от толп полной покорности, ка кой не добивается ни одно правительство**."

Не говоря этого определенно, Ле Бон имеет в виду син дикалистских руководителей. В них он видит истинных влас телинов трудового мира.

Но этим еще не все сказано. Если расширить поле ана лиза и охватить больший период истории, мы почти всюду найдем признаки возрождения деспотизма. В любой идеоло гии, в любой политической жизни он обнаруживается снова и снова с поразительным постоянством, переносимый из одних цивилизаций в другие. С того момента, как у народа появля ется письменность, с той поры, как он начинает производить свои первые тексты, эта тема навязчиво повторяется. Невоз можно ограничиться лишь теми причинами, которые я здесь упомянул, чтобы описать эволюцию и понять смысл, кото рым был наполнен этот древний авторитарный режим вплоть до наших дней. Я хотел бы прояснить эту эволюцию, пользу ясь контрастным сравнением, правда, условным, как всякое сравнение, но в данном случае оправданным. Вот оно.

По данным истории, до нашей эры, по-видимому, су ществовал восточный деспотизм, образцами которого были императорский Китай и фараонский Египет. Его основой служил принцип неравенства, общий для государств той эпо хи, отвечавший необходимости функционирования способа производства, основанного на создании городов и поддержа нии добротной ирригационной системы. Иерарх, король, им ператор или фараон осуществлял свою абсолютную власть че рез господство над водными ресурсами крестьянских общин,

70

Наука о массах

речь шла о строительстве плотин или каналов. Человеческие массы были сосредоточены и координировались сетью его чи новников для реализации грандиозных проектов, представле ние о которых еще сегодня нам дают пирамиды. Вершина строго иерархизированного общества, освященная религией, непреложный властелин государства и вселенной, сконцент рированных в его персоне, деспот требовал абсолютного пови новения. Именно здесь фокусируются признаки, которые мы включаем в представление о деспотизме. Если мы обратимся взглядом назад, мы заметим, что эти признаки имели значи тельное распространение и возникали совершенно независимо друг от друга, а не в результате перехода с континента на ко нтинент. Такое идентичное решение одной и той же пробле мы, вновь и вновь обнаруживаемое у совершенно разрознен ных народов, являет собой волнующую загадку человеческой истории.

Перенесемся теперь через тысячелетия в современное общество, не пытаясь обосновать этот скачок. У нас есть при чины, позволяющие говорить о западном деспотизме. Можно с уверенностью утверждать, что это понятие было выдвинуто в эпоху Французской революции. Еще до того, как Ле Бон и Тард придали ему некий общий смысл, Шатобриан уже уло вил его основную черту:

"Повседневный опыт, - заявлял он, - заставляет, при знать, что французы бесспорно устремляются к власти, они нисколько не дорожат свободой, их идол -равенство. Между тем равенство и деспотизм соединены тайными узами".

Никоим образом не нужно воспринимать эти слова как простую метафору, как незначащий поэтический штрих. Нет, напротив, здесь раскрывается эта тайная связь, и нам остает ся выразить ее в прозе. Политические системы, господствую щие в форме партийного руководства, обсуждений, дискуссий разрешают проблемы путем периодического голосования. Но теоретически они нестабильны и ненадежны. "Правительства, так неудачно названные сбалансирован ными, представляют собой не что иное, как кратчайший путь к анархии", - говорил Наполеон Моле. И именно для того, чтобы избежать беспорядка, нужен деспот. Нам это зна комо с самой глубокой древности. Психология толп же при нимает данное положение без дискуссий. Она делает из него вывод, что в эпоху более обширных и более неустойчивых че ловеческих скоплений, чем в прошлые времена, все чаще бу дут вспоминать о деспоте.

71

Век толп.

Итак, став свершившимся фактом, массовое общество, естественно, тем или иным образом будет тяготеть к стабиль ности. Но оно сможет ее достичь не иначе, как модифициро вав один из основополагающих факторов: равенство или сво боду. Восстановление неравенства между гражданами - одно из двух решений уравнения, - по-видимому, невозможно. Ни одна партия, ни один государственный деятель не станет его защитником. Ни один ученый, ни один оратор не приду мает аргументов, представляющих его как некое наименьшее зло, как необходимое изменение. Это противоречило бы при роде массы, которая как раз и заявляет себя через равенство составляющих ее индивидов.

"Она имеет такую огромную значимость, что решительно можно было бы определить массовость как состояние абсолют ного равенства. Голова есть голова, рука есть рука, и речи не мажет быть о какой-то разнице между ними. Массой стано вятся, именно предполагая равенством "

Поэтому вся деятельность, все политические проекты поддерживают в неприкосновенности фактор равенства и стремятся преобразовать фактор свободы, убеждая или вы нуждая людей отказаться от нее. Все происходит почти так же, как, не имея возможности уменьшить расстояние между городами, мы старались бы сократить время, чтобы быстрее попасть в пункт назначения, пользуясь самолетом вместо по езда.

Нестабильность массового общества следует, как можно предположить, из неустранимого требования равенства и не верного использования свободы. Есть два возможных пути помочь этому. Первый состоит в том, чтобы передать власть в руки одного лица, второй - в том, чтобы не передать ее в ру ки какой-то личности, а доверить ее своего рода анонимной директории, как любой обычный технический или экономи ческий вопрос. Тем самым достигается точно такой же отказ от свободы из-за нехватки денег, ограниченности ресурсов или из-за бедности, чего вождь достигает убеждением и при нуждением. Третьего пути нет.

В одном случае все заканчивается демократическим де спотом, так знакомым в Европе с того дня, как его изобрел Наполеон. Один английский писатель сказал о нем, что он воплотил "абсолютное правление, снабженное народным ин стинктом". Демократические приемы совмещаются в его личности с цезарианскими устремлениями. Черты брата, си-72

Наука о массах

мвола народного равенства, прикрывают в нем черты отца, фигуры безгранично авторитетной. Так, каждый римский император как известно, был преемником Цезаря. Ему возд вигали памятник, на капители которого было выгравировано: Отцу отечества. И тем не менее он продолжал носить титул народного трибуна, делавший из него глашатая граждан и их защитника от всемогущества государства, которое он воп лощал.

Сталин тоже, почти как настоящий император, сконцен трировал в своих руках всю политическую и военную власть, соединив ее с обязанностями народного комиссара, согласно которым он был простым исполнителем коллективных реше ний. В этом-то и состояла одна из непомерных привилегий этих людей: обладать верховной властью и властью приоста навливать ее исполнение, самим быть единственным средст вом против репрессий, которые они же и осуществляли, - таким образом, что их могущество было ограничено только их собственной волей.

Эти авторитетные, или харизматические, лидеры сохра няют видимость демократии. Они вновь и вновь подтвержда ют идею всеобщего равенства путем регулярных плебисцитов. Созываемые и опрашиваемые, массы могут ответить лидеру "Да" или "мета". У них нет никакой реальной возможности собраться для принятия решения. Они не правоспособны ни обсуждать решения лидера, ни давать ему советы. Единст венное, к чему их призывают и что они могут совершить - это санкционировать определнную политику, в крайнем слу чае, ее отвергнуть. Плебисцит является признаком свободы, от которой отрекаются в ту самую минуту, когда он осущест вляется.

В том случае, когда никто персонально не получал пол номочной власти, можно говорить о деспотической демокра тии некой бюрократической и анонимной партии. Действу ющая по типу административного совета или управленческого аппарата, она смотрит на государство или общество как на национализированное предприятие. Специ фический вопрос о власти кажется второстепенным. Для того, чтобы он не возникал, бывает достаточно, если большинство утратило к нему интерес, оставалось молчаливым и пассив ным. Именно таков тип правления, в странах с однопартий ной системой или с ведущей партией - либеральные демок раты в Японии, христианские демократы в Италии, революционная партия в Мексике, коалиция голлистов и ли бералов во Франции и т.д., - находящейся у власти почти

73

Век толп

полвека. Став государством в государстве, она неизбежным образом навязывает серое однообразие, конформизм, полез ный для поддержания баланса сил в свою пользу. Она замы кает свободы в узкие рамки. Монополия полиции и средств коммуникации гарантирует, что эти свободы не выйдут за определенные пределы.

Для того, чтобы обеспечить себе преемственность, пра вящая партия рекрутирует свои кадры и своих руководителей из узкого круга, который обновляется через кооптацию, кон тролируя, в случае коммунистических партий, классовое происхождение новых рекрутов, и религиозное в случае хрис тианских партий. Никому другому не доверяется забота о по полнении и содержании питомника будущих государствен ных деятелей, пестования их будущей карьеры. Именно эта система продвижения по службе внутри аппарата и поднима ет их к вершинам власти. Назначая их на должности депута та, мэра и т.п., она дает им право на претензию представлять народ. Нужно, чтобы они рекрутировались именно через коо птацию, потому что наследование, противоречащее принципу равенства, исключено, хотя и можно было видеть, как секре тарь французской социалистической партии выбирает своего преемника' Что касается подлинных выборов, они бы восста новили свободную конкуренцию между кандидатами. Между тем, каждый из них выбирается высшим органом (руководящим комитетом, политбюро, секретариатом и т.п.) согласно степени своего соответствия человеческому прототи пу и своей лояльности по отношению к партии. Затем их представляют на всенародное утверждение, которое часто бы вает формальным и автоматическим, как в Мексике или в Польше. Это определенный тип плебисцита, закамуфлиро ванного под выборы всеобщим голосованием анонимного во ждя, раздробленного на совокупность индивидов.

В обоих случаях степень свободы личностей, общнос тей сокращается, и их возможности по своей воле контро лировать ход дел в обществе сведены к нулю силовым или лукавым способом. Все, что характеризует суть демокра тии - согласие большинства, авторитет собраний и ува жение закона, - сохраняется юридически, но хиреет фак тически. Как и все общие понятия, она нуждается в адаптации к реалиям каждой страны и каждой эпохи. И мы почти не рискуем ошибиться, замечая, что массовые общества варьируют от демократического деспотизма до деспотической демократии. Они используют то одну, то другую формулу в надежде со временем найти равновесие, которого они не достигают в пространстве. С этой точки

74

Наука о массах

зрения, история Франции показательна и с эпохи револю ции представляет собой классический образец. Повторение одинаковых причин вызывает одни и те же следствия, это очевидно по тому, как заразительны эти формы. То, что некогда было исключением, теперь стало образцом и своего рода наукой. Как Французская революция, призвавшая массы к оружию, чтобы сразиться и победить, навязала войну своему классическому веку, так и череда современ ных революций и антиреволюций навязала деспотизм сво ему классическому порядку вещей. Поэтому так и расп ространилась сеть заведений и административных учреждений, в которых человек добивается продвижения в соответствии со своей компетенцией лишать людей их сво боды.

Понятиям тоталитарной системы, культа личности или авторитарного режима я предпочитаю понятие западного дес потизма, как более откровенное. Но даже из того немногого, что здесь было отражено, можно заметить ограничения его аналогии* с восточным деспотизмом и то, что их различает. С одной стороны, вместо того, чтобы заниматься средствами производства, этот тип власти привлекает средства коммуни кации и использует их как нервную систему. Они простирают свои ответвления повсюду, где люди собираются, встречаются и работают. Они проникают в закоулки каждого квартала, каждого дома, чтобы запереть людей в клетку заданных све рху образов и внушить им общую для всех картину действи тельности.

Восточный деспотизм отвечает экономической необходи мости, ирригации и освоению трудовых мощностей. Запад ный же деспотизм отвечает прежде всего политической необ ходимости. Он предполагает захват орудий влияния или внушения, каковыми являются школа, пресса, радио и т.п. Первому удается господствовать над массами благодаря конт-ролированию их потребностей (в воде, в пище, например). Второй достигает этого контролем над верой большинства лю дей в личность, в идеал, даже в партию. Все происходит так, как если бы шло развитие от одного к другому: внешнее под чинение уступает место внутреннему подчинению масс, ви димое господство подменяется духовным, незримым господст вом, от которого невозможно защититься.

С другой стороны, при древнем деспотизме вождь был хра нителем неизменного порядка в обществе и в природе. Он пахо та

Век толп

Лился наверху общественной иерархии в силу узаконенного не равенства. Никто не оспаривал его позиции, даже если и бунто вали против его личности. Его падение или смерть, аналогичная смерти бога, рассматривалась как знак нарушения порядка ве щей. Она вызывала ужас, искусно используемый его заранее оп ределенными наследниками. В современном деспотизме, напро тив, потребность в вожде определяется исключительными обс*тагтельствами и крайней напряженностью ситуации. Таковы ситуации экономических кризисов с их чередой инфляции, без работицы, нищеты; таковы политические кризисы с их угрозой гражданской войны и краха всей системы, со сменой революций и контрреволюций, которые дестабилизируют аппарат управле ния и мощно мобилизуют массы.

В эти периоды утверждаются новые силы. Власть перехо дит в другие руки. Тюрьмы пустеют, а их прежние узники зато чают туда своих недавних тюремщиков. С триумфом возвраща ются изгнанники, а дорогой изгнания следуют другие. Исключительная ситуация рождает исключительных людей. Массы предоставляют им верховную власть, как римляне своему диктатору. Они их выбирают, принимая в расчет годы, прове денные ими в тюрьмах, за границрй, открытое сопротивление врагу в сложные моменты, героический разрыв с их средой - таково было 18 июня 1940 года призвание генерала де Гопля. Все формы ереси, неповиновения и узурпации - а узурпатор был почетным титулом, присвоенным Наполеону, тому прототи пу, которому следовали все государственные мужи, оставившие свой след в истории этого века, - эти формы одновременно яв ляются источниками новой власти и атрибутами изгнанника. Они лежат в основе того, что называется притягательностью или харизмой, того, что непонятно каким загадочным образом вдруг превращает никому не известного человека в личность, вызыва ющую беспредельное восхищение. Эта притягательность застав ляет умолкнуть все сомнения нравственного порядка, опрокиды вает всякое законное противодействие лидеру и превращает узурпатора в героя. Это можно видеть глазами Гегеля, когда он 13 октября 1806 года увидел в Йене Наполеона и с восхищением написал: "Я видел императора, эту душу мира, пересекавшего на лошади городские улицы-Поистине это колоссальной силы ощущение - увидеть такого человека, сидящего на коне, сосре доточенного, который заполняет собой весь мир и господству ет над ним" Знаменитый философ чувствует то, что должны были чувствовать все, служившие в наполеоновской армии, кто посвятил свою жизнь этой душе мира. Он не видел ни их, ни ве-Наука о массах

репицу миллионов смертей на полях сражений, без которых эта душа не владела бы всем миром.

Сказанное подводит нас к очевидному выводу: вождь масс - это всегда узурпатор, признанный ими. Это проис ходит не только потому, что его действия шли вразрез с нор мами законности и что его власть была порождена чрезвы чайным положением. Это также объясняется необходимым уважением принципа равенства. А он на самом деле не допу скает, чтобы человек, кем бы он ни был, мог стоять неизме римо выше сообщества. Так что всякий истинный лидер по существу своему незаконен. Но, пока он занимает свои пози ции, он безгранично распоряжается массой.

Мне возразят, что ни значимость средств коммуника ции, ни могущество лидеров не имеют того веса, который я им здесь приписываю. Будут называть другие действую щие факторы, чтобы объяснить такое развитие истории. Я и не думаю этого отрицать, так колоссальна ее сложность. Но я сосредоточился на цели до конца проработать одну из гипотез психологии толп: тенденцию современного общест ва к деспотизму. Эта наука видела в ней симптом деграда ции нашей цивилизации, поражение индивида перед ли цом сообщества и отказ интеллектуальной и политической элиты от их обязательств перед демократией. Есть много средств будоражить души, восстанавливать против нее умы. Но повсюду, где мы наблюдаем царящие, но непра-вящие массы, без риска ошибиться можно предвидеть чер ты западного деспотизма. Совсем, как встарь, везде, где король царил, но не правил, можно было приветствовать победу демократии. "Примечательно, - писал Поль Вале ри, - что диктатура также заразительна сейчас, как некогда свобода".

Историк Возрождения Burkhardt предполагал эту эво люцию задолго до появления на свет психологии масс: "Будущее принадлежит массам и тем личностям, которые смогут доступно объяснить им некоторые вещи". Не наука выдумала деспотизм и тип авторитарной личности в Европе, как и не экономика выдумала прибыль или капиталистичес кое предприятие, сделав их предметом изучения. А ее, одна ко, этим попрекали. Это даже было причиной, почему ее под вергали цензуре и держали на карантине. Тем самым, может быть, надеялись укрепить демократию, обратить ее трагичес кие поражения в триумфы.

77

Век толп

Это иллюзия, и психологи намеревались с ней бороться. Де спотизм остается главной темой их работ, начиная с Ле Бона, который видел в нем черту человеческой натуры, до немецкого социолога Адорно, анализировавшего деспотическую авторитар ную личность через Фромма и Рейха, нащупывая корни в семье, от добровольного подчинения до тоталитарной власти. Они пы тались преодолеть успокоительные речи и розовые обещания, коснуться той глыбы, той части человека, которая заставляет его отказаться от свободы, от того, что называют правами человека, тотчас, как вождь возникнет на перекрестке истории. Потому, что в конечном счете они озабочены этой конкретной црлью, они дают науке миссию говорить обо всем, как есть, задумываясь о том, какими вещи должны были бы быть, если стремиться их изменить.

Это, понятно, нечто совершенно противоположное по сравнению с отстраненной и нейтральной рефлексией. Тема западного деспотизма ими одними воспринималась серьезно. Если говорится о воздействии масс-медиа или авторитарной структуры масс, это выбрано не случайно и не из простого рассудочного любопытства. Эта тема возвращает к реальности и именно с ней должны сражаться их теории. Они находятся в полном соответствии с конфликтами эпохи, с драмами, ко торые она породила, они соразмерны с ними. Действуя, как необходимо действовать, когда сталкиваются с условиями времени ( подъем нацизма - один из наиболее впечатляю щих признаков), психология толп оказала и продолжает ока зывать значительное влияние на политическое поведение и мышление, и даже более того. Каждый в тот или иной мо мент обращался к ней за поддержкой.

Поздно пришедший в эту науку, когда она уже опреде лила свой путь, немецкий писатель Крох замечает:

"На всем предшествующем пути развития этой проблемы, который вел нас через области этатистской теории, полити ки, экономики, почти не было сферы, где мы не встречали бы вопросов психологии масс. Следовало бы признать за психологи ей масс Центральную позицию в современном знании о мире, что давно стало ясно для меня, правда, только в виде предположе ния*."

Для нее демократия масс - это подчержание боевой по зиции против сил человеческой природы, которые противоре чат ей. Она требует поколения людей, которые умели бы про тивостоять давлению среды. Способные на настойчивые усилия, служа разуму, эти люди должны быть в состоянии совершить в определенной мере принуждение в пользовании

78

Наука о массах

благами и свободами. В этой боевой позиции всякая уступка, всякое ослабление бдительности сурово наказуемы. Уступчи вость и выживание любой ценой становятся наихудшими ра злагающими факторами. Уступая даже в незначительной сте пени, они подвергаются опасности оступиться в главном. Как только тиски немного разжимаются, появляется риск погру зиться в вялое течение повиновения.

В этой первой части работы я набросал план и чертеж мысленного ландшафта психологии масс. Я стремился дать представление о ее истоках, феноменах, которые она изучает, и в целом о практических проблемах, которые она надеется разрешить. Более того, я подчеркиваю ее суть, как науки в первую очередь политической; науки, которая начала с этого свое существование и никогда не переставала ею быть, в чем вы сейчас же убеждаетесь. Отсюда две силовые линии, два почти исключительных предмета, к которым она беспрестан но возвращается:

1 . Индивид и массы;
2. Массы и вождь.

Первый позволяет ей поставить важнейшие проблемы массового общества, второй - искать пути их практического решения. В этом все дело.

Теперь мне нужно уточнить этот план, оживить краска ми пейзаж, обращаясь к яркости самих этих теорий. Нам представится случай воссоздать некую связную систему и убедиться в возможности упорядочить огромный массив раз розненных фактов.

Век толп

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ас Бон и страх перед толпами

Глава первая Кем был Гюстав Ле Бон?

Всем известно, что психология толп была создана Ле Бо ном. Однако существует и загадка Ле Бона. Работы, публико вавшиеся им по-французски, в течение пятидесяти лет не оказывают большого влияния на науки об обществе, хотя вместе с тем они сохраняют особое место среди трудов ученых второго ряда и научных школ, сколь многочисленных, столь и неопределенных. Так какова же причина столь несправед ливого отношения? Как можно игнорировать человека, при надлежащего к десяти или пятнадцати умам, идеи которых в рамках социальных наук имели решающее влияние в XX веке? Скажем прямо, за исключением Сореля и, несомненно, Токвиля, ни один французский ученый не имел такого влия ния, как Ле Бон. Ни один из них не написал книг, получив ших подобный резонанс. Итак, обратимся к этой личности, к тому положению, которое определила ей эпоха. Это поможет нам понять, в каких обстоятельствах и почему именно во Франции была создана психология толп.

Гюстав Ле Бон родился в 1841 г. в Ножон-ле-Ротру в Нормандии. Умер он в Париже в 1931 г. Его жизнь замеча тельна во многих отношениях. Его рождение случайно совпа ло с моментом, когда появились первые ростки прогресса. Зрелые годы проходили во времена второй империи, период промышленной революции, военного поражения и гражданс кой войны. Наконец, он прожил достаточно долго, чтобы зас тать расцвет научного знания, кризис демократии и взлет со циализма - той народной мощи, за которой он с тревогой наблюдал и чье возрастающее влияние изобличал.

В его личности как бы воскрешается та давняя традиция ученых-любителей, памфлетистов, выдающимися представи-80

Ле Бон, и страх перед толпами

толями которых были Мирабо, Месмер, Сен-Симой. Он про должает эту традицию, но в сфере, терзаемой резкими изме нениями. Этот провинциальный врач небольшого роста, лю битель хорошо поесть, вскоре оставил свою лечебную практику и пустился в научную популяризацию. Успех его работ позволил ему жить писательским трудом и проложить свой путь в литературном мире, где он занял место в ряду наиболее заметных его представителей. Чем же вызваны этот успех и такое видное положение? Можно ли сказать, что его исключительный талант заставил себя признать в среде, по началу настроенной неблагоприятно и даже враждебно? Воз можно, в его трудах просматривается сочетание новых и про грессивных научных идей со старой литературной традицией? Или же нужно признать в этом человеке исключительное чу тье, позволившее ему почувствовать духовные движения эпо хи и выразить эти подспудные тенденции? Несомненно, все это можно сказать о Ле Боне, еще и обладавшем поразитель ной способностью облечь в ясно выраженную и обобщенную форму идеи, которые витали в воздухе и которые другие не решались сформулировать или высказывали туманно. Кроме этого и особое стечение обстоятельств, которое сделало каби нетного ученого создателем науки, теоретиком новой полити ки.

После унизительного поражения своей армии в 1870 г. Франция, а особенно французская буржуазия на протяжении нескольких месяцев обнаруживает свою несостоятельность и неготовность управлять страной, владеть социальной ситуа цией. При Наполеоне III она только что аплодировала оперет там Оффенбаха, отдаваясь во власть очарования его музыки и не вникая в тексты. Она сыграла свою роль вяло, не поняв ни себя, ни симптомов грядущего взрыва, ни своей беспечности, подготовившей крах. Арман Лону подчеркивает: "Сейчас, ко гда смотришь Оффенбаха в исторической перспективе, нево зможно удержаться от того, чтобы не назвать его произве дения пляской смерти, приведшей к Седану". А от Седана к Парижской коммуне, которая была его прямым следствием. Пытаясь определить причину этих крушений, буржуазия, как всегда, находит ее в уличных беспорядках, неповинове нии рабочих, недисциплинированности солдат, бурлении об щественных процессов, обрушившихся на Париж, как неког да гунны на Европу. Тогда как это только слабость

Дек столп.

правительства, разобщенность политических группировок, неспособных сдержать восставших.

Было бы логично, если бы решение исходило от сильно го правительства, способного к установлению власти.

"Единственно разумная вещь, - писал Флобер Жорж Сайд 29 апреля 1871 г., - верхушечная власть, народ - это всегда второстепенная фигура".

Каково! А Парижская коммуна с ее дерзкой претензией изменить мир, с провозглашением будущего, которое воспева ется в тот момент, когда Франция на коленях, территория отрезана, армия потерпела поражение. Коммуна наглядно во площает связь, существующую между поражением и народ ным возмущением, падением государственной власти и бун том граждан. Интеллигенция вибрировала в унисон с буржуазией - разве это не ее сыны? - перед фактом нацио нального унижения. В то же время она подняла голос против опасности, исходящей извне - от постоянно враждебной Ге рмании - и изнутри - от вечного врага. Французской рево люции, не завершенной даже почти век спустя, но все же по бежденной.

"Гак, французская история. XIX века в целом, - пишет Франсуа Фюре, - была историей борьбы между Революцией и Реставрацией, вехи которой 1815, 1830, 1848, 1851, 1870 гг., Коммуна, 16 мая 1977 г.1''

Достаточно почитать Тэна и Ренана, чтобы уловить всю степень тревоги, пробужденной этими двумя последними эпи зодами, и тот отклик, который она получила в общественной мысли своего времени.

С этой тревогой соизмеряют общественный резонанс, ви дя в ней новый смысл, придаваемый общественным движе ниям и простонародным классам. Романы Золя свидетельст вуют об этом, как и исторические исследования. Эти классы каждый увидел в действии. Каждый почувствовал их значи мость или исходящую от них угрозу соответственно своим политическим убеждениям. Тревога? Лучше было бы сказать страх, внушенный "подозрительной и колеблющейся популя цией", "антисоциальным сбродом", согласно употреблявшим ся тогда выражениям.

Чтобы преодолеть эту тревогу, нужно было найти объяс нение событиям и еще, быть может, отыскать ключ к совре менной эпохе. Все во Франции вглядывались в социальную ситуацию и видели нестабильность власти. Попытки ростов-Ле Дон и страх перед толпами

рации, возвращения старого режима с его монархией, его це рковью не давали желаемых результатов. Имели успех тео рии, которые осуждали современные убеждения - стандарты научного знания, всеобщее избирательное право, высший принцип равенства и т.п. - и клеймили позором тех, кто их распространял. Это не мешало партиям быстро множиться, буржуазии - цепляться за командные посты, а революцион ным идеям - прокладывать себе путь. Требовалось какое-то драконовское средство, доводящее все до крайнего выражения

- дерзкая идея для прочистки мозгов. Идея простая и ясная, мобилизующая дух. Нужно было дать отпор социализму, по казать, что революция не неизбежна и что Франция могла собраться с силами и сама определить собственную судьбу. Такая программа могла бы показаться слишком честолюби вой, но ее смысл был понятен каждому и каждый сознавал необходимость нового решения.

Итак, Ле Бон появился. Этот неудачник от науки, этот трибун без трибуны понимал, что происходит. Он был одер жим идеей лечить болезни общества, она его просто преследо вала. Отойдя от своих медицинских исследований, он сошел ся со многими пишущими учеными, государственными деятелями и философами, которых занимали те же вопросы. Жаждая сделать карьеру - быть принятым в Академию или получить место в университете, - он берется за совершенно разноплановые исследования: от физики до антропологии, от биологии до психологии - науки, едва зародившейся, и ока зывается среди первых, кто предчувствовал ее значение. Но, несмотря на широкий круг знакомств и на то упорство, с ко торым он преследовал свою цель, его большие амбиции не были удовлетворены. Двери университета, как и Академии наук, оставались для него напрочь закрытыми.

И он неутомимо работает вне сферы официальной науки, по сути дела как аутсайдер. Он ворочает знаниями, как дру гие деньгами. Сооружает один научный проект за другим, хо тя никакой заметный результат не увенчивает этих усилий. Но этот исследователь-дилетант, этот популяризатор науки совершенствует свои способности синтезировать. Он обучается искусству кратких формулировок, обретает шестое чувство журналиста на факты и идеи, которые в данный момент воз буждают читающую публику. Сопротивление, с которым он сталкивается со стороны университетских кругов, все сильнее подталкивает его к поискам успеха на политическом и общее-Век толп

таенном поприщах. В течение этих лет, написав десятки тру дов, он варит в одной и той же посудине биологические, ант ропологические и психологические теории. Он делает набро сок психологии народов и рас, вдохновленный одновременно Тэном и Гобино. По мнению историков, вклад Ле Бона в эту отрасль психологии достаточно значителен для того, чтобы его имя фигурировало в почетных списках - не слишком славных, по правде говоря, - предтечей расизма в Европе.

Изучая эти психологические проблемы, Гюстав Ле Бон был прямо-таки поражен феноменом толп - особенно наро дных движений и терроризма, - беспокоившим его совре менников. На самом деле несколько книг по этой теме уже появилось, в частности, в Италии. В них акцент делался на страхе, вызванном повсюду возвратом к варварству или к то му, что некоторые считали таковым. Ле Бон искуссно подх ватил тему, которая обсуждалась, впрочем, преимущественно в общих и чисто юридических терминах. А он воздвиг на ее основе вполне правдоподобную, если не сказать, внутренне связную теорию.

Он начинает с диагностики парламентской демократии: ее болезнью является нерешительность. Сила в управлении ведет к общественному порядку, ее несостоятельность влечет за собой общественные беспорядки. Воля в управлении ведет к политической безопасности, отсутствие такой воли имеет следствием общественную опасность и побуждает к револю ционным действиям. Однако же классы, стоящие во главе этой демократии, сохранили свою способность рассуждать - причину нерешительности, но утратили волю - источник всякой силы. Они не верили больше в свою миссию, а без этой веры политическая деятельность тонет в нерешительное-* ти и безответственности. Они также не проявляют достаточ ной откровенности: при демократии, даже если голосует большое количество людей, правит всегда меньшинство.

Вдумаемся как следует. Ле Бон упрекает господствую щие классы не в фальсификации, не в забвении принципов. Он их обвиняет в неумении отринуть прошлое и в недооценке действительности. Именно в их руках было решение в период смуты и деморализации. Выбирая демократию, где якобинс кие идеи перемешиваются с практикой олигархии, где все прикрыто общими и туманными дискуссиями, они обрекают себя на нерешительность. Они рискуют стать жертвой мани пуляций, быть выбитыми из колеи, раздавленными умными честолюбивыми людьми без совести, поддерживаемыми наро дными силами, во главе которых они стоят. Чтобы не впадать

84

Ле Бон и страх перед толпами

в ошибку относительно своей культурной и прогрессивной миссии, они должны признаться себе в реальности сложив шейся ситуации, в существе конфликта, терзающего общест во. И Ле Бон дает им долгожданный ответ: в этом конфликте важнейшую роль играют массы. Одни лишь массы дают ключ к ситуации во Франции и во всем современном мире.

"Высказываясь в пророческом духе, - замечает современ ный историк*, - Ле Бон начал с того, что поместил массы в самый центр любой возможной интерпретации современнаго мира".

Конечно, он к ним испытывал пренебрежение, как бур жуа к черни, и социалиста к люмпенам. Но массы являются фактом, а ученый не пренебрегает фактами, он их уважает и пытается понять. Поэтому Ле Бон не грезит о реставрации монархии или аристократического режима. Его мечтой скорее была бы патрицианская и индивидуалистическая демократия в английском духе.

Либерализм по ту сторону Ла Манша не переставал задевать общественную мысль Франции от второй до пятой республики включительно. Ему, однако, не удался реши тельный интеллектуальный прорыв. Так же, как и круп ная финансовая и промышленная буржуазия не имела ре шающего политического успеха во французском государстве, задуманном как государство среднего коммер санта, чиновника, крестьянина, даже рабочего и созданном ими. Бурные и метафизические отношения Франции с сов ременностью, ее метания между английской моделью, с которой она ощущала близость во времени, и немецкой властью, близкой в пространстве, наконец, ее преданность миссионерскому национализму, несущему в себе образ ми ра с французским лицом - XVIII век был тому примером и предметом ностальгии, - вот причины, объясняющие эти полупоражения.

Обеспокоенный реальным положением дел во Фра нции, Гюстав Ле Бон ищет противоядия беспорядкам, про изводимым толпами. И он находит его не в истории, не в экономике, а в психологии. Она его наводит на мысль о существовании "души толп", состоящей из элементарных импульсов, объединенных сильной верой и маловосприим-чивых к опыту и разуму. Совершенно так же, как "душа индивидов" подвержена внушающим влияниям гипнотизе ра, погружающего человека в сон, "душа толп" подчиняет ся внушениям вождя, который навязывает ей свою волю. В таком состоянии транса любой выполнит то, что в нор-85

Век толп

мальком состоянии люди не могут и не желают делать. Замещая реальность воскрешенными в сознании образами и отдавая приказания, вождь овладевает этой душой. Она отдается на его милость, как пациент, загипнотизирован ный врачом. Таким образом, основополагающая идея прос та. Причиной всех катастроф прошлого и сложностей нас тоящего признается нашествие масс. Объясняется и слабость парламентской демократии: она идет вразрез с психологией. Господствующие классы совершили ошибки, они не распознали причин и проигнорировали законы толп. Достаточно признать ошибку и понять эти законы, чтобы исцелить недуг и поправить ущербную ситуацию.

Эта идея, сформулированная непосредственным и жи вым языком, подкрепленная, скажем, научным содержанием, объясняет успех его книг, "такой, что ни один иной теоре тик общественной мысли не смог бы с ним соперничать"* Популяризатор науки постепенно превращается во властите ля дум. И он сохранял эту позицию до конца своей долгой жизни.

"Л последний период жизни, - пишет, его единственный биограф (конечно же, английский), - Ле Бон направил свои усилия на воспитание элиты ввиду возрастания ее военно-политической ответственности*"

У себя дома, поскольку он был домоседом, на протя жении тридцати лет Ле Бон воспитал когорту государст венных деятелей, писателей, ученых. Упомянем психоло гов Рибо и Тарда, философа Бергсона, математика Анри Пуанкаре, несравненного гения Поля Валери, принцесс Марту Бибеско и Марию Бонапарт, внесших колоссальный вклад в распространение его идей. Не забудем и политиче ских деятелей, которые были с ним знакомы и, полагаю, почитали его: среди них Раймон Пуанкаре, Бриан, Барту и Теодор Рузвельт. Нужно добавить, что все его поклонники были убеждены в большой значимости такого видения че ловеческой природы, как ни трудно его принять. Они со всей серьезностью воспринимали его настойчивые советы по общественным и политическим вопросам. Фактически своего апогея распространение этой доктрины достигло к двадцатым годам нашего столетия, в тот момент, когда

"новая наука больше всего прельщала демократическую элиту, которая видела в ней теоретический инструмент, подтверждающий ее глубинный страж перед массами, а та кже обеспечивающий ее сводом правил, с помощью которых

Ле Бон и страх перед толпами

ложно было бы манипулировать массами и обуздывать их потенциальную свирепость*."

Глава 11 Макиавелли массового общества

Все готовы признать, что "Психология толп" Ле Бона является тем, что в наше время было бы названо бестселле ром, а общие тиражи этой книги свидетельствуют о ней как об одном из самых впечатляющих научных успехов всех вре мен. Сегодня я бы мерил этот успех и положением в обществе тех, кто читал труды Ле Бона, и последствиями этого успе ха-Начнем с самого очевидного: "Психология толп" стала манифестом науки, которая под разными названиями (социальная психология, коллективная психология) продол жает существовать до нынешнего времени. Этот факт заслу живает пояснения, так как далеко не все единодушны в его признании.

"Наиболее значительными работами, создавшими непосред ственный фон, на котором строилась современная социальная психология, - замечают два американских исследователя, - были труды Тарда и Ле Бона во Франции*."

Имена этих двух французских ученых часто связывают ся, но, по признанию Олпорта, очевидно, что "Психология толп" остается наиболее значительной из всех работ, когда-либо созданных в социальной психологии". Это - работа, тотчас переизданная, прокомментированная, раскритикован ная, ставшая предметом плагиата. Именно данный труд стал основным источником вдохновения и материалом для анали за в двух первых учебниках по социальной психологии: в английском МакДауголла* и в американском Рана - и до сих пор сохранил свое влияние. Я же сам принадлежу к тем немногочисленным из наших коллег, кто берет на себя труд оспаривать его основыR. Но считаю вместе с тем вполне умес тным суждение двух известных американских исследовате лей:

"Работа Ле Бона, - пишут Милграм и Точ, - все же дости гла своей цели в социальной психологии. Книга этого автора по чти не вызывает дискуссии, так как она просто не находит

87

Век толп

отклика в экспериментальной психологии нашего века... Однако ведь Ле Бон предлагает нам не только дискуссию самого общего плана, но и щедрое изобилие гипотез, полных изобретательно сти, над которыми можно работать* "

Его роль была не меньшей и в социологии, хотя, случа ется, об этом умалчивают. Некоторые, даже довольно повер хностные, зондирования вызвали необычайный отклик, я бы сказал, почти моду на предложенные Ле Боном идеи и кон цепции, например, в Германии. Такие знаменитые мыслите ли, как Зиммель*, Фон Визе** и Виркандт* развивали их, уточняли и включали в свои системы.

Психология массы проникает и в процесс образования, становясь частью университетского багажа. Тем самым была подготовлена почва для ее внедрения в политические сферы. Она действительно пользовалась авторитетом в науке. Более того, она встречает отклик со стороны совершенно иного те чения немецкой социологии - франкфуртской школы. Имя французского психолога многократно повторяется в текстах Адорно, Хоркхаймера. И в этом нет ничего удивительного, поскольку массовое общество находится в центре их теорий. Так, недавно появившийся в русле этой школы "учебник", посвящает ему главу, где можно прочитать:

"По опыту последних десятилетий нужно заметить, что утверждения Ле Бона подтвердились удивительнейшим образом, по крайней мере во внешних аспектах, даже в усло виях современной технологической цивилизации, когда можно было бы рассчитывать на то, что массы стали более прос вещенными**."

У нас еще будет по другим поводам случай вернуться к отношениям франкфуртской школы и психологии масс, к тому вниманию, которое было уделено Ле Бону и его "знаменитому труду''**. Сейчас же я удовольствуюсь подве дением итога. До прихода к власти Гитлера, до гибели неме цкой социологии этот итог был ясен.

"Неоспоримо, - пишет один из самых известных ее предс тавителей, - что Психология толп Ле Бона до сегодняшнего времени сохранила за собой, славу классического труда, ее полу правда встречается почти в любой социологической работе** "

Не были исключением и работы американских социоло гов. Их число слишком велико для того, чтобы можно было привести подходящий пример. Случай Роберта Парка, одно го из основателей знаменитой чикагской школы, не едини-88

Ле Бон и страх перед толпами

чей. Начиная с диссертационного исследования, проведенного в Германии и посвященного непосредственно толпе, или пуб лике, и вплоть до его последних текстов можно обнаружить влияние Ле Бона и его "фолианта" о толпе, который "составил эпоху"**.

Эта школа создала значительные работы о массах и кол лективном поведении. В этой области Ле Бон пока еще приз нается вместе с Тардом пионером. Даже при том, что многие из тех, кто прочитал его поверхностно или знает о нем из вторых рук и судят пренебрежительно, вынуждены признать, что он имеет влияние**. То, что истинно для Германии и Сое диненных Штатов, истинно и для остального мира. Чтобы в этом убедиться, достаточно даже бегло просмотреть, напри мер, энциклопедический труд H.Becker & A.E.Barnes Social thought from lore to science (Dover, New York, 1961). Из него видно, до какой степени классическим автором стал Ле Бон. Наведя справки в некоторых книгах по истории социологии, разумеется, опубликованных за границей, я мог бы утверж дать, что до второй мировой войны его имя (вместе с именем Тарда) цитируется так же часто, если не чаще, чем имя Дюр-кгейма, а его идеи получают чрезвычайное распространение.

Распространение влияния психологии толп также затро нуло соседние отрасли и послужило толчком для серии работ в области политической науки и истории. Ее модели можно обнаружить даже в психоанализе. Мы должны быть благода рны Роберу Михельсу*R за труд о политических партиях, ко торый все считают классическим. Если проанализировать его основные положения, в них можно обнаружить синтез описа ния форм господства, выделенных немецким социологом Ма ксом Вебером, и психологических объяснений Ле Бона. Это тем более очевидно, что сам автор не делает из этого тайны. Идея трактовки политических партий в том же ключе, как если бы речь шла просто о массах, и объяснения их эволюции психологическими причинами - эта идея непосредственно восходит к психологии Ле Бона.

История не могла остаться в стороне от всеобщего ув лечения этими идеями. Я не хотел бы много распростра няться по этому поводу, вот только одна цитата с коммен тарием. В 1932 г., год спустя после смерти Ле Бона, по случаю Semaine de synthese состоялось торжественное соб рание, посвященное теме толпы. Это вполне в универси тетском духе натянуто чтить и поминать человека, которо-Век толп

го предпочитали игнорировать, но чьи идеЬ не проигнори ровали. Критикуя, облекая в дюркгеймовский язык, гос подствовавший в то время, совершенно недюркгеймовские идеи, очень знаменитый историк Жорж Лефевр оказал Ле Бону редкостное почтение:

"Специфическое понятие толпы, - сказал он, - было вве дено доктором Ле Боном при изучении истории Французской ре волюции. Оно подразумевало существование проблемы, до него почти никого не заботившей. В данном отношении заслуга это го автора неоспорима, но не более того'*"

Беспристрастное суждение, никакой мелочности. Обна ружить проблему, о которой раньше не подозревали, ввести понятие в научный обиход такой почтенной и полной неожи данностей науки, как история - не такая уж незначительная заслуга. Со своей стороны Жорж Лефевр отдал Ле Бону еще большую дань уважения, сказав "более того" и положив по нятие толпы в основу своих собственных исследований и ана лиза существующих документов. Это следует из работы, ос тающейся единственной в своем роде - Великий страх 1789 года (Париж, А.Колэн, 1932), в которой он перебрасывает мост между психологией толп и историей.

По логике вещей, я, прежде всего, должен был бы оста новиться на том, что именно психоанализ почерпнул из пси хологии толп, что развил и что является основным. Но, пос кольку значительная часть этой книги посвящена Фрейду, я ограничусь тем, что напомню суждения, схватывающие, и очень точно, самое главное:

"Метод книги Фрейда, - пишет Адорно по поводу Массо вой психологии и анализа человеческом "Я", - состоит в ди намической интарпретации описания Ле Боном духа массы*'*"

В этом прослеживании идей не хотелось бы забыть о Юнге. Его идея коллективного бессознательно находится в первом ряду тех идей, к которым французский психолог ин туитивно пришел, которыми пользовался и злоупотреблял. Здесь я еще раз предоставляю слово историку:

"Нет, кажется, области, в которой бы между Фрейдом и Юнгам было такое согласие, как в вопросах массовой психоло гии. Оба они принимают классическое описание массы Гюстава Ле Бона и соглашаются в том, что индивид в массе опускается на более примитивный интеллектуальный и эмоциональный уровень*'."

Ле Бон и страх перед толпами

Напоминание об этих преемственных связях, эти беглые сравнения дают, нужно признать, весьма неполную картину воздействия на культуру в целом вне рамок науки как тако вой. Одна из тенденций культуры нашего века может быть определена и так:

пронизанная дарвинистской биологией и вагнеровской эстетикой, расизмом Гобино и психологией Ле Бона, прокляти ями Бодлера, мрачными пророчествами Ницше и Достоевского, а позднее философией Бергсона и психоанализом Фрейда**."

Конечно, компания не слишком жизнерадостная, но в нее по крайней мере попали немногие. Нравится нам это или нет, Ле Бон в ней фигурирует. Данный факт говорит больше, чем все свидетельства об исключительной значимости этого труда, его огромном резонансе. Это дает понять, что вовсе не стоит воспринимать его как бедного родственника в огромной семье психологов и социологов. Его прочитали все, но никто не спешит признаться в этом. От него отрекаются, используя его тексты без малейшего стыда, как наследники кузена Пен са растрачивали и уничтожали не принадлежащие им колле кции, чтобы изъять из них монеты. Для имеющихся у меня документальных свидетельств в защиту Ле Бона не хватило бы и целого тома.

Множество странностей обескураживает современного читателя в текстах Ле Бона. Но его предвидение нас просто изумляет. Им была предвосхищена вся психологическая и политическая эволюция нашего века. Вкладывая столько страсти в свои рассуждения и предсказания, он явно видел себя в роли Макиавелли массовых обществ и призывал обра титься к трудам своего прославленного предшественника с новых позиций:

"Большая часть правил, относящихся к искусству управ лять людьми, - пишет он в 1910 г., - которым учил Макиа велли, долгое время были невостребованными и четыре века не коснулись праха этого великого покойника, никто не сделал по пытки продолжить его дело**."

Он, со своей стороны, пытается это сделать и, рассчиты вая на успех, обращается к государственным деятелям, руко водителям партии, государям современной эпохи как к своим прямым или косвенным ученикам. И у него не было недоста тка в учениках. Используя наставления на уровне здравого

Дек толп.

политического смысла, изречения Робеспьера и особенно На полеона в психологическом обрамлении, Ле Бон ломает ин теллектуальные преграды, рушит запреты либерального и индивидуалистического мышления. Он позволяет государст венным деятелям подходить к жизни масс, используя неожи данные уловки и разрешая им вести себя как вожди. По пра вде сказать, это происходило в основном по отношению к новым партиям и деятелям, которые с рвением новообращен ных принимали его идеи и упражнялись в парафразировании его книг. По меньшей мере, они должны были принимать их в расчет и определять свое к ним отношение.

Социалистические движения и рабочие партии первыми столкнулись с проблемой масс. Их политика основывалась на постулате рациональности совершенно так же, как и полити ка либеральных движений буржуазных партий. Их общая философская позиция заставляет тех и других считать, что поведение людей зависит от осознания ими своих интересов и общих целей.

Однако основные положения Ле Бона поражают социа листов-теоретиков тем, что идут абсолютно вразрез с их ус тановками. Особенно его настойчивость по поводу иррацио нальных факторов, решающей роли неорганизованных, аморфных масс и их глубоко консервативного характера:

"История учит нас, - пишет он, - что толпы чрезвычай но консервативны, несмотря на их внешне революционные по буждения, они всегда возвращаются к тому, что разрушили** "

Живее всех на эти утверждения прореагировал Жорж Сорель, автор знаменитых "Размышлений о жестокости". Его отзыв о работе по психологии толп**, в целом вполне по ложительный, опровергает суждение об их консерватизме, особенно в классовых обществах, и указывает на недостаток социологического основания этой психологии. Эти критичес кие высказывания не мешали ему годами следовать Ле Бо ну*R и вторить его теории. Идея о том, что какой-нибудь мо щно действующий миф, пусть даже иррациональный, необходим для того, чтобы рабочий класс стал революцион ным, является тому подтверждением. Так, при посредстве Сореля, концепции которого имели огромное влияние на по литику того времени, психология толп проникает почти всю ду. Ее отголоски можно найти даже у коммуниста Грамши, который прочел работы Сореля и Михельса - двух ученых, в

Ле Бон и страх перед толпами

наибольшей степени ассимилировавших, каждый в духе собс твенного дарования, концепции Ле Бона.

Они оказались прямо в центре дебатов, всколыхнувших немецкую социал-демократическую партию. До советской ре волюции эта партия служила моделью для всех рабочих пар тий. Вот и дебатировавшийся вопрос: каковы должны быть отношения между сознательной и организованной классовой партией и неорганизованной массой, чернью, люмпеном, "улицей"? Французский психолог с полной очевидностью привлек внимание ко все возрастающей значимости послед ней. Знаменитый немецкий теоретик Карл Каутский призна вал важность этой эволюции:

"Стало ясно как день, - пишет он, - что политические и экономические битвы нашего времени во все более возрастаю щей степени становятся массовыми действиями**."

В то же время он опровергает объяснение феноменов то лпы через внушение и причины в основном психологического свойства. Это, впрочем, не мешает ему принимать, хотя, пра вда, несколько пренебрежительно и с трудом, теорию Ле Бо на. К каким бы общественным классам они ни принадлежа ли, толпы остаются одними и теми же: непредсказуемыми, разрушительными и, по крайней мере отчасти, консерватив ными. Так, приводя пример еврейских погромов, линчевания негров, он заключает:

"Очевидно, что массовые акции не всегда служат делу прог ресса. То, что разрушает масса, не всегда являатся самыми ро ковыми препятствиями прогресса. Там, где она одерживала по беды, она настолько же отличалась реакционностью, насколько и революционностью**."

Один из его противников, Паннекок, даже с горячностью упрекает его в приписывании толпам какой-то собственной динамики, не связанной с определенным историческим пери одом и независимой от их классовой сущности. Проще гово ря, в игнорировании пролетарского или буржуазного состава толпы. Для него здесь речь идет лишь об эпифеномене, кото рый рабочие партии не должны были бы всерьез принимать во внимание.

"Перед лицом этого фундаментального (классового) раз личия, - утверждеает он, - нельзя не придавать значения контрасту между массами организованными и неорганизо ванными - ведь вовлеченность и опыт создают значитель ную разницу при равной предрасположенности у членов рабо-93

Век толп

чего класса, но эта предрасположенность тем не менее ос тается вторичной**."

Насколько мне известно, эти дебаты так ничем и не за вершились. Ни одна из противоположных сторон не предло жила какой-то новой точки зрения или новой тактики по от ношению к неорганизованным городским массам.

Я слишком кратко остановился на этом важном эпизоде. Однако он дает представление об отголосках психологии толп на довольно коротком промежутке времени. За неимением необходимых исторических работ нет возможности опреде лить вес и значение психологии толп для социалистического и революционного лагеря. Я подозреваю, что этот вес не был таким уж большим, чтобы открыть глаза демократам всяких ориентаций, когда откровенно деспотические режимы, и в первую очередь фашизм, воцарились на сцене современной истории при восторженной поддержке толп. Они были нас только убеждены в невозможности добиться победы таким "примитивным" способом, что их просто, так сказать, не за мечали. Итальянский писатель Силене об этом свидетельствует:

нельзя замалчивать тот факт, что социалисты, сосре доточившись на классовой борьбе и на традиционной политике, были удивлены варварским нашествием фашизма. Они не по няли причин и следствий их лозунгов и их символов, таких нео бычных и странных, и тем более не могли себе представить, каким образом столь примитивное движение могло прийти к власти над такой сложно организованной машиной, как совре менное государство, и удержать эту власть. Социалисты не были готовы понять действенность фашистской пропаганды, так как их доктрина была сформулировна Марксом и Энгельсом в предшествующем веке и с тех пор не продвинулась вперед. Маркс не мог ни предвосхитить открытий современной психо логии, ни предвидеть форм и политических следствий этой массовой цивилизации*"

Немецкие социалисты оказались точно в таком же по ложении* * .

Все склонны принимать возможное за невозможное вплоть до того момента, когда оно происходит: отсюда войны и научные открытия. Близорукость социалистов (и коммуни стов) отрезала их, и в сходных обстоятельствах это повторит ся, от рабочих масс, даже если бы они за них голосовали. Это очень правдоподобно**. Когда водная масса не имеет достато чной глубины, она не может поддерживать огромный ко-94

Ле Бон и страх перед толпами

рабль. Когда человеческая масса не взволнована, она не мо жет жить великой идеей. Это имена то, что случилось.

Труды Ле Бона были переведены на все языки, в час тности, "Психология толп" на арабский министром юсти ции, а на японский - министром иностранных дел. Пре зидент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт числился среди усердных читателей Ле Бона и стремился с ним встретиться в 1914 г.*. А другой глава государства, Арту ра Алессандри, в 1924 г. писал: "Если вам однажды предс тавится случай познакомиться с Гюставом Ле Боном, ска жите ему что президент Республики Чили является его горячим поклонником. Я питаю себя его произведениями". Вот, что заставляет присмотреться и задуматься. Сейчас, по прошествии времени, можно утверждать, что психоло гия толп и идеи Ле Бона являются одной из господствую щих интеллектуальных сил Третьей Республики, которые дают нам к ней ключ. Заметим, что их проникновение в мир политики происходит через посредничество тех, кто хорошо знаком с этими доктринами и следует советам их автора. Аристид Бриан с самого начала фигурирует среди тех, кто посещает и слушает Ле Бона**. Лун Барту знаком с ним и заявляет: "Я считаю доктора Ле Бона одним из самых оригинальных умов нашего времени" (La Liberte, 31 мая 1931 г.). Раймон Пуанкаре без колебаний вспоминает его имя в своих публичных выступлениях. Затем Клеман-со. В предисловии к своей книге "Франция перед Германи ей", появившейся в разгар войны, он упоминает единст венного из живых авторов: Ле Бона**. К этому далеко не полному списку я добавил бы, наконец, Эррио: "Я питаю к доктору Гюставу Ле Бону,- пишет он в 1931 г., - самое горячее, искреннее и осознанное восхищение. Я считаю его одним из самых широких и проницательных умов". Но ведь эти пятеро людей держали в руках власть. Они фор мировали Республику. Их заявления, судя по разным другим признакам, свидетельствуют, что проникновение, о котором я говорил, было действительно реальным.

Психология толп глубоко проникла в различные сфе ры, начиная с военной. Ее изучают в армиях по всему ми ру. Мало-помалу она становится составной частью их дея тельности и доктрин. В начале нынешнего века теория Ле Бона изучалась в Военной школе, в частности, генералами Боналем и Малюй. Некоторые открыто объявляли себя его

95

Дек толп

последователями, как, например, генерал Манжен. Можно утверждать, что идеями Ле Бона были вдохновлены неко торые военачальники, Фош*R в первую очередь. Видимо, они восхищались его пониманием власти вождя, опираю щейся на непосредственную волю нации. Они должны бы ли бы одобрительно относиться также к его критике демо кратии, правящей вяло, у которой расходятся слово и дело, и смиряющейся с поражением, лишь бы не вступать в бой. После краха 1870 г. одна только речь об этом вызы вала одобрительное внимание. А поскольку эти речи шли от имени науки, им склонны были верить. Во время же войны 1914-1918 гг. к Ле Бону действительно обращались в нескольких случаях, и он подготовил документы для по литических и военных руководителей.

В его психологию тем более верили, так как она предла гала свой метод мобилизации людей, усиления дисциплины войск, то есть именно то важное и нестабильное, что каждый дальновидный военный стремится сохранять и упрочивать. Нужно было обладать гением генерала Де Гопля, чтобы вы нести этот сгусток идей за рамки военных школ и придать им систематизированную форму на политической арене. Он, не сомненно, придал им определенный стиль, особое величие, воспользовался ими в час опасности, чтобы возродить миф о Франции и внушить французам патриотический настрой. До лжен заметить со всей определенностью, что идеи Ле Бона дают нам еще один ключ, на сей раз к пониманию Пятой Ре спублики. Он предвидел эту формулу: объединяющий прези дент и соглашающийся парламент. С 1925 г. он ее утвержда ет в своих терминах:

"Наиболее вероятная форма (правления), несомненно, бу дет состоять в автократической власти премьер-министров, пользующихся, как это было в случае господина Ллойд Джорджа в Англии и господина Пуанкаре во Франции, практически абсо лютной властью. Трудность состоит в том, чтобы найти ме ханизм, позволяющий добиться того, чтобы премьер-министры были, как в Соединенных Штатах, независимы от парламент ских решений**."

Известно, что генерал Де Голль одержал победу в труд ной ситуации благодаря открытию этого механизма. Он даже сделал больше - совершенно осознанно воплотил в себе именно такого лидера, каким его рисовал Ле Бон. К тому же он сумел приспособить это видение к условиям демократии и к особенностям французских масс*R. Доказательство тому - "Острие шпаги"**. В ней мы находим собрание афоризмов Ле

96

Ле Бон и стирая перед толпами.

Бона, особенно тех, в которых говорится о природе масс и за вораживающей силе вождя. М-Мацони заметил это заимство вание:

"Генерал Де Голль воспринял эту идею (вождя) слово в сло во. Будучи совершенно обесславленным, Ле Бон был основатель но ограбление."

Однако раньше других ограбили Ле Бона еще два вели ких человека. Они привели в исполнение его принципы и с чрезвычайной скрупулезностью отработали их применение. Это - Муссолини и Гитлер. Заметим интересную деталь: представления об этой теории проникают в Италию в основ ном по каналам революционных социалистических изданий. Взглянув на истоки фашизма, вы увидите, что в них эти представления тоже занимают значительное место.

"Там (у Муссолини) идеи Парето, Маски, Сором, Михельса, Ле Бона и Коррадини должны были найти, свое выражение. Это были критические идеи для его социальной теории и начинаю щейся политической деятельности. Это были идеи, которые должны были, составить первые доктринерские формулировки фашизма и завершиться оформлением первой рациональной доктрины первого тоталитарного национализма, заявленного нашим временем**."

Если допустить, что Сорель и Михельс были вдохновле ны идеями французского психолога, а Парето также многое у него позаимствовал, из этого следует, что каждый из его тек стов имел двойника в итальянской контрреволюции. Во вся ком случае Муссолини признавал этого автора и относился к нему с теплотой. Вот что он заявляет в 1932 г., вероятно, с некоторой долей преувеличения:

"При всем том, с философской точки зрения, я мог бы вам сказать, что я являюсь одним из наиболее горячих приверженцев вашего знаменитого Гюстава Ле Бона, о смерти которого я не могу не сожалеть. Я целиком прочитал его грандиозные и глубо кие труды: его "Психологию толп" и "Психологию нового време ни", два произведения, к которым я, вместе с его Трактатом о политической психологии часто обращаюсь. На строительст во нынешнего режима в Италии меня вдохновляют некоторые содержащиеся в них принципы**."

Вот слова, которые должны были удовлетворить гордость старца. И на это свидетельство признания, исходившее с ро дины Макиавелли, он ответил компрометирующей его благо дарностью. Поистине еще было достаточно учтивости и фор-97

Дек галдя

мул вежливости в предчверии этих двух самых мрачных в истории десятилетий. В то время еще не знали, что концент рация массы завершится массовыми концентрационными ла герями.

Но тот, кто наиболее методично, с чисто немецким при лежанием следовал Ле Бону, приходит к власти уже после его смерти: это Адольф Гитлер. Его "Майн кампф" отличается не только глубокой внутренней связью с рассуждениями фран цузского психолога, но и утратой стиля, возвышенности це лей и слога. С полным основанием замечали, что это произве дение и сами декларации Гитлера, предназначенные для воздействия на массы, "читаются как дешевое копирование Ле Бон*>.

Эта долговременная связь позволяет думать, что Ле Бон сыграл куда более значительную роль, чем могло бы пока заться на первый взгляд. Одно из немецких исторических ис следований, действительно, убеждает нас в том, что

"теория Ле Бона, бесконечна подвергавшаяся критике и противопоставлявшаяся действительности, ему (Гитлеру) придала уверенности для овладения категориями истинно рево люционного мышления (...). Ле Бон единственный дал ему воз можность осознать то, что необходимо для, революционного противодействия, Ле Бон обеспечил ему базовые принципы воз действия на массы**."

Без сомнения, эти утверждения, взятые отдельно, долж ны были бы восприниматься критически, так как будущего диктатора вдохновляли другие интеллектуальные и полити ческие доктрины. Но, по-видимому, и в них есть большая доля правды. Если Гитлер превратил идеи Ле Бона в клише, то он и усилил доверие к их научной значимости. Будучи хи троумным ловкачом по части человеческих душ, он претво рил эти идеи в жизнь. Таким образом,

"не так трудно установить основные источники идей Ги тлера в области пропаганды, выдвинутых им в "Майи Кампф": это - "Психология толп" Ле Бона и "Групповое Я" Мак Дау-голла. Некоторые компетентные и заслуживающие доверия свидетели утверждают, что он неплохо знал обе эти книги. Многие формулировки в "Майи кампф" убедительно доказыва ют, что Гитлер не только прочитал Ле Бона и Мак Дауголла, но и хранил их теории в памяти, логически приспосабливая их к обстоятельствам своего времени**"

А если бы нам требовалось дополнительно в этом удосто вериться, то это подтвердил бы гитлеровский министр пропа-98

Ле Бон и страх перед толпами

Ганди, чудовищный Геббельс. Подневольный служака, он в своих теориях и практике следовал первоисточнику, своему хозяину. Он изучил "Психологию толп" и проникся ее полу правдами. Он резюмировал их, парафразировал, до конца жизни методично внушал их своему окружению. Один из его помощников отмечает в своем личном дневнике: "Геббельс считает, что никто со времен Ле Бона не понял духа масс так, как он".

В тоталитарном государстве то, как думает великий, становится Евангельским словом для сотни миллионов обык новенных людей. Один американский автор заметил, что поч ти вся нацистская пропаганда - одна из наиболее эффектив ных, которым подвергался мир - вместе с подкрепляющей ее политической теорией является воплощением на практике тезисов Ле Бона*R, и в это охотно верится.

Это не какое-то частное суждение или слишком сильное преувеличение. Большинство историков, изучавших эволю цию этого тоталитарного режима, упоминают его имя по тому или иному поводу и в деталях анализируют его влияние**. Вот как это резюмирует американский историк Масса:

"Фашисты и шпионил-социалисты являются не кем ины ми, как последними представителями движений, породивших такие теории человека, как теория Ле Бона. Было бы много приятнее трактовать политику новейшего времени как неуда чу. Но, если вспомнить ее историю в достаточно далекой перс пективе, нам это не удастся**."

По моему мнению, концепцией, которая более всего сближается с концепцией Ле Бона, мы также обязаны Ша рлю Де Голлю. Всей душой преданный демократии, приве рженец республиканских свобод, разочарованный, что Франция - это не Англия, Англия правых убеждений, ав тор "Психологии толп" мечтал, как все представители его класса и остальные, о власти, которая была бы стабиль ной, не будучи авторитарной*R. История, однако, распоря дилась иначе. Правда, изрядное число демократов вдохно влялись его книгами и заимствовали то тут, то там его идеи. Но именно диктаторы цезаристского толка поняли его рекомендации буквально и превратили их в жесткие рабочие правила. Мне могут возразить, что они черпали приемы господства над людьми в мудрости тысячелетий, не испытывая необходимости обращаться к Ле БонуR". Во зможно, но именно ему в то время было дано преобразо вать эту мудрость в систему и облечь ее в формулы, полу-99

Век толп

чившие признание. Именно в этом смысле я без колебаний утверждаю, что здесь он был первооткрывателем. Первоот крывателем, который, как и многие подобно ему, не подо зревал о масштабах своего открытия, о его взрывной силе.

У читателя, возможно, сложится впечатление, что я утрирую некоторые детали, кое-что преувеличиваю, а многое обхожу молчанием. Но эта работа и не мыслилась, как безусловная и окончательная. Если мы оглянемся на зад, то увидим, что, с одной стороны, гипотезы Ле Бона по поводу масс переделывались, модифицировались, смеши вались с другими, рассеивались, пока не стали общим дос тоянием психологии, социологии, и все это на протяжении одного века. Немногие исследователи удостоились таких привилегий, хотя те, кому удалось воспользоваться ими, делают вид, что забыли об этом карьере, об этом руднике, из которого они добывали свое богатство.

С другой стороны, несмотря на прямо противополож ные политические приложения Ле Бона, метод, который он проповедовал и умело выстроил, стал составной частью нашей жизни. Взять хотя бы пропаганду. То, что он пред сказал, в этой области прежде всего, проявило себя очень наглядно. Всякому, кто наблюдает массовое общество, сра зу бросается в глаза, что любое правительство, демократи ческое или автократическое, держится у власти благодаря пропагандистской машине, работающей с невиданным ра нее размахом. До сих пор только Церковь в иные периоды истории добивалась таких результатов. Соединить средства внушения или воздействия с политикой и возможностями средств коммуникации, научиться смешивать личности и классы в одну массу - вот в чем абсолютная новизна эпо хи, у истоков которой стоял французский психолог. Имен но он систематизировал их и придал им научную форму:

"Данное Лс Боном описание способов действия лидера, - пишет Рейнволд в своем исследовании по психологии масс, - имело влияние на современную пропаганду, ориентированную на толпы, и в значительной степени определило ее успехи**."

Бесспорно, все то, что было открыто и использовано относительно воздействия на общественное мнение и ком муникации (включая, разумеется, рекламу), обнаруживает здесь свои корни, не очень изменившиеся с тех пор*. Раз ве что можно заметить прогрессирующее сближение прие-Ле Бон и страх перед толпами

Mob, становящихся единообразными и стандартными в масштабах всего мира, как, скажем, общие для всех теле видение или кока-кола. Наукам об обществе часто ставили в вину их малую практическую значимость. Они, увы, не могут влиять на течение общественной жизни. Но эти не достатки, как мы убедились, не свойственны психологии толп. Она с самого начала повлияла на ход истории, стала необходимой - не лучше атомной бомбы! - причем по степени же своей необходимости превзошла большинство известных теорий. Те некоторое факты о трудах Ле Бона, которые я напомнил, неоспоримо доказывают это.

Глава Ill

Четыре причины умалчивания

Долг исследователя - смотреть в лицо досадным фактам и воспроизводить ситуацию такой, какая она есть. Я предви жу ваш вопрос. Вы спросите меня: если он имел такую зна чимость, как могло произойти, что так мало было известно и о Ле Боне, и о психологии масс в целом? Почему, наконец, его произведениями пренебрегали, а то и создавали им дур ную славу? В мои намерения не входит ни приходить на по мощь его идеям, ни исправлять положение дел - они в этом почти не нуждаются. Но мне хотелось бы показать, в чем, по-моему, состоят причины умалчивания.

Первая - посредственность его книг. В большинстве своем это тексты на потребу дня, будоражащие воображение читателя, преследующие цель понравиться ему, сказать то, что он желает слышать. Чтобы завоевать широкую публику, нужно уметь кратко, в двух словах, обрисовать, объяснить и подвести итог. То есть идти на риск, в том числе и на риск быть поверхностным. Назовем вещи своими именами: Ле Вон обладал талантом делать открытия, но ему не всегда удава лось их разрабатывать. Его суждения слишком пристрастны, наблюдения бедны. Все это не очень глубоко. Трудно читать его хлесткие суждения о массах, революции, рабочем классе, не испытывая досадного недоумения перед этой лавиной пре драссудков и озлобленности по отношению к тому, что в ка ком-то смысле его самого гипнотизируетR*.

Вторая причина более деликатного свойства. По своему социальному происхождению Ле Бон принадлежал к буржуа зно-либеральной традиции и, таким образом, он в своих ис следованиях настроен против революции, социализма и сла-Век толп

бостей парламентской системы, выражаясь при этом языком сырым, шероховатым, неотточенным. Сегодня все измени лось. То, что в начале века представлялось неясной возмож ностью, стало очевидной реальностью. Та же самая традиция должна смело встречаться лицом к лицу с теми же самыми проблемами, поставленными революцией, социализмом и так далее, но в гораздо более экуменическом ключе и тегга иосе. Она оттесняет Ле Бонов и Тардов и замещает их более дипло матичными профессорами: Веберами, Дюркгеймами, Парсо-нами, Скиннерами, говоря только об умерших и не беспокоя живых. Аналогичные выводы они просто облачают в более рафинированную форму. Их наука более приглажена и, на зывая вещи своими именами, более идеологизирована.

В любом случае она более приемлема для интеллигентс кой и университетской среды, имеющей левую ориентацию, в стране, где власть всегда оставалась в руках правых и центра. Эта среда продолжила развитие идей и самих общественных наук, не возвращаясь к скомпроментировавшим себя вопро сам. Что касается Ле Бона, то его сразу же исключили из этой среды. Как будто его и не было.

"В первую очередь он сам противостоял французской униве рситетской организации, которая никогда не признала авто ритетной ни одну из его амбициозных научных работ, за иск лючением "Психологии толп": ее постигла участь замалчивания**."

Третья причина заключается в том, что любые партии, средства массовой информации, так же как и специалисты в области рекламы или пропаганды, используют его принципы, я бы сказал, его рецепты и трюки. Однако никто не собирает ся в этом признаваться, поскольку в этом случае весь пропа гандистский инструментарий разных партий, дефиле руково дителей на телевизионных экранах, зондирования общественного мнения предстанут тем, что они есть на самом деле: элементами массовой стратегии, базирующейся на ир рациональности. О массах охотно рассуждали бы как о нера зумных, но нельзя: ведь им внушают как раз обратное.

Впрочем, психология и политика существуют отдельно одна от другой. На разные голоса кричат о том, что первая не слишком важна для второй. Проясним этот момент. Разуме ется, есть политика, для которой психологии не существует, точно так же, как есть психология, для которой не существу ет политики. Тогда как политика, являющаяся психологией, и психология, являющаяся политикой, беспокоят одновре менно и защитников классической концепции революции и

102

Ле Бон и страх перед толпами

демократии, и защитников чистой науки. И беспокоит Ле Бон, соединивший то, что все предпочитали разводить. Он поставил нас перед лицом фактов, с которыми трудно ми риться. Об этом свидетельствует знаменитый немецкий эко номист Шумпетер:

"Значимость иррациональных элементов а политике мо жет всегда связываться с именем Гюстава Ле Бона, основате ля, по крайней мере первого теоретика, психологии толп. Подче ркивал, хотя и с некоторым преувеличением, реалии человеческого поведения, в условиях массовых скоплений автор поставил нас перед лицом зловещих явлений, о которых каж дый знал, но которым никто не желал смотреть в лицо, и тем самым нанес серьезный удар по тай концепции человеческой природы, на которой зиждется классическая доктрина демок ратии и демократическая легенда о революциях** "

Наконец, четвертую причину мы находим в его полити ческом влиянии. Его идеи, рожденные во Франции, были пе реняты фашистской идеологией и практикой. Разумеется, их систематически применяли для завоевания власти почти пов сюду. Но в Германии и в Италии, и только там, его призна вали безоговорочно. Таким образом, все проясняется. Если вы спросите, почему Ле Бона следует игнорировать, вам ответят: "Ведь это фашист". Вот так! Если бы желали предать ауто дафе без огня и пламени книги, проповедующие идеи, анало гичные его идеям, то нужно было бы к ним добавить произ ведения, например, Фрейда и Макса Вебера*. Все, что направлено против последнего, в равной мере может быть вы двинуто и против Ле Бона. За исключением того, что ему вы пала незавидная честь быть прочтенным Муссолини и Гитле ром. Флобер об этом говорил: "Почести бесчестят". Они также и предают забвению.

Нет ничего более естественного в этих обстоятельствах, чем осудить создателя психологии толп. Даже если мы знаем из его произведений, что он предпочитал муки демократии безмятежности диктатур. Ратуя за первую, он видел во вто рой лишь крайнее средство. По его мнению, любая диктатура отвечает требованиям кризисной ситуации и должна исчезать вместе с самим кризисом: "Их полезность преходяща, их власть должна быть недолговечной''**. Продлеваемые и под держиваемые сверх необходимого, они приводят любое об щество к двум смертельным опасностям: размыванию ценно стей и падению нравов. Он тем самым предостерегал французов, на протяжении века уже испытывавших на себе

Дек толп.

власть двух Наполеонов, против искушений и риска новой диктатуры. В конечном счете он желал сохранить свободы во Франции, для которой единственная революция закрыла бы путь другим. Он безапелляционно осуждает любые формы диктатуры, включая ту, которую ему вменяют в вину: фа шистскую диктатуру*R. Так что наклеенный ему ярлык был, мягко говоря, предельно неточным. Признаюсь, я бы не рис кнул нарушить это молчание, если бы не обнаружил, что оно существовало только во Франции. Немецкие мыслители пер вой величины, убежденные антифашисты Брех, Шумпетер, Адорно, не стесняясь обращались к Ле Бону, чтобы уяснить явление тоталитаризма и бороться с ним. Адорно идет дальше и разоблачает идею об исключительной связи психологии толп с фашизмом как просто слишком удобный предлог:

"Почему же, - задается он вопросом, - прикладная психо логия групп, которую мы здесь обсуждаем, более специфична для фашизма, чем большинство других течений, исследующих сред ства массовой поддержки? ни Фрейд, ни Ле Бон не предпола гали подобного отличия. Они говорили о толпах "как таковых", не делая различий между политическими целями вовлеченных групп*."

Как человек не может избавиться от своей тени, так и все поколение может постигать идеи и судить о них, только соотнося их со своими идеями и собственным опытомR*. А по следние толкают нас к остракизму по отношению к Ле Бону и к психологии масс в целом. Мне нужно было показать здесь причины этого, очистив их от всего необоснованного. Я не стремился их обсуждать прежде оговорок, которые я раз деляю. На этом моя роль биографа заканчивается.

Глава IV Открытие толп

Когда массы обнаружили себя почти повсюду в Европе, угрожая социальной системе, возник вопрос: так что же такое толпа? На него были даны три ответа, в такой же степени не полные, как и универсальные. Вот они:

- Толпы представляют собой скопления людей, кото рые объединяются вне учреждений и вопреки им на времен ных основаниях. Одним словом, толпы асоциальны и асоци-104

Ле Бон и страх перед толпами

альным образом сформированы. Они являются результатом временного или непрерывного разложения групп или клас сов. Рабочий или любой наемный работник, покидающий ма стерскую или контору, чтобы вернуться к себе домой, к своей семье, на час или два ускользает из обычных рамок общества. Он находится на улице или в метро как частичка кишащей многочисленной толпы. Как прогуливающийся или зевака он притягивается скоплением людей и растворяется в бурных утехах. Бодлер в "Парижском Сплине" описал это как "искусство":

"Прогуливающегося человека, одинокого и задумчивого, при тягивает необычное упоение этого всеобщего единения. Тот, кто легко присоединяется к толпе, понимает лихорадочный во сторг, который никогда не будет доступен ни эгоисту, закры тому, как сундук, ни лентяю, сидящему в своей раковине, как моллюск** "

Толпа еще соответствует понятиям "чернь", "сброд", "люмпенпролетариит", короче говоря, тому, что во все вре мена называлось плебсом. Это мужчины и женщины, не принадлежащие к определенным общественным группам, существующие за границами социальной структуры, оттес ненные в гетто или предместья, без определенных занятий и целей, живущие вне закона и обычаев.R* По крайней мере, предполагается, что это так. Тогда толпа представляет собой груду разрозненных социальных элементов, отбросов общест ва, выметенных за пределы социума и поэтому враждебных саду. Она, следовательно, не является для социолога ни само бытным феноменом, ни феноменом значительным или новым,

- это просто эпифеномен. Она даже не предмет науки. На нее смотрят как на некое повреждение, случившееся в ре зультате нарушения естественного хода вещей. Общество яв ляет собой порядок, а толпа - это беспорядок и в конечном счете явление скорее коллективное, чем социальное.

- Толпы безумны, таков второй ответ. Цепкая, как плющ, эта, так сказать, истина передается из поколения в поколение. "Craze", говорят англичане, чтобы описать то сос тояние обожания, в котором пребывает толпа поклонников популярного певца - обезумевшие фены, или восторг тысяч зрителей на стадионе, которые вскакивают, как один, разма хивая флажками и плакатами, когда их футбольная команда забивает гол. Безумие и в беспорядочном движении масс, желающих видеть знаменитую личность, и в толпе, броса ющейся на человека, чтобы его линчевать, выносящей ему

Век толп

приговор, не убедившись в его вине. Это массовые нашест вия верующих в места, где совершится чудо: в Лурд или в Фатиму.

Бесчисленные легенды и книги, озаглавленные, напри мер, "Необычайные народные заблуждения и безумие гаол-пы''*, полные колоритных деталей, описывают безграничный восторг или безудержную панику народных масс, облетают континенты, бичуя или воспевая. Фанатично преданные ре лигии или какой-то личности, они следуют за ними, как ев реи за своим ложным мессией, христиане за своими фанатич ными монахами, вплоть до катастрофы. Следуя своему капризу, они сегодня сжигают то, чему вчера поклонялись. Они беспрестанно меняют свои убеждения и превращают со бытия исторического значения в причудливый карнавал или в кровавую бойню, смотря по обстоятельствам.

Живописные толпы, толпы экстравагантные, они всегда порождали воодушевление и будоражили воображение свиде телей, чудом оставшихся трезвомыслящими. Они описывают их подвиги то как витание в облаках корабля дураков, то как бесчинства банды преступников. Рассказы достигают дантов-ских масштабов, когда их авторы подробно описывают вам, "кок если бы вы там были", огромные колонны десятков и сотен тысяч людей, крестоносцев или средневековых ерети ков, которые, связанные общей иллюзией, покидают семьи, свое добро, очаги и, невзирая на свою веру, без малейших ко лебаний и угрызений совести предаются страшнейшим раз рушениям, чудовищной резне. Если эта их вера угасает, они следуют другой и с тем же упорством устремляются к новой иллюзии. Они приносят ей такие же невероятные жертвы и совершают в угоду ей такие же жестокие преступления.

В сознании рассказчиков, как и в сознании читателей, приступы, происходящие с толпой, выглядят как приступы безумия, которые подпитывают мрачные видения, приподни мают завесу над потаенной стороной человеческой натуры и высвобождают ее, выставляя напоказ. Их нрав выходит за пределы общепринятого, это нрав исступленный, патологиче ский, очаровывающий, так как, по словам Клоделя, "порядок - это наслаждение разума, а беспорядок - это лихорадка воображения". Впрочем, если не считать этой зрелищной сто роны, можно было бы сказать, что толпы не представляют никакого интереса. У них нет ничего, кроме иллюзорности видений, и они по-настоящему не оказывают влияния на ход истории.

Ле Док и страх перед толпами

- Третий ответ выглядит отягощающей добавкой к двум первым: толпы преступны. Будучи сбродом и жульем, они состоят из людей разгневанных, которые нападают, ос корбляют и громят все подряд. Это воплощение беспричин ной, разнузданной жестокости, стихийного бушевания массы, несанкционированно собравшейся вместе. Действия против личности, грабежи - все это в ее духе. Она противодействует властям и абсолютно не признает законов. К концу девятнад цатого века толпы все более множатся. Их непредсказуемые действия тревожат власти. Именно тогда начинают усиленно говорить о "преступных толпах", об этих объединенных коллективных преступниках, которые угрожают безопасности государства и причиняют беспокойство гражданам. Невозмо жность их схватить, покарать, возложить на конкретного че ловека ответственность за их действия в целом приводит в замешательство юристов и делает произвольным всякий за кон, который следовало бы к ним применить. Большее, что можно сделать - это остановить нескольких случайных лю дей, просто статистов или же невинных свидетелей, так же отличающихся от этого разъяренного чудовища, как тихая волна от бушующего шторма.

И неслучайно, что среди первых, кто взялся объяснить поведение толп, фигурирует Ломброзо, чья теория врожден ной преступности получила большую известность. Согласно ей, толпы состоят из индивидов с делинквентными наклонно стями или идут за такими людьми. Ломброзо утверждает, что психология масс просто - напросто может трактоваться как часть "криминальной антропологии, поскольку криминаль ность составляет неотъемлемый элемент всякой толпы". Это имеет отношение к еще более общей тенденции, новой для того времени: к попытке создания юридической доктри ны для наказания коллективных деяний, противоречащих закону:

"Что своевременно, - пишет Фоконне в 1920 г., - так это стремление ввести в уголовное право принцип криминальности толп и их ответственности**."

Итальянец Сигеле продолжил теорию своего соотечест венника Ломброзо. Он первым придал специальный смысл термину "криминальные толпы". В этом качестве для него выступают все социальные движения, политические группы - от анархистов до социалистов и, разумеется, бастующие рабочие, участники уличных митингов и т.п. Его исследова ние готовит почву для запуска репрессивного аппарата, фор-Дек толп

мируя мнение и снабжал аргументами, подтверждением если не правоведов, то политиков.

Итак, толпы открыли себе путь в политику посредством криминального аспекта. Это криминальность, которую стоит описать и понять, так как она объясняет их жестокость, тер рористические действия и разрушительные инстинкты. В це лом признается, что речь идет о группировках, действующих как воровские шайки или бандиты с большой дороги, банды убийц или любое другое сообщество злоумышленников, ли шенных нравственного сознания и чувства ответственности перед законом.

Общество, имеющее прочные практические и правовые устои, терпимо по отношению к отклоняющимся или нонко-нформным явлениям. Оно бывает почти снисходительно к тем, кто потерял рассудок, даже преступил закон, и если оно их иногда наказывает, то не видит в этом проблемы. Их асо циальная природа, их аномалия не угрожают стабильному порядку вещей. Они считаются безопасными, а трудности по лностью надуманными. Но, когда устои общества расшатаны, когда его атакуют извне, тогда угроза внешней и внутренней безопасности увеличивает риск, который представляют эти явления для общества. И их начинают считать вредными и аномальными. Тогда и толпы горожан, рабочих сразу восп ринимаются с позиций психиатрии и криминологии. В них увидели патологические симптомы или же симптомы откло нения от нормальной общественной жизни. Они оставались бы вредными наростами на здоровом теле, которое старается от них поскорее избавиться. Итак, плебейские, безумные или преступные толпы слывут отбросами, болезненными явлени ями существующего порядка. Сами по себе они не представ ляют реального интереса.

Рискованной идеей Ле Бона, его гениальным озарением была идея отказаться от этой точки зрения. Он опровергает все три ответа на вопрос, который все беспрестанно себе зада вали: что же такое толпа? Его умозаключение просто и непо средственно. Основной характерной чертой толп является слияние индивидов в единые разум и чувство, которые зату шевывают личностные различия и снижают интеллектуаль ные способности. Каждый стремится походить на ближнего, с которым он общается. Это скопление своей массой увлекает его за собой, как морской прилив уносит гальку. При этом все равно, каков бы ни был социальный класс, образование и культура участвующих.

108

Ле Бон и страх перед толпами

"Развитые умственные способности людей, из которых со стоит толпа, - пишет Ле Бон, - не противоречат этому принципу. Эти способности на имеют значения. С того самого момента, когда люди оказываются в толпе, невежда и ученый становятся одинаково неспособными соображать**."

Иначе говоря, исчезновение индивидуальных свойств, растворение личностей в группе и т. п. происходят одинако во, независимо от уровня состоятельности или культуры ее членов. Было бы ошибкой считать, что образованные, или высшие, слои общества лучше противостоят коллективному влиянию, чем необразованные, или низшие, слои, и что сорок академиков ведут себя иначе, чем сорок домохозяек. Один комментатор очень определенно это подчеркнул:

"У Ле Бона, по его примерам, а также по многочисленным пояснениям, видно, что он имел в виду не только уличные бун ты и народные сборища, но также и коллегии: парламенты, со словия, кланы так же, как и высшие слои общества и, наконец, носители национальных интеллектуальных движений; итак, простой народ так же, как образованное сообщество. Для него масса является почти исключительной противоположностью личности**."

Массы, состоящие из аристократов или философов, чита телей "Монда" или "Нувель обсерватер", то есть из людей, ясно сознающих свою индивидуальность, и нонконформистов, вели бы себя совершенно так же, как другие. Автор "Воспитания чувств" имеет в виду то же самое, когда на не скольких страницах говорит о "благородной публике", затем о "всеобщем безумии", так описывая репрессии:

"Это было половодье страха равенство (как наказание его защитников и насмешка над его врагами) выражало себя триумфально, равенство тупых животных, тот же уровень кровавой мерзости, поскольку фанатизм корысти уравновеши вался лихорадкой желаний, аристократия бушевала, как сброд, а хлопчатобумажные колпаки смотрелись не менее уродливо, чем красный колпак**"

Всеобщность этих явлений, превращение, одинаково зат рагивающее всех людей, собранных в группу, позволяют нам сделать вывод о том, что масса - это не "плебс" или "чернь", бедняки, невежды, пролетариат, hoi polloi, которые противо поставляли себя элите и аристократии. Толпа - это все: вы, я, каждый из нас. Как только люди собираются вместе, не важно кто, они становятся массой.

Дек толп

Вместе с тем то, что принимали за криминальность толп, не более чем иллюзия. Будучи, разумеется, жестокими и ана рхичными, они легко поддаются порывам разрушительной ярости. Сообща они грабят, громят, линчуют, то есть творят то, что ни один человек не позволил бы себе совершить. И Ле Бон охотно приписывает им крайне негативную роль в исто рии:

"Цивилизации были созданы и до сих пор управлялись мало численной аристократией, а никак не толпами. У этих послед них только и хватало сил разрушать. Их господство всегда представляет собой какой-то беспорядочный период**."

Но также и прелюдию к новому порядку, в этом заклю чается его глубокая идея.

С другой стороны, толпы оказываются более героичес кими, более справедливыми, чем каждый по отдельности. Они обладают энтузиазмом и великодушием простодушного существа. Их бескорыстие бывает безграничным, когда их увлекают идеалом или затрагивают их верования.

"Неспособность рассуждать у них, - пишет Ле Бон, - со здает почву для мощного развития, альтруизма - качества, которое рассудок основательно заглушает и которое представ ляет собой необходимую общественную добродетель**"

Упорно и дотошно он критикует всех тех, кто полагает криминальность отличительной чертой толп. С этой целью он показывает, что даже в разгар революции, в наисложнейшие моменты, они брали на себя труд создавать трибуналы и су дить свои будущие жертвы в духе справедливости. Их поря дочность была не меньшей, ибо деньги и драгоценности, ото бранные у своих жертв, они передавали комитетам. Таким образом, преступления составляют всего лишь частный ас пект их психологии. И совершаются они чаще всего по нау щению вожака.

Одним словом, нет больше преступных толп, есть только добродетельные, жестокость уже перестает быть их атрибу том, если это не признак героизма. Они могут быть жестоки ми и героическими одновременно.

"Это то, в чем заблуждались писатели, изучив толпы лишь с точки зрения криминальной. Разумеется, толпы часто быва ют преступными, но часта они бывают и героическими. Их ле гко принуждают убивать во имя триумфа веры или идеи, воо душевляя и суля славу и почести, увлекая почти без хлеба и оружия, как во времена крестовых походов, освобождать могилу

no

Лс Вон и страх перед толпами

Господню, или как в 1793 г., защищать землю Отечества. Геро изм, конечно, не вполне осознанный, но именно на таком герои зме делается история-Если вносить в актив народов только великие деяния, которые были хладнокровно рассчитаны, миро вые анналы вписали бы очень немногое*О"

Добавим еще, что толпы легче побудить, взывая к их коллективному идеализму.

И наконец, нет ничего глупого или патологического в так называемых безумиях, crozes или иллюзиях масс. При условии принятия гипотезы о том, что они состоят из таких же нормальных людей, как вы и я. Просто, собравшись в то лпу, эти люди чувствуют, рассуждают и реагируют в иной психологической плоскости. Разумеется, их суждения и реа кции противоречат суждениям и реакциям изолированных субъектов, но это противоречие не означает аномалии. И нич то не дает нам повода для вынесения столь резкого суждения по этому поводу, разве что в самых крайних случаях явного душевного расстройства. Даже в этом случае мы не знаем, имеем ли дело с действительным безумием, а не со стереоти пом, позволяющим нам избегать того, кто избегает и пугает нас. Слишком легко приклеить ярлык "истерия", "коллективное безумие" на странное или необычайное пове дение толпы - стычки после футбольного матча, панику, спровоцированную катастрофой, беспорядочные передвиже ния массы на очень малой территории и т.п. Ярлык может быть обманчивым, а поведение непонятым. То, что писал Жорж Лефевр по поводу революционных уличных собраний, действительно повсюду:

"Это ведь слишком поспешное решение, - приписать такие эксцессы "коллективному безумию" "преступной толпы". В по добном случае революционное собрание не является неосознан ным и не считает себя преступным: напротив, оно убеждено, что наказывает справедливо и с полным основанием** "

Это также поспешно, как приписывать злоупотребле ния власти какого-то деспотического вождя, например Ги тлера, "личному безумию" и "преступной личности". Он поступает в целях укрепления своей власти и в соответст вии с действующим законом. Впрочем, когда мы наблюда ем толпу вблизи и достаточно долго, ощущение истерии рассеивается. Мы просто отмечаем, что психология инди видов и психология толп не подобны друг другу. То, что кажется "аномальным" для первой, для второй совершенно нормально.

Век толп

Эти различные ответы на вопрос о природе толп широко распространены: их берут за основу, рассуждая и размыш ляя. Но причины, о которых я напомнил, не позволяют нам с ними соглашаться. Действительно, толпы, или массы (с пси хологической точки зрения оба слова имеют один и тот же смысл), являются независимой реальностью. Больше не воз никает вопрос о том, плебейские они или буржуазные, прес тупные или героические, безумные или здравомыслящие. Они представляют собой коллективное устройство, коллекти вную форму жизни - и этим многое сказано.

В чем же, спросите вы, собственно, состоит открытие? Обычно в теориях затушевывается тот факт, что в сердцевине общества обнаруживается масса, почти так же, как в челове ке - животное или в скульптуре - дерево. Она, таким обра зом, представляет собой основной материал любых политиче ских установлений, потенциальную энергию всех социальных движений, примитивное состояние любых цивилизаций. Это го не замечали, как утверждают Тард и Ле Бон, вплоть до на стоящего времени. Понадобились катаклизмы и обществен ные потрясения, чтобы это начало осознаваться. Массы существовали и в прошлом: в Риме, Александрии, Карфагене. В средние века они снова возникли в крестовых походах, а во времена Возрождения - в городах. Наконец, революции ви дели их в действии, особенно Французская революция, кото рая ознаменовала их второе рождение. Начиная с этого моме нта, они распространяются, как эпидемия, через заражение и подражание, расшатывая государства, потрясая общества.

Пока они играли незаметную роль, власть имущие оста вляли их без внимания. Моралисты и историки ими забавля лись. Теоретики сообщали о них мимоходом. Они выступали не более чем статистами в театральной пьесе, играя незначи тельную роль и не имея или почти не имея, что сказать. Но роль их возрастала и вскоре достигла впечатляющих масшта бов на сцене государственной жизни. Они уже претендуют на центральное место, на главную роль - правящего класса.

"Зарождение власти толп, - утверждает Ле Бон, - пона чалу происходит через пропагандирование определенных идей, неторопливо насаждаемых в сознание, потом через постепенное объединение людей, реализующее концепции, до той поры тео ретические. Объединение позволило толпам сформировать если и не вполне справедливые, то, во всяком случае, достаточно on ределенные идеи, интересы и осознать свою силу. Они создают профсоюзы, перед которыми капитулируют все властные стру ктуры, биржи труда, которые вопреки экономическим законам

Ле Бон и страх перед толпами

стремятся влиять на условия труда и зарплату. Они направ ляют в правительственные структуры своих представителей, лишенных всякой инициативы, независимости, чьи функции сводились к тому, чтобы быть рупором избравших их комитт-гоое*.''

Итак, вот чем являются рабочие для Ле Бона: толпами. Но почему же нужно возражать против их власти? Какую причину этого осуждения он выдвигает? Для него эти людс кие потоки, взбудораженные и захваченные потоками идей, - как похоронный звон для Цивилизаций; они их разруша ют, как вода, просачиваясь в корпус корабля, неизменно его затопляет. Предоставленные самим себе, массы становятся злым гением истории, разрушительной силой всего, что было задумано и создано элитой. И лишь новая элита, точнее, вождь, может превратить их в созидательную силу для нового общественного устройства. Рабочие массы не составляют иск лючения. Не из-за характера их занятий, нищеты, враждеб ности к другим общественным классам и не из-за интеллек туального уровня. А потому, что они - массы. Приводимые причины имеют скорее психологический, а не социальный характер.

Если они порой и производят обратное впечатление, если кажется, что они имеют мнения, руководствуются какой-то идеей, считаются с законами, - это не результат их собст венных позывов: все это внушено им извне:

"Психология толп показывает, - я снова цитирую Ле Бо на, - до какой степени незначительное воздействие оказыва ют на их импульсивную природу законы и установления и нас колько неспособны они формировать мнения, хоть в чем-то отличные от тех, которые им были внушены. Они не в состоя нии руководствоваться правилами, вытекающими из чисто те оретической справедливости. Их могут увлечь только впечат ления, запавшие им в душу**."

Утверждения очень жесткие и категорично высказанные. Автор не церемонится, отрицая в массах всякую рациональ ность, низводя их до уровня детей или дикарей. Впрочем, идея о том, что сознание масс привносится им извне, а сами по себе они им не обладают, очень широко распространена. Мы обнаруживаем ее и в большевистской концепции партии рабочего класса.

"В произведениях Ленина, - пишет советский психолог Поршнева*. - вопрос отношения между психологией и идеологи ей часто представляется как вопрос о стихийности и созна-Век толп

тельности. - Полярными концепциями здесь являются, с одной стороны, слепая несознательность е поведении людей и научное сознание, с другой".

И, как это хорошо известно, именно функцией партии и революционной верхушки было внедрять это сознание в гущу масс, прививать им дисциплину мышления и действия.

Таким образом, на первый план выходит класс явлений, которым почти не уделялось внимания, - толпы. Наука по лагала, что эти человеческие скопления - аномалии, исклю чительные состояния вне какой-либо закономерности, не представляющие никакого интереса. Только классы, общест венные движения и их организации, являя собой, на их взгляд, истинные объединения, упорядоченные состояния общества, заслуживали изучения. Отныне это, скорее, наобо рот. Через "аномальность" толп обнаруживается тайная лабо ратория истории, неожиданно проявляется тот фактор ре альной жизни, который прорывает тонкий слой цивилизации и чреват повторениями. Толпы перестают быть просто дико винами, чередой лихорадочных приступов и происшествий в истории, поводом для захватывающих красочных рассказов. Они становятся категорией нашей мысли, предметом науки и основополагающим аспектом общества.

Исторические параллели всегда хромают. Но эта не ли шена правды. Благодаря Фрейду сновидения, бессознатель ные акты, до той поры не привлекавшие особого внимания как случайные или несущественные, превратились в симпто мы психической жизни и в научные факты. Точно также благодаря Ле Бону массы, их образ мысли и странное поведе ние становятся научными феноменами. Их можно описать и нужно объяснять. Ибо их недооценка грозит непониманием современного мира с его омассовлением общества и массами в качестве главных действующих лиц.

На это не обращается достаточного внимания: ведь речь идет об открытии исследовательского пространства, которое до сих пор игнорировалось. Теперь иррациональные действия, аффективные взрывы, расстройства мышления и толпы больше не считаются странностями, погрешностями или вро жденными пороками человеческой природы. Это перископы, отображающие на поверхности подводные течения, скрытые под спудом обыденной жизни каждого из нас. Но если толпы нельзя назвать ни "криминальными", ни "истеричными", т.е. в терминах индивидуальной психологии явлением откло-114

Ле Бон и страх перед толпами

плющимся, тогда для их изучения нужно создать новую нау ку, особый вид психологии.

" Толпы, о которых столько начинают говорить, - пишет Ле Бон, - в сущности нам очень мало известны. Профессио нальные психологи, будучи далеки от них, обычно их игнориро вали, занимаясь ими лишь с точки зрения преступлений, кото рые те могли совершить**."

Этот особый вид психологии, само собой разумеется, - психология толп, которой Ле Бон предсказывал великое бу дущее.

Но есть кое-что еще. По проблемам, возникшим вокруг феномена толпы, наука не сумела бы найти решения ни с то чки зрения психиатрии, ни с точки зрения правоведения, как это большей частью происходило. Толпы по существу не яв ляются ни безумными, ни преступными. Тогда остается лишь политическое решение. Ячинственной целью такой науки должно было бы быть обнаружение метода управления, соот ветствующего психологии масс. Она может к нему прийти, объединив сразу всю массу повседневных наблюдений, чтобы превратить их в научные наблюдения. Результаты этой рабо ты позволят впоследствии обучить государственных деятелей и влиятельных людей управлять толпами. Таким образом в политике произойдет замена интуитивной психологии психо логией научной, так же как в медицине бабушкины средства сменились научными знаниями и технологиями. Чаяния Ле Бона в отношении новой науки были в том, чтобы дать реше ние и метод проблемы управления массовыми обществами.

Глава V Гипноз в массе

Как только открывается новый класс феноменов, их ну жно объяснять. Какова причина изменений, которым подвер гается индивид, когда он попадает в толпу? Состояние чело века, находящегося в массе, всегда сравнивали с сумеречным состоянием. Его сознание, утратившее активность, позволяет ему предаться мистическому экстазу, видениям или же в сос тоянии помрачения поддаться панике или наваждению.

Толпы кажутся влекомыми призрачным потоком, эта истина хорошо известна и настолько глубока, что философы

Век толп

и политические деятели всех времен и, народов к ней без кон ца возвращались. Можно было бы сказать, что эти сумереч ные состояния между бодрствованием и сном и есть истинная причина страха, который вызывается толпами, а также оча ровывающего воздействия, производимого ими на наблюдате лен, пораженных тем, с кокон сплои могут воздействовать на реальный ход вещей люди, казалось бы утратившие контакт с действительностью. А вот другой факт, не менее порази тельный: это состояние является условием, позволяющим ин дивиду слиться с массой. Чувство тотального одиночества за ставляет его стремиться к тому неосознанному существованию, которое даст ему чувство слитности с массой.

Психологи никак не расценили эти фундаментальные и характерные черты толп. Ле Бон же, размышляя о них, пришел ко второму озарению или открытию, влияние которо го на науку и политику оказывается весьма значительным. Он полагает, что психологические превращения индивида, включенного в группу, во всех отношениях подобны тем, ко торым он подвергается в гипнозе. Коллективные состояния аналогичны гипнотическим состояниям. Это сопоставление уже звучало в других работах, и прежде всего у Фрейда. Ле Бон довел его до логического конца и вывел из него все след ствия, включая самые неподобающие.

Именно в тот момент, когда Ле Бон начинает интересо ваться толпами, гипноз благодаря Льебо, Бернгейму и Шар-ко шумно вступает в мир медицины и психологии. Это совпа дение не было совершенно случайным. Именно этим трем ученым принадлежит заслуга впервые применить в широком масштабе метод словесного внушения. Тогда еще не знали, впрочем, и по сей день не знают, почему некое "магнетическое" состояние, состояние транса, вызывалось у больного взглядом врача или когда он побуждал своего па циента смотреть на блестящий предмет. Однако лечебные эф фекты были очевидны так же, как и доступные наблюдению психические изменения. Образованные люди, как и публика в целом, еще не забыли впечатляющих экспериментов по жи вотному магнетизму и видели в гипнозе новую терапию. Она могла облегчить страдания и одновременно удовлетворяла дремлющую в каждом мечту о чудесном выздоровлении. Все ощущали себя интеллектуально и эмоционально причастны ми к этому непосредственному воздействию одного человека на другого. Происходит ли оно на расстоянии, с помощью слова или в непосредственной близости, через какие-то элек тромагнитные флюиды, циркулирующие в нас и вокруг нас? Это было неизвестно.

1 16

Ле Бон и страх перед толпами

Как бы то ни было, сегодня трудно себе представить воз буждение умов, вызванное гипнозом, то сильнейшее воздейс твие, которое он произвел на воображение публики, в том чи сле и ученой. Этот ажиотаж напоминает шум, который произвело в свое время открытие электричества. Каждый хо тел участвовать в сеансе гипноза, так же как сто или сто пятьдесят лет назад каждый желал нанести или испытать удар от электрической искры, увидеть, как люди подпрыги вают под действием разряда тока.

Если психология толп родилась во Франции, а не в Ита лии или Германии, это объясняется связью между революци онными волнами и школами гипноза, между последствиями Парижской Коммуны и больниц в Коней или в Сальпетриер. Одни поставили проблему, другие как будто предложили ре шение. Приравнивая коллективное состояние к гипнотичес кому, можно было бы думать, что Ле Бон неправомерно пе реносил индивидуальные отношения на социальные. Вовсе нет. На самом деле практика гипноза была групповой прак тикой. Именно такой нам ее описывает Фрейд, сообщая о том, что он видел в клинике Бернгейма и Льебо:

"Каждый пациент, который впервые знакомится с гипно зом, наблюдает в течение некоторого времени, как бывалые па циенты засыпают, как они повинуются во время гипноза и как, проснувшись, обнаруживают, что их симптомы исчезли. Это приводит его в состояние психологической готовности, которое способствует погружению его в свою очередь в глубокий гипноз. Возражение против этой процедуры заключается в том, что недомогания каждого человека обсуждаются перед многочислен ной толпой, а это не годилось бы для пациентов более высокого социального положения**."

Эту практику Фрейд упрекает в том, что она коллектив на и разворачивается публично, сковывая любое личное вза имодействие человека с человеком. Бернгейм же, напротив, видит в этом условие проведения сеансов и успешности гип ноза. В своей классической работе на эту тему он ставит себе в заслугу то, что сумел создать в своей клинике "поистине суггестивную атмосферу", результатом которой является "значительно большее количество сомнамбул"**, чем в дру гих.

Итак, "загипнотизированная толпа" могла появиться как своего рода модель, уменьшенная в замкнутом простран-117

Дек толп.

стае, по отношению к толпе настоящей и действующей под открытым небом. Явления, наблюдаемые в микрокосме боль ницы, как в лаборатории, воспроизводят происходящее в макрокосме общества. Подобные аналогии обычны в науке, и их ценность зависит от их плодотворности.

Однако, стоит немного остановиться на этих явлениях и посмотреть, как они порождаются. Мы тем самым сразу пой мем и природу зрелищности, благодаря которой внушения потрясают воображение, и объяснения им. Природа гипноза, то, каким образом внушение воздействует на нервную систе му, остается нам малопонятным*R. Мы знаем что некоторых людей очень легко усыпить. В этом состоянии определенная часть их сознания подчиняет тело внушениям, исходящим от оператора, обычно врача. Он произносит свои команды очень решительным тоном. Для того, чтобы пациент не почувство вал ни малейшего намека на колебания, что имело бы неже лательный эффект, оператор категорически не должен сам се бе противоречить. Оператор энергично отрицает недомогания, на которые жалуется пациент. Он уверяет его, что можно кое-что сделать и дает ему команду это совершить.

Любой гипнотический сеанс содержит, таким образом, два аспекта: один - эмоционального свойства, другой - фи зического воздействия. Первый строится на абсолютном дове рии, подчинении гипнотизируемого гипнотизеру. Манипуля ция же выражается в строгой направленности взгляда, в восприятии очень ограниченного числа стимулов. Это сенсор ная изоляция, которая ограничивает контакт с внешним ми ром и как следствие способствует погружению субъекта в ги пнотическое состояние сна наяву. Пациент, эмоционально зависимый от гипнотизера и видящий свое пространство ощущений и идей как ограниченное им, оказывается погру женным в транс. Он полностью повинуется командам, кото рые ему дают, выполняет требуемые от него действия, произ носит слова, которые приказывают произносить, нисколько не осознавая, что он делает или говорит. В руках гипнотизера он становится чем-то вроде автомата, который взмахивает рукой, марширует, кричит безотчетно, не зная, зачем.

Вызывают удивление случаи, когда гипнотизеры, как они сами утверждают, заставляли человека испытывать ощущение замерзания или жжения. В другом случае челове ка принуждали выпить чашку уксуса, внушая пациенту, что это бокал шампанского. Еще один принимает метлу за прив лекательную женщину и так далее. В ходе публичных демон страций пациенту внушают, что он превратился в младенца, в молодую женщину, одевающуюся к балу, в дискутирующе-118

Ле Бон и страх перед толпами

го оратора и заставляют его действовать соответствующим об разом.

"Почти безусловно можно утверждать, - писали Вине и Форе е одной научной работе, - что внушение творит все** "

Разнообразие галлюцинаций, затрагивающих все ощу щения, и каких угодно иллюзий, действительно огромно и не может не впечатлять. В том, что касается толпы, две из них имеют особую зачимость. Первая состоит в полном сосредото чении гипнотизируемого на гипнотизере, его замыкании в рамках группы при абсолютной изоляции от других людей. Введенный в транс, субъект становится слеп и глух ко всему кроме оператора или возможных участников, которых тот ему называет по имени. Другие же могут сколько угодно эмоционально привлекать его внимание - он их не замечает. И напротив, он подчиняется малейшему знаку гипнотизера. Как только тот прикасается к кому-то или просто указывает на него едва заметным жестом, загипнотизированный ему то тчас отвечает. Здесь можно увидеть вероятную аналогию с непосредственной связью, которая устанавливается между вождем и каждым из членов толпы, - производимое влияние совершенно сопоставимо.

Вторая иллюзия задается в процессе акта внушения приказ, а реализовывать ее субъект получает позднее, после выхода из транса, в состоянии бодрствования. Гипнотизер покидает его, загипнотизированный ничего не помнит о по лученном приказании, но, тем не менее, не может воспроти виться его исполнению. Он в этом случае забывает все обсто ятельства внушения, полученного в недавнем сеансе. Он считает себя самого источником этого действия и часто, испо лняя его, придумывает оправдания, чтобы как-то объяснить происходящее свидетелямR". То есть он действует согласно своему естественному чувству свободы и непосредственности, как если бы он вовсе и не подчинялся указаниям, внедрен ным в его сознание:

"Можно получить власть над мыслями и решениями загип нотизированного заранее, на какое-то время вперед, когда гип нотизера уже не будет с ним рядом. Более того, внушенным решениям можно придать видимость добровольности. К тому же, можно сделать такое внушение, когда загипнотизирован ный и не заподозрит вовсе, что это побуждение пришло к нему от гипнотизера*'."

Такие отсроченные эффекты явно напоминают разные формы воздействия, наблюдаемые в обществе. Разве мы не

119

Век толп.

встречаем на каждом шагу людей, безотчетно и не желая то го, воспроизводящих много времени спустя жесты или слова, которые они видели или слышали, считающих своими идеи, которые кто-то, не спрашивая их, самым категоричным об разом вдолбил им в голову. Эти эффекты, кроме всего проче го, доказывают, какое огромное множество мыслей и дейст вий, кажущихся намеренными, осознанными и обусловленными внутренним убеждением, в действительности представляют собой автоматическое исполнение внешнего приказания.

Излишне было бы обсуждать дальше результаты, полу ченные гипнотизерами. Нам лишь остается кратко рассмот реть психические изменения, обнаруженные благодаря гип нотическому состоянию, и их возможную причину, согласно этим авторам. Предполагается, что это идея, внедренная, взращенная и усиленная в сознании субъекта: идея, что он Наполеон, что он здоров, что ему должно быть холодно и т.п.

"Именно идея, - утверждает Бернгейм, - и представляет собой гипноз; именно психическое, а не физическое воздействие, не влияние флюидов обусловливает это состояние**."

Идея прокладывает дорогу к человеку, более или менее глубоко усыпленному. Она навязывает ему новую манеру ви дения самого себя и предметов, скорое и прямое суждение, сопровождаемое внутренним убеждением. Возникает вопрос: кто совершает это чудо, придает идее необходимую силу, что бы его сотворить? Обычные идеи не достигают этого. А гип нотическая идея черпает свою силу в образах, которые она с собой приносит, о которых напоминает, то есть в своем конк ретном, а не абстрактном содержании. Благодаря серии прев ращений она приводит в действие совокупность образов на шего сознания. Эти образы, в свою очередь, вызывают и запускают весь ряд элементарных ощущений. Таким образом будет совершаться упорядоченное превращение обобщенного понятия в непосредственное восприятие, переход от концеп туального мышления к мышлению образному.

Эта гипотеза подкрепляется тем фактом, что загипноти зированные разговаривают сами с собой, находятся во власти зрительных иллюзий, как в сновидении, и испытывают яркие ощущения в связи с внушенными идеями. Кроме того, и это многое объяснило бы, память усыпленного человека чрезвы чайно богата и обширна, много богаче и обширней, чем па мять того же человека в состоянии бодрствования. К огром ному удивлению всех и к своему, в первую очередь, человек в состоянии транса вспоминает места, фразы, песни, которые

120

Ле Бон и страх перед толпами

он в обычном состоянии не помнит. Гипноз высвобождает во споминания, активизирует память до такой степени, что "полой заставляет думать о загадочной просветленности испытуемых"**. Однако погружение в сон, тягостный или легкий, никогда не отменяет сознательной жизни. Просто она уступает место другому состоянию и расщепляет его. На зад нем плане продолжают существовать мысли и они сохраняют возможность истолковывать внушения, хотя и не смогли бы остановить их действия и воспрепятствовать их ментальным или физическим последствиям.

Вот как резюмируют Вине и Форе эволюцию, которая развертывается в мозге загипнотизированного:

"В каждом образе, представленнам в мозгу, в зачаточном состоянии имеется галюцинаторный элемент, который лишь ждет своего развития. Именно этот элемент развивается в процессе гипноза, когда достаточно бывает назвать испытуе мому какой-нибудь предмет, просто сказать ему "вот птица" для того, чтобы внушаемый словом экспериментатора образ тотчас стал галлюцинацией. Итак, между идеей предмета и галлюцинаторным образом этого предмета разница только в степени**."

В этой декларации много свежести мысли и слишком много ясности для этого достаточно непонятного явления, по поводу которого у нас все меньше и меньше увереннос ти. Однако я должен был его представить, ведь мы только что видели, как много гипноз может подсказать любой психологии толп. Он придает ей авторитет науки, как экс периментальной, так и клинической, не высказывая ниче го, что не было бы надлежащим образом подтверждено. И особенно то, что в рассудке толпы, как и в рассудке загип нотизированного,

"любая идея становится действием, любой вызванный образ становится для них реальностью, они уже не отличают реаль ного мира от мира внушенного и воображаемого**."

В связи с этим кажется полезным отметить три эле мента, которые останутся почти неизменными в психоло гии толп: прежде всего, сила идеи, от которой все и зави сит, затем немедленный переход от образа к действию и, наконец, смешение ощущаемой реальности и реальности внушенной. Что же из всего этого следует? В гипнозе вра-Дек толп

чи выходят за пределы индивидуального сознания, перес тупают границы ясного рассудка и чувств, чтобы достичь пространства бессознательной психики. Там, как излуче ние, исходящее из какого-то источника, воздействие подс пудной памяти ощущается очень живо. Это как если бы, однажды погрузившись в сон, человек, вырванный из сво его привычного мира другим миром, пробудился бы в нем.

Однако аналогия между группой загипнотизированных и группой бодрствующих людей не кажется достаточной для того, чтобы переносить явление с одной на другую. Это усло вие способствующее, но, тем не менее, не решающее. Пос кольку у вас немедленно возникнут сомнения: гипнотизер может воздействовать взглядом, а не словами. Кроме того, гипноз, по-видимому, возникает вследствие особого патоло гического состояния - внушаемости больных истерией, что относится к компетенции психиатров, - и в норме невозмо жно. Если гипноз представляет собой так называемое "искусственное безумие", "искусственную истерию", ошибо чно было бы пытаться обнаружить его у толп, особенно после того, как мы установили, что они не являются ни "истерическими", ни "безумными". Как же можно перехо дить из одной сферы в другую, если одна находится в ведении медицины, а другая - политики? Тем более, что в толпах "ненормальные" субъекты составляют явное меньшинство, а группы, в которые мы включаемся в большинстве своем, сос тоят из людей нормальных.

Льебо и Бернгейм справедливо отвели этот род сомне ний. На основе своей клинической практики они утверж дают, что гипноз вызывается посредством словесного вну шения какой-то идеи, то есть чисто психологическим путем и что его успешность не зависит ни от чего другого. Но каждый ли человек восприимчив к внушению? Или же необходимо, чтобы субъект имел болезненную предраспо ложенность к этому? Иначе говоря, для того, чтобы быть внушаемым, должен ли человек быть невропатом или ис териком? Ответ на этот вопрос категорически отрицатель ный. Все явления, наблюдаемые при гипнотическом состо янии, являются результатом психической пред расположенности к внушению, которая в некоторой степе ни есть у всех нас. Внушаемость присутствует и в состоя нии бодрствования, но мы не отдаем себе в ней отчета, по скольку она нейтрализуется критикой и рассудком. В состоянии вызванного сна она легко проявляется:

Ле Бон и страх перед толпами

"Воображение царит властно, впешпиения, поступающие в сенсорную систему, бесконтрольно принимаются и трансфор мируются мозгом в действия, ощущения, движения, образы**"

Вот, что снимает последние преграды и позволяет перей ти от одной сферы к другой, от индивидуального гипноза к гипнозу в массе. Человек тогда кажется психическим автома том, действующим под влиянием внешнего импульса. Он ле гко исполняет все, что ему приказано делать, воспроизводит хабитус, запечатленный в его памяти, сам того не осознавая. Психиатры в своих клиниках, похоже, имитируют автоматы, сделанные Вокансоном в его мастерских. Они завораживают так же, как эти последние, и очаровали даже психологов Ле Бона и Тарда, а еще поэта Андре Бретона. Сопоставление на прашивается само собой: сюрреализм воплощает открытия гипноза в живописном плане, как психология толп использу ет их в социальном плане. Самопроизвольное письмо и пси хологические фантазии сюрреалистов больше обязаны нан-сийским мэтрам, чем венскому мэтру. Фрейд хорошо это понял, отказав им в своем покровительстве, которого они до бивались.

В этом смысле подобным образом действует и Гюстав Ле Бон. Он вводит в науки об обществе то, что считалось за ди ковину или вообще не-фактом:

"Внушение, - пишет МакДауголл, - представляет собой процесс, которым психологи могут настолько пренебрегать, что они не занимаются социальной жизнью; и, это исторический факт, оно действительно долгое время не принималось в расчет, е частности, совершенно поразительные и невероятно поучи тельные феномены внушения, происходящие с загипнотизиро ванным субъектом, были отброшены в сторону в качестве ди ковин, уродств или жульнических демонстраций и сегодня еще есть немало профессоров психологии, которые ими пренебрега ют, избегают их или даже оспаривают?*."

Однако понимая, что речь идет об общем явлении, ко торое беспрестанно действует среди нас, его выдвигают в центр психологии толп. Утверждается, что внушение опи сывает и вполне объясняет, чем человек в группе отлича ется от человека, когда он один, - точно тем же, чем че ловек в состоянии гипнотического сна отличается от человека в состоянии бодрствования. Наблюдая действия толпы, были убеждены, что наблюдают людей, находя щихся в состоянии своего рода опьянения. Как любая дру гая интоксикация, словесная или химическая, она выра-Дек толп

жается в переходе из состояния ясного сознания в состоя ние грез. Это сумеречное состояние, когда многие реакции тела и рассудка оказываются преображенными.

Все это подводит нас к пониманию того, почему общеу-потребимая теория человеческой природы, рациональной и сознательной, оспаривает явления, вызванные этим состояни ем, и отказывается допустить их влияние на социальную ак тивность и политику. Ле Бон зато принимает их и противопо ставляет себя этой теории, поскольку для него именно внушение определяет растворение человека в массе. По его мнению, это научный факт, что человек, погруженный в та кое состояние,

"подчиняется любым внушениям оператора, который зас тавил его утратить ее (свою сознательную личность) и совер шать действия, идущие вразрез с его характером и привычками. Но вот внимательные наблюдения, похоже, обнаруживают, что человек, на какое-то время погруженный в недра активной то лпы, вскоре впадает - вследствие исходящих от нее веяний или по совсем другой, еще неизвестной причине - в особое сос тояние, очень сходное с гипнотическим состоянием во власти своего гипнотизера**."

Итак, под действием этого магнетизма люди утрачивают сознание и волю. Они становятся сомнамбулами или автома тами - сегодня мы бы сказали роботами! Они подчиняются внушающим воздействиям вождя, который предписывает им, о чем думать, с чем считаться и как в связи с этим действо вать. Благодаря заражению они разве что механически копи руют друг друга. Из этого получается что-то вроде социаль ного автомата, неспособного творить или рассуждать, но могущего предаваться любым неблаговидным занятиям, ко торым человек воспротивился бы наяву. Толпы и видятся нам столь угрожающими, так как кажется, что они живут в другом мире. Они как будто пребывают в плену видений, ко торые их терзают.

Гипноз для психологии толп является основной моделью социальных действий и реакций. Вождь же - это эпицентр, от которого исходит первая волна. Потом другие концентри ческие волны сменяют ее, все дальше и дальше, как при зем-лятресении, распространяя ту же идею. Очевидно, что обе эти формы распространения, прямая и непрямая, постепенно ра сширяют эти концентрические круги, которые несут всякий раз дальше тот род гипнотических волн, которые привел в

124

Ле Бон и страх перед толпами

движение вождь. Процесс внушения развивается, таким обра зом, уже сам собой, активизируемый лидерами второго ряда, ускоряемый средствами массовой информации, подобно кле вете, остановить которую не могут никакие доводы и никакие опровержения.

Однако гипноз в большом масштабе требует инсцениро-вания. В самом деле, нужно за стенами врачебного кабинета обеспечить возможность фиксации внимания толпы, отвлече ния его от реальности и стимулирования воображения. Несо мненно, вдохновленный иезуитами и, например, Французс кой революцией, Ле Бон превозносит театральные приемы в политической сфере. Именно в них он видит модель общест венных отношений, разумеется драматизированных, и своего рода плацдарм для их изучения.

Между тем, в духе психологии масс был бы гипнотичес кий театр. Его орудие - внушение, и если он хочет добиться искомого эффекта, то должен применять соответствующие правила. Ведь

"ничто в большей степени не поражает воображение наро да, им театральная, пьеса. Весь зал одновременно переживает одни и те же эмоции, и, если они тотчас не переходят в дейст вие, это потому, что даже самый несознательный зритель не может не понимать, что он является жертвой иллюзий и что он смеялся и плакал над воображаемыми перипетиями. Однако порой чувства, внушенные образами, бывают достаточно силь ны, чтобы, как и обычные внушения, иметь тенденцию вопло титься в действия?*."

Усердный читатель Ле Бона, Муссолини, если ограни читься его именем, должен был помнить этот пассаж и дру гие ему подобные. Он предписывал проведение блестящих парадов, митингов на роскошных площадях и побуждал к многоголосой поддержке ритмизованных возгласов. С тех пор эти приемы стали составной частью искусства захвата и уде ржания власти. Впрочем, достаточно посмотреть докумен тальные фильмы и почитать специальные работы. В них за метно постепенное унифицирование приемов пропаганды. Парад в Пекине в честь Мао? Кажется, видишь повторенным в гораздо большем масштабе массовый парад в Риме во главе с Муссолини или же церемонию на Красной площади, разве ртывающуюся под бдительным оком Сталина.

Трудно обсуждать последствия этой модели гипноза в интеллектуальном и практическом плане, настолько неори гинальными они стали. Более того, эти вещи не стесняются обсуждать, даже если продолжают думать и действовать в том

Зек толп

же духе. Ясно одно, раскрывая это явление, Ле Бон предлага ет политическому миру архетип и метод.

"Это была именна параллель гипнотической ситуации, - подтверждает Фромм, свидетель ее распространения, - по отношению к власти, с помощью которой социальная психоло гия предложила новый и самобытный подход к животрепещу щей исторической проблеме нового авторитаризма*О."

Результатом этого подхода является замена фигуры ора тора фигурой гипнотизера, замещение красноречия внушени ем, а искусства парламентских дебатов - пропагандой. Вмес то того, чтобы убеждать массы, их возбуждают театром, их держат в узде с помощью организации и завоевывают средст вами прессы или радио. По правде говоря, пропаганда, под водящая итог этому изменению порядка вещей, перестает быть средством коммуникации, усиленным приемом ритори ки. Она становится технологией, позволяющей нечто внушать людям и гипнотизировать их в массовом масштабе. Иначе го воря, средством серийно производить массы, так же как про мышленность серийно производит автомобили или пушки. Становится понятным, почему без нее нельзя обойтись и по чему она так чудовищно действенна.

С очевидностью можно утверждать, что область психоло гии толп, и это определяет ее новизну, отмечена тремя отк рытиями: А) массы представляют собой социальный феномен; В) внушение объясняет растворение индивидов в массе; С) гипноз является моделью поведения вождя в массе. Эти отк рытия превратили совокупность диковинных явлений, иск лючений, второстепенных фактов в исключительно важные факторы действительности и в предмет науки. Они позволили Ле Бону наметить первый вариант системы психологии толп. Она содержит некоторые особенно значительные идеи, в час тности следующие:

1. Толпа в психологическом смысле является человеческой совокупностью, обладающей психической общностью, а не скоплением людей, собранных в одном месте.

2. Индивид действует, как и масса, но первый - созна тельно, а вторая - неосознанно. Поскольку сознание индивидуально, а бессознательное - коллективно.

3. Толпы консервативны, несмотря на их революционный образ действий. Они всегда кончают восстановлением то го, что они низвергали, так как для них, как и для всех,

126

Ле Бон и страх перед толпами

находящихся в состоянии гипноза, прошлое гораздо бо лее значимо, чем настоящее.

4. Массы, каковы бы ни были их культура, доктрина или социальное положение, нуждаются в поддержке вождя. Он не убеждает их с помощью доводов рассудка, не до бивается подчинения силой. Он пленяет их как гипноти зер своим авторитетом.

5. Пропаганда (или коммуникация) имеет иррациональную основу, коллективные убеждения и инструмент - вну шение на небольшом расстоянии или на отдалении. Большая часть наших действий является следствием убеждений. Критичекий ум, отсутствие убежденности и страсти являются двумя препятствиями к действию. Внушение может их преодолеть, именно поэтому пропа ганда, адресованная массам должна использовать язык аллегорий - энергичный и образный, с простыми и по велительными формулировками.

6. Политика, целью которой является управление массами (партией, классом, нацией), по необходимости является политикой, не чуждой фантазииR* Она должна опи раться на какую-то высшую идею (революции, родины), даже своего рода идею-фикс, которую внедряют и взращивают в сознании каждого человека-массы, пока не внушат ее. Впоследствии она превращается в коллек тивные образы и действия.

Эти важнейшие идеи выражают определенное представ ление о человеческой природе, скрытое, пока мы в одиночест ве, и заявляющее о себе, когда мы собираемся вместе. Психо логия толп прежде всего пытается быть наукой о них, а не об обществе или истории.

Глава VI Психическая жизнь толп

Толпы пребывают, надо полагать, в состоянии, близком к гипнотическому, под воздействием того странного дурмана, который в каждом вызывает смутное желание влиться в об щую массу. Он освобождает человека от груза одиночества. Он его переносит в мир коллективного упоения и торжеству ющих инстинктов, где он испытывает эйфорическое чувство всемогущества. "Эта, несказанная оргия, эта святая прос-Дек толп

титуция души", - говорил Бодлер о тех, кто попадает в та кую "массовую баню".

Итак, что же происходит, когда каждый приглушает то индивидуальное, что у него есть, для того, чтобы до крайней степени взбудоражить коллективную часть своего "Я"? Для того, чтобы это объяснить, нужно понять, как, согласно психологии толп, функционирует психический аппарат. Он делится на две части: сознательную и бессоз нательную. Сознательная часть имеется у каждого челове ка, она формируется в течение жизни и по-разному предс тавлена у различных людей. Одни люди отличаются более богатой жизнью сознания, другие менее. Напротив, бессо знательная часть является врожденной, она общая для всех и равномерно представлена в обществе. Первая очень тонкая и временная, она представляет собой лишь частич ку второй, которая массивна и долговременна. Если бессо знательная жизнь имеет на нас такое колоссальное вли яние, если она без нашего ведома господствует над нами, это потому, что такой, отягощенной грузом инс тинктов, желаний верований мы унаследовали ее от на ших прародителей.

Посмотрим и теперь, что происходит в группе, где люди находятся в состоянии взаимного внушающего воз действия. Они стремятся подчеркивать то, что их сближа ет, то, что было у них общего до того, как они встрети лись. Каждый из них сводит к минимуму свое личностное начало, которое могло бы привести к риску противостоя ния. Таким образом, в ходе контактов и взаимодействий, они все больше и больше стирают, сглаживают ту созна тельную часть, которая их разделяет и делает непохожими друг на друга. А часть, в которой они сходятся, поскольку она обща для них, завоевывает территорию. Точно так же люди, которые долгое время живут вместе, опираются на то, что их сближает и отсеивают то, что их разделяет.

Психическое единство толп, которое является результа том этого, не имеет иного интеллектуального и эмоциональ ного содержания, как именно это бессознательное, вошедшее в дух и тело людей. А именно, верования, унаследованные традиции, обыкновенные желания, дорогие Малларме "родовые слова" и так далее. Но предоставим лучше Ле Бону самому подвести итог этому разложению сознаний и личнос тей:

"Итак, утрата сознательной личности, господство неосоз-нающей личности, ориентация, посредством заражения, чувств

Ле Бон и страх перед толпами

и идей в одном направлении, тенденция немедленно превращать внушенные идеи в действия - таковы основные черты индиви да в толпе. Это уже не он сам, а автомат, управлять которым его собственная воля бессильна**"

Итак, человек выходит за рамки человеческого состоя ния только через единственную дверь, и она открывается в бессознательное. Масса влечет к себе, как магнит, притяги вающий железные опилки. Она удерживает благодаря своей действенной иррациональной энергии. В нее включены также и рациональные силы, и это соотношение меняется, смотря по обстоятельствам. Но успешность растворения индивида в массе предполагает, чтобы все было приведено в действие для высвобождения иррациональных тенденций. Эта идея психо логии масс сразу получила огромный резонанс. Целому поко лению она внушила иные способы мобилизации людей и уп равления ими. А в науке она стала следующим постулатом: асе, что является коллективным - неосознанно и все, что бессознательно - является коллективным. Первая часть, как мы уже убедились, принадлежит Ле БонуR*, и он извлек из нее всевозможные практические следствия. Второй частью мы обязаны Фрейду. Он формулирует ее как самоочевидный ответ на риторический вопрос:

"Не является ли содержание бессознательного в любом слу чае коллективным? Не составляет ли оно общее достояние_че-ловечества**?"

Необходимо постоянно иметь в виду этот постулат и проникнуться им. Это ключ к психической жизни толп в та кой же мере, как постулат сохранения энергии является ключом к природе. Нас, разумеется, интересуют все грани этой жизни. Но понимать, как мыслят толпы, как мыслит человек-масса, представляет особый интерес. Для того, чтобы сделать это, нам нужно также допустить, как мы уже это де лали раньше, что толпа чувствует и мыслит иначе, чем от дельный индивид, подобно тому, как человек в состоянии ги пноза мыслит иначе, чем в состоянии бодрствования. Мы с вами так наглядно наблюдали это различие, что едва ли ну жно убеждать в его существовании.

Итак, как мыслит толпа? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно предположить существование иных зако нов, чем законы разума. Поскольку разум, свойственный от дельному человеку, не обладает возможностью поддерживать

Век толп

активность и побуждать верить во что-то. Здесь есть предел, и Паскаль предупреждал нас об этом:

"Так что не нужно заблуждаться насчет самих себя: мы одновременно автоматы и разумные существа; а отсюда следу ет, что убеждение формируется не на основе доказательства. Как мало вещей, доказанных! Доводы действуют только на рас судок. Обычай делает доводы наиболее сильными и наиболее ре зкими; он пробуждает автоматизм, который увлекает за собой. разум, не замечающий этого"

Психология толп в свою очередь обнаружила контраста это неизбежно) между мышлением индивидов, сознательным от начала до конца и мышлением толп, в большинстве своем бессознательным, которое "увлекает за собой рассудок, не замечающий этого". В обыденной жизни себя обнаруживает именно первое. У человека в состоянии гипноза - второе. С помощью этой аналогии Ле Бон переносит наблюдения, сде ланные над людьми в состоянии гипноза на толпы. Я рассмо трю сейчас, один за другим, различные аспекты обоих типов мышления, легко узнаваемые и иллюстрируемые по контрас ту.

Мышление индивидов было бы мышлением критичес ким, то есть логическим, использующим идеи-понятия, в большинстве своем абстрактные. Оно описывает предметы и объясняет события с помощью теорий, соединяющих понятия в цепочку суждений, которые мы можем обсуждать и уточ нять в свете наблюдений и известных фактов. Это потому, что мы чувствительны к противоречиям между ними, к расхож дению между нашими суждениями и реальностью. Устраняя противоречия, мы приходим к логичному видению фактов, которые мы изучаем и методов, которые мы используем. Кроме всего прочего, это мышление независимо от времени. Последовательный ход идей определяется только логически ми законами. Он не зависит ни от наших воспоминаний о прошлом, ни от заключений, к которым мы хотим прийти. Оно целиком обращено к реальности, которая единственная в- конце концов принимается в расчет. Именно поэтому мы ста вим его под сомнение, мы обсуждаем его пункт за пунктом, i иногда в полемической форме. Доказательства мы перепрове ряем повторными опытами. Опыт все решает и выносит свой вердикт. В конечном счете, ничего не принимается без дока зательств. Итак, это мышление объективное.

Напротив, мышление толпы было бы автоматическим. Над ним господствуют стереотипные ассоциации, клише, глу-130

Ле Бон и страх перед толпами

бока сидящие в памяти. Она пользуется конкретными обра зами. Ле Бон беспрестанно повторяет в разных вариантах, что массы неспособны к абстрактным суждениям. Бесполезно, следовательно, обращаться к ним, взывая к качеству, кото рым они не обладают. В одной из своих тирад, которые у пи сателей играют ту же роль, что у адвокатов эффектные жес ты, он пишет:

"Последовательность строгих суждений была, бы абсолют но непонятна толпам и именно поэтому допустимо говорить, что они мало рассуждают или рассуждают неверно и что они не поддаются воздействию рассудка. Нас порой при чтении удивляет неубедительность некоторых речей, оказавших колос сальное влияние на их поведение; но мы забываем, что они про износились для того, чтобы увлечь массы, а на для прочтения их философами**."

Не кажется ли, что мы слушаем адвоката, доказываю щего в суде недееспособность своего подзащитного, адресуя намек суду, состоящему из людей здравомыслящих, "философов" ?

Если эти противоречивые речи произвели такое впечат ление, значит нужно искать причину этого в способности вы зывать образы, преобразовывать звуки в наглядные знаки, слова - в воспоминания, а имена - в персонажи. В общем, толпы мыслят мир не таким, каков он есть, а таким, каким их заставляют его видеть, таким, каким они его себе предста вляют. Они никак не влияют на действительность и удовлет воряются ее видимостью. Не то, чтобы они ее избегали, нет, они просто не понимают разницы между видимостью и дейст вительностью. Истина безнадежно ускользает от них. Они по дменяют реальность, которую переносят с большим трудом, представлением; нетерпимое настоящее - прошлым. "В ис тории, - согласно Ле Бону, - видимость всегда играла куда более важную роль, чем действительность. Нереальное здесь господствует над реальным?* " Мышление толп - это всегда мышление уже виденного и уже знаемого. Вот почему, когда мы попадаем, как рыбы, в сеть толпы и начинаем грезить наяву, идеи проникают в наше сознание в виде конкретных схем, клише и других представлений.

Никто не взял на себя труда подтвердить эти резкие ут верждения. Они, конечно, не могут быть абсолютно ложными постольку, поскольку массовая коммуникация или политиче ская пропаганда ежедневно с успехом используют их. Они опираются на солидную традицию. Еще святой Фома Аквин-Дек толп

ский утверждал: Nihil potest homo intelligere sine phantasmata, человек ничего не может понять без образов (как и без иллюзий). Это повторяет и Джордано Бруно: "Мыслить - значит размышлять в образах". Исследования гипноза, похоже, свидетельствуют о том, что внушенные идеи связываются с действительными образами прежде, чем выра зиться в действиях. Однако, подборка даже вполне вероятных предположений еще не является доказательством, я легко с этим соглашусь.

Эта оговорка не должна нам помешать идти дальше. Итак, проанализируем, как фабрикуется автоматическая мысль и как "рассуждают" посредством образов. Надо ска зать, что до сих пор этот предмет остается очень слабо изу ченным и суждения, которые я выдвину, будут крайне непо лными. Тем не менее, мы кое-что знаем, чтобы говорить о нем. Можно сразу выделить два процесса: наложение и прое кцию.

Наложение соединяет случайные идеи-образы, которые сплетаются одна с другой на основе внешних признаков. Од нажды наложенные друг на друга, они приобретают види мость рассуждения, которое быстро перескакивает от посыл ки к выводу, от части к целому, не проходя промежуточных этапов. Пример, приводимый Ле Боном, заслуживает того, чтобы процитировать его In exterlso, так как он многое ска жет нам и об авторе, и о той форме мышления, которую он хотел показать.

Они (он говорит об идеях-образах) соединяются таким же образом, как и у эскимоса, который, зная из опыта, что лед, прозрачное тело, тает во рту, делает из этого вывод, что сте кло, тело тоже прозрачное, также должно таять во рту; или как у дикаря, который воображает, что поедая сердце храброго врага, он сам становится отважным; или так же, как у рабоче го, который, будучи эксплуатируем одним хозяином, делает из этого вывод, что все хозяева - эксплуататоры*"

Можно задаться вопросом, исходя из какой стереотипной ассоциации, послужившей ему отправной точкой, Ле Бон сое диняет свои собственные идеи, чтобы заключить, что рабочий - это дикарь! Его рассуждение представляет собой блестя щий пример автоматического мышления. Он выбирает и наг ромождает ряд клише и составляет из них образ примитив ной массы трудящихся. Коллаж художников, которые, чтобы

132

Ле Бон и страх перед толпами

сделать полотно, располагают рядом накладывающиеся друг на друга фрагменты фотографий, газет, рисунков и т.д., хо рошо иллюстрирует то, что называется наложением.

Проекция выражает бессилие толп в разграничении ре альности и представления о ней, в различении желаемого и действительного. Из-за неспособности это разводить, толпа, не осознавая того, проецирует вовне свои внутренние идеи-образы. Она рассматривает как внешнюю данность событие, являющееся не более, чем продуктом ее желаний и фантазии. Она попросту принимает свои стремления за реальные собы тия и действует соответствующим образом. Примером может быть кризисная ситуация или обстановка паники. Исходя из слабых признаков, толпа уверяет сама себя, что существует некая угроза, исходящая от той или иной группы, например, евреев или негров. Она приписывает им несуществующие преступления (ритуальные убийства, изнасилования и так далее), раздувает слухи и пускается в погромы или линчева ния. Тот же прием работает и для создания легенд вокруг пе рсон, вызывающих особое восхищение. Они дополняются во лнующими эпизодами - для французов это мученичество Наполеона на острове Святой Елены, для христиан это распя тие Христа и так далее, - где он предстает таким, каким его хотят видеть, а не таким, каким он был. Сейчас мы присутс твуем при зарождении легенды вокруг "Де Голля из народа". Какой-нибудь будущий Бальзак поведает о ней, как Бальзак описал с натуры "Наполеона из народа".

"Образы, вызванные в их сознании персонажем, событием, происшествием обладают, - полагает Ле Бон, - живостью вещей почти реальных. Толпы пребывают отчасти в положе нии спящего человека, разум которого, какое-то время бездейс твуя, уступает место образам невероятной интенсивности, но мгновенно рассеиващимся при попытке самонаблюдения**."

Это то, что может произойти, когда толпа разбегается. Тогда человеческий рассудок берет верх. Пока что он все принимал некритично, пытаясь обосновать свои суждения не согласно опыту, а в согласии с большинством. Последнее все гда уводит его от действительности; оно обладает чрезвычай ной силой убеждения, и человек в толпе не может ему проти востоять.

Постоянное смешение внутреннего мира с миром внеш ним является особенностью автоматического мышления. И если оно остается помехой для рефлексии, то для практики оно обладает преимуществом, поскольку позволяет перейти

Век толп

пряло от идеи к действию, соскользнуть с воображаемого на реальное. Доказательством этому могли бы быть эпизоды на подобие следующего:

"Часто рассказывают историю о народном драматическом театре, вынужденном охранять выход актера, исполняющего роль предателя, чтобы оградить его от агрессивных выпадов зрителей, возмущенных его воображаемыми преступлениями. В этом, я полагаю, один из наиболее заметных признаков психи ческого состояния толп и, особенно, их способности подвергать ся внушению. Нереальное в их глазах имеет почти такую же значимость, что и реальное. Им свойственна явная тенденция не отличать одно от другого**."

Нагромождает ли автоматическая мысль идеи-образы или проецирует их, в обоих случаях она ничуть не озабочена своей строгостью или связностью. Она обеспечивает более ва жный уровень благодаря верованиям и чувствам, которые оп ределяют ее течение, как шлюзы определяют течение реки. Главное для нее, насколько это возможно, придерживаться конкретного, пережитого. Произнесенное слово, определен ный образ важной особы вызывает мгновенную реакцию. Она отличается от критического мышления тремя основными чер тами: безразличием к противоречию, жизненностью и повто ром.

Безразличие к противоречию оно наблюдается постоль ку, поскольку толпа беззастенчиво принимает и смешивает идеи, которые не вяжутся друг с другом - шовинистические и социалистические, идеи братства и ненависти и т.д., - ни в малейшей степени не смущаясь их нелогичностью или слове сным нонсенсом. Надо полагать также, что эти искажения, привнесенные в разум, придают ему своего рода таинствен ность, сообщают ему дополнительную авторитетность, как в этом размышлении Мао:

"В народе денакратия соотносима с централизмом, свобода - с дисциплиной".

Бросая вызов принципам элементарной логики, понятие может сочетаться со своей противоположностью. Такая не чувствительность к противоречию объясняет тот факт, что масса может перейти от сегодня к завтра, от одного мнения к мнению диаметрально противоположному, даже не заметив этого или, заметив, не попытаться это исправить. Виражи,

134

Ле Бон, и страх перед толпами

перестройки, непоследовательность партии или движения проносятся поверх людских голов, увлекая их в своем вихре. Все это объясняет ту легкость, ту беззастенчивость с которой они противоречат сами себе, производя резкие перемены.

"Никакой логииской связи, никакой аналогии или преемст венности, - утверждает Ле Бон, - не связывает эти идеи-образы между собой, они могут сменяться одни другими, как стекла волшебного фонаря, которые вынули из коробки, где они были наложены друг друга. Так и в толпах можно видеть, как самые противоречивые идеи сменяют друг друга по воле мимо летной случайности. Толпа будет находиться под влиянием одной их этих разных идей, скопившихся в ее рассудке, и совер шать самые противоречивые действия. Полное отсутствие критического разума не позволяет ей замечать противоре чий>>"

С позиций общественной жизни это не объясняет, поче му члены партии и избиратели остаются верными ей, несмот ря на частые смены курса, вопреки тому, что по четным дням она говорит одно, а по нечетным - совсем другое и объявля ет врагами своих вчерашних союзников - история взаимоот ношений между социалистами и коммунистами уже полвека иллюстрирует это. Но тот факт, что массы нечувствительны к этим противоречиям, попросту не замечают этих виражей, является важным историческим фактором.

Шекспир поразительно точно проиллюстрировал это с некоторой, если угодно, театральностью, но в абсолютном со ответствии с исторической правдой, сообщенной Плутархом. В его драме Юлий Цезарь толпа устраивает овацию Кругу, который с помощью безукоризненно логических доводов объясняет, почему он предал смерти Цезаря. "Хотя он и Це зарь", объявляет один из его горячих сторонников. А мгнове ние спустя та же толпа, распаленная Марком Антонием, жа ждет убить Крута и его друзей, изменников родины. Нескольких образов было достаточно, чтобы вызвать желае мые эмоции: продырявленный и залитый кровью плащ - на стоящая реликвия; изрешеченное ударами тело - завещание, которым Цезарь передает свою собственность народу и до это го почтительного слова, повторенного с оскорбительной иро нией, которое звучит насмешкой над человеком чести, коим считает себя Крут. С одной стороны, высшие соображения и ослепление в том, что касается человека, политического жи вотного; с другой, магия необузданных образов и разгуляв шихся страстей, искусство оратора, который играет на наст-Век толп

роении толпы, как на инструменте, из которого он по своей прихоти извлекает то звуки любви, то ярости, то ненависти!

Жизненность - это интуитивная способность, позволя ющая выбрать решающую для массы идею из возможных. Ясно выраженная, живо заинтересовывающая, она пробужда ет близкие каждому воспоминания. Она немедленно вызывает в сознании отсутствующую личность или предмет. Если вы слышите "Де Голль", перед вашими глазами возникает его высокая фигура, его размеренная поступь и отстраненный взгляд. Понятие "нацист" вызывает в вашем сознании толпу, марширующую строем, вскидывающую руки в гитлеровском приветствии, выкрикивающую лозунги на фоне знамен со свастикой, сжигающую книги или людей.

Ее сила состоит не в том, чтобы доказать, а в том, чтобы показать контраст между идеей жизненной и не вполне. Она не просвещает, а захватывает. Для того, кто это сознает, "это говорит", так как она впрямую относится к знакомой лично сти или к обыкновенному предмету. Эти свойства закрепляют ее в памяти и способствуют частому употреблению. С послед ствиями, которые сбивают с толку. Определенный тип зна ний, насыщенных информацией, останется мертвой буквой, поскольку им недостает этой эмоциональной окрашенности. Если вы слушаете речь, перегруженную цифрами и статисти ческими данными, вы заскучаете и затруднитесь понять, в чем же вас хотели убедить. Несколько колоритных образов, ярких аналогий или же фильм, комикс гораздо сильнее дейс твуют на воображение и получают эмоциональный отклик.

Когда речь идет о толпах, "которые немного напомина ют спящего", для того, чтобы поразить их воображение, ну жно преувеличивать, используя утрирование в аргументации, эффектные примеры, броские обобщения. По поговорке: "Что чрезмерно, то ложно". Для толп же было бы верно об ратное: "Что чрезмерно - то верно", так, по крайней мере случается.

Древние авторы учили, что разум и память можно под вергнуть эмоциональному шоку с помощью необычных и яр ких образов, прекрасных или уродливых, комических или трагических. А для того, чтобы себя подать, необходимо, что бы личность имела выдающиеся черты, выходящие за рамки привычного особенности; нужно, чтобы она была подобна ка кой-то исключительной фигуре: герою или предателю, пере жила необычные приключения и побывала в экстремальных ситуациях. При этом условии идеи или люди становятся для

Ле Бон и страх перед толпами

толпы действующими образами. Образами, которые можно прописывать, как лекарство, в больших дозах и часто.

"Все, что поражает, - утверждает Ле Бон, - является в форме захватывающего и цельного образа, свободного от неиз бежной интерпретации или не имеющего иного сопровождения кроме нескольких удивительных фактов: великая победа, вели кое чудо, великое преступление, великая надежда. Следует пред ставлять вещи целиком, никогда не вдаваясь в их происхожде ние. Сотня мелких преступлений или сотня маленьких происшествий нисколько не подействуют на воображение толп, в то время как одно - единственное значительное преступле ние, одна катастрофа глубоко поразят их даже с исходами куда менее разрушительными, чем зта сотня мелких происшествий вместе взятых*ОО."

Надо полагать, что идея-образ содержит в себе заряд во споминаний не меньший, чем бомба взрывной мощи. Она пробивает фильтры памяти и выносит на поверхность то, что обычно подавлено и спрятано.

Повторяемость обладает особым качеством превращать идею-понятие в идею-действие. Абстрактное содержание пе рвой переходит в конкретное содержание второй. Для того, чтобы стать общедоступными, доктрины и теории должны отказаться от того, что составляет их отличительную особен ность: цепочки рассуждений, строгости языка. Иначе не мо жет быть. У толп нет ни времени, ни необходимых условий, чтобы изучать все аргументы, взвешивать все за и против, уточнять все факты. Кроме того, всегда будучи, как мы виде ли, разнородными, они редко опираются на познания. Пара доксально, и на это стоит обратить внимание, что сами места, где их собирают или где они устраивают манифестации - митинги, съезды, собрания, шествия обычно проходят на го родских площадях, стадионах, на улицах - то есть те места, где их лидеры, якобы желают проинформировать и проинст руктировать их, совершенно противоречат своему назначе нию. В этих местах есть все, чтобы производить внушающее воздействие и слишком мало для рассудочного. Толпы могут здесь слушать выразителей их чаяний, видеть их и друг дру га, возмущаться, восторгаться и так далее - все, что угодно, только не размышлять, поскольку они низведены до уровня элементарного мышления и простейших чувств. Для того, чтобы прижиться на этом уровне, идеи обязательно должны упроститься, факты или их содержательная наполненность - сгуститься, приняв образную форму.

Дек толп.

"Какими бы ни были идеи, внушаемые толпам, - утверж дает Ле Бон, - они могут стать господствующими только при условии их облачения в простейшую форму и внедрения в созна ние в виде образов*'''."

Идеи, конечно же, упрощаются и, будучи повторяемы ми, становятся доступными для всех, совершенно также, как автомобили и станки, воспроизведенные в тысячах экземпля ров, становятся более ординарными и дешевыми. Их может использовать кто угодно, тогда как поначалу был необходим специалист-инструктор или механик. Таким образом, све денные к формуле, они захватывают воображение. Естествен ный отбор? - "Выживание сильнейших". Социализм? - "Классовая борьба", "Пролетарии всех стран, соединяй тесь!". Кто знает формулу, тот, кажется, владеет ключом к пониманию и решению самых сложных проблем наиболее простыми средствами.

Сведенные к нескольким элементарным предложениям, часто и долго повторяемые, они воздействуют на глубинные мотивы нашего поведения и автоматически его запускают. Именно такова функция лозунгов, призывов, выраженных в наиболее краткой форме. То же касается показательных или чрезвычайных фактов - революция, запуск первых космиче ских ракет, - которые поражают и способствуют внушению образа, который захватывает и неотступно преследует созна ние.

Конечно, здесь существует нечто большее, чем аналогия, этого нельзя не признать, между этим автоматическим мыш лением - с его нечувствительностью к противоречию, жиз ненностью и повторяемостью - и символическим мышлени ем. Второе свойственно нашим мечтаниям, которым мы предаемся, в одиночестве засыпая в своей постели, а первое свойственно видениям наяву, которым предается масса в сос тоянии внушения. Здесь и там сон размывает сознание и рас судок. Если выразиться категоричнее, толпы существуют ав томатически. Они восприимчивы к тому, что поражает их память, они реагируют на конкретные аспекты абстрактной идеи. Они предпочитают получить простой, часто повторяю щийся ответ на сложный вопрос, ответ как бы разрубающий гордиев узел. Итак, в идеале им нужно преподносить реше ние еще до того, как они взяли на себя труд выслушать проб лему. Короче говоря, логика толпы начинается там, где логи ка индивида заканчивается.

Ле Бон и страх перед толпами

Выше мы определили качества автоматического мышле ния. Мы утверждали, что оно выражает восприимчивость к стойким, стереотипизированным и повторяющимся образам. Но на эту восприимчивость влияет, наконец, и внушающая сила слов. Отсюда и чрезвычайная важность их подбора. Он относится не к точности выражения или ясности информа ции, заложенной в том или ином слове, а к численности и силе образов, которые оно вызывает в сознании толп, вне ка кой-либо зависимости от их действительного значения.

"Те, смысл которых менее всего определен, порой обладают, - утверждает Ле Бон, - наибольшей действенностью. Таковы, например, термины: демократия, социализм, равенство, братс тво и тл., чей смысл остается таким туманным, что пухлых томов недостаточно, чтобы его прояснить. И все же действи тельно магическая сила связана с произнесением слогов, как ес ли бы они содержали решение всех проблем. Они соединяют в се бе неосознанные и многообразные чаяния и надежду на, их осуществление*'**."

Когда вождь намеревается мобилизовать толпу, ему нео бходимо использовать такие слова. Если он употребляет сло ва обыденного языка, он должен учитывать смысл, который они имеют именно в данный момент. Некоторые могли обве тшать - боги, честь - и утратить свою побудительную силу. Другие еще слишком молоды чересчур новы, для того, чтобы пробудить отклик. Вождь или государственный деятель дол жен постараться найти "говорящие" слова, как-то окрестить вещи, любимые или ненавидимые массами, сжав их в крат кие формулировки. Тем самым кристаллизуется их вообра жение, поскольку

"определенные слова в какой-то момент притягивают к себе определенные образы: слово - это не более чем кнопка вы зова, которая заставляет их появиться**'*."

За возникшим образом сразу следует действие. Ле Бон испытывает глубокое доверие к языку. Разумеется, не как к инструменту рефлексии или способу коммуникации, а как к средству передачи словесного внушения. Он приписывает слову, надлежащему использованию слов и формулировок магическую силу. В каких случаях язык обладает таким ка чеством, чем оно объясняется? Своей способностью пробуж дать в массах сильные чувства и стойкие убеждения. Иначе говоря, в тех случаях, когда язык связывает настоящее с

Век толп

прошлым, подкрепляет актуальные идеи прежними эмоция ми и переносит старые отношения на новые ситуации. То, как это происходит, великолепно демонстрирует заявление, сделанное Морисом Терезам в 1954 году. Он наделяет комму нистическую партию представлениями и чувствами, насы щенными патриотическим духом и делает из революционеров наследников традиции. Все исторические личности воскре шаются в сплетении тяжеловесных метафор доблестной исто рии:

"Мы вернули Жанне Q'Apk, - пишет он, - домремийской пастушке, преданной королем и осужденной Церковью, ее ис тинный облик, который был искажен реакцией, как мы вернули ее истинный смысл Марсельезе, революционной песне голытьбы из Вальми и добровольцев Второго года. У нас единое красное знамя надежд с трехцветным знаменем наших предков'"*"

Внушающая сила подобного языка происходит из того, что он будоражит в каждом члене толпы воспоминания о со бытиях, верованиях и чувствах, хранимых веками. Все это составляет всеобщее достояние большинства. Даже если оно не осознается, даже если от него отказываются, оно остается основой, созданной историей, - основой нации в этом конк ретном примере - и каким-то невидимым образом влияет на наши мнения и действия.

"Л каждом из нас, - пишет Дюркгейм, - в различной сте пени присутгтвует человек прошлого, это тот человек прошло го, который в силу определенного порядка вещей господствует в нас, поскольку настоящее есть только нечто мало сопостави мое с тем длительным прошлым, в ходе которого мы сформиро вались и результатом которого мы являемся"**"

У Ле Бона, Тарда и Фрейда были аналогичные высказы вания, поскольку одной из наиболее устойчивых гипотез пси хологии масс является утверждение о том, что в жизни наро да, религии, группы ничто не утрачивается, а все или почти все лишь принимает иные формы. Это объясняет, почему, ко гда обращаются к толпе, нужно отбирать слова, которые из потаенных уголков памяти вызывают идеи, образы, чтобы их восстановить, извлекая из глубинных недр. Так, Жорж Мар ше утверждает, что социалистическое общество, которое же лает построить коммунистическая партия, "кок раз и будет голубым, белым и красным'''T.

Сами по себе такие слова, запечатлевающиеся в сознании формулировки типа: "Франция - французам", "тонкие про-140

Ле Бон и страх перед толпами

пив толстых" - возрождают вокруг видимых толп другие

- невидимые, скандальные, порой неведомые. Эти воскрес шие фантомы "как по нажатию кнопки." оказывают громад ное давление, противостоять которому невозможно.

"Бесконечно более многочисленные, чем живые, - утверж дает Ле Бон, - мертвые также бесконечно более могущест венны, чем они. Они господствуют в огромной сфере бессозна тельного, той невидимой сфере, которая, держит под своим контролем промления ума и характера... Ушедшие поколения определяют на только нашу физическую конституцию, они оп ределяют также и наши мысли. Мертвые являются единст венными непререкаемыми наставниками живых*''*."

Они также представляют собой связующее звено нашего языка, ведь именно они воскрешаются словами, вызванными в образах, - Жанна д'Арк, домремийская пастушка, голыть ба второго года и т.п., - которые стихийно возникают вновь и настоятельно заявляют о себе. Итак, вождь должен обра щаться к человеку прошлого в человеке, изобретать язык, предназначенный для того, чтобы возбудить толпы, сплотить их, увлечь неспособных размышлять к заранее поставленной цели. Если он желает сохранить над ними психологическое господство, он должен постоянно расширять свою речевую палитру, ее подсознательную основу, затрагивая новые веро вания, новые сферы коллективного воображения, доходя до глубинных слоев предания. Таковы были, помимо прочих, Наполеон и Сталин, соединявшие давнее наследие революций и народных слоев с наследием отечества, империй, царей, а первый и с наследием религий. С того момента, как для этих речей не находится больше мастера, виртуоза, способного их обновить, они утрачивают свое господство. Это наблюдалось во Франции сразу после генерала де Гопля. Тогда толпы сла беют день ото дня и рассеиваются, почти не оставляя следа.

Подведем итоги. Существуют два и только два типа мы шления, предназначенные для объяснения реальности: пер вый нацелен на идею-понятие, второй - на идею-образ. Пе рвый действует по законам разума и доказательств, второй взывает к законам памяти и внушения. Первый присущ ин дивиду, второй - массе. Было бы глубоко ошибочным пы таться убедить и увлечь массы с помощью приемов, предназ наченных для отдельных людей, подобно тому, как ошибочно было бы пытаться использовать для построения государст-Век толп

венного бюджета те же правила, по которым строится семей ный бюджет.

"Логические умы, - упрекает. Ле Бон, тех, кто совершает эту ошибку, - привыкшие к цепочкам строгих суждений, обра щаясь к толпам, не могут удержаться от использования этой формы убеждения и неизменно удивляются недостаточному эффекту своей аргументации*ОВ."

От могли бы избавить себя от такой неожиданности в том случае, если бы прибегли к поражающим воображение образам и при этом обращались к ним достаточно часто. Так, Морис Баррес упрекает "крупную семитскую буржуазию", которая заставляет "голодать тысячи, трудящихся"*''*. Или же Морис Торса пишет, что "14 июля - это праздник нации, внутренне примиренной и объединенной против двух сотен семейств"**'*. Две сотни семейств, семитский банк - это ко лоритнее, чем капиталисты или буржуа.

Не следует думать, что Ле Бон побуждает умышленно и на основе холодного расчета манипулировать толпами. Это противоречило бы его намерениям и данным науки: толпу не склонить к идее, если она сама к ней не склонна, не загипно тизирована ею. Он утверждает на основе наблюдения, которое считает вполне строгим, что иным образом обращаться к мас се нельзя. Начинать какую-либо коллективную деятельность по образцу индивидуальной бесполезно и даже опасно. Это значит упустить из вида данный тип мышления, его психоло гическую природу. Это значит подходить к массе, по сущест ву, не как к массе. Именно это делает массу апатичной вмес то того, чтобы ее мобилизовать. Ее законы невозможно обойти. Они так же строги, как законы экономики или физи ки. И из этих законов следует, что искусство управлять мас сами - это искусство управлять их воображением.

Власть сильных мира сего зиждется на этом воображе нии. Именно воздействуя на него, могут функционировать великие религии и свершаться исторические события - хри стианство, буддизм, Революция, Реформация, а в наше время - социализм. Никто, даже "наиабсолютнейшие деспоты" никогда не могли править, не считаясь с воображением. И они всегда способствовали его возбуждению своими торжест венными речами, фантастическими легендами, своими блис тательными сражениями. Вспомним Наполеона, а также Че рчилля или Мао. Сделаем вывод этой главы словами Ле Бона:

"Владеть искусством производить впечатление на толпы означает владеть искусством управлять иниЧ*"

142

Ле Бон, и страх перед толпами

Гитлер шел вслед за французским психологом и переда вал его мысль такими словами:

"Искусства пропаганды состоит в том, чтобы, примеря ясь к уровню понимания тех слоев, среди которых работает воображение, слоев широких масс, ведомых инстинктом, пропаганда в надлежащей психологической, форме находила пути к их сердцу".

И он превозносит "использование образа во всех его фор мах", поскольку тем самым "человек должен еще меньше на прягать свой рассудок; ему достаточно всего - навсего пос мотреть и прочитать самые короткие тексты". Биографы Гитлера сообщают нам, что именно применению этого прин ципа он был обязан завоеванием власти и своим господством над немецким народом.

Таким образом, для Ле Бона век толп - это век вообра жения, и в нем господствуют благодаря воображению. Живя в эпоху, не знавшую ни кино, ни телевидения, он объясняет, как повседневно используемый язык может быть инструмен том такого господства. Поскольку повторяемые слова и фор мулировки пробуждают и оживляют в нас целый мир обра зов, которые мы видим, как говорится, внутренним взором. Сколь бы удивительно ни было это могущество, оно между тем ограничено. Помимо всего прочего, слова и формулиров ки являются всего лишь заменителями образов. Непосредст венно представленные, они обладали бы гораздо большей властью:

"Сдоба воскрешают психические образы, - пишет он, - но еще могущественны образы, представленные наглядно'*'**."

Он, конечно, имеет в виду образы своего времени: афи ши, фотографии, театральные спектакли. Важная и полезная задача состоит в том, чтобы найти средства производства и распространения таких наглядных иллюзий, дабы впечатлять и увлекать толпы. Эта интуитивная догадка Ле Бона не пере стает подтверждаться. С тех пор мы умножили число тех ма териальных инструментов, которым он дал теоретическое обоснование в своем предвидении. Появление средств комму никации, без сомнения, имело, и об этом часто говорится, экономические и технические причины. Но, однако, они с самого начала были созданы специально для того, чтобы вол новать массы, воздействовать на них и, по сути, предназначе ны для их серийного производства. Когда анализируется эво люция средств коммуникации, отмечается, что она проходила

Век шали

в два этапа: вначале усиление выразительных возможностей слов посредством радио, а затем непосредственное порождение образов через кино и телевидение.

От одного этапа к другому наблюдается непрерывный прогресс. Полвека кино, телевидения, комиксов, политичес ких плакатов, рекламных объявлений материализовали и, собственно говоря, подтвердили то, что в зачаточном состоя нии присутствовало уже в разработках психологии толп. На протяжении одного поколения был совершен переход от культуры слова к культуре более могущественных "наглядных образов". Следует сказать, что, подобно тому, как книгопечатание создало базу критическому мышлению, радио и телевидение за этот короткий промежуток времени обеспе чили автоматическому мышлению техническую базу и мощь, которую трудно было предвидеть. Средства коммуникации сделали его историческим фактором. И этот фактор будет иметь место, пока существует массовое общество.

Толпы, женщины и безумие

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Толпы, женщины и безумие

Глава 1

Коллективное вещество: импульсивное и консервативное

Психология толп интересуется двумя простейшими фе номенами и только ими: объединением индивидов в толпу и господством вождей над массами. До сих пор я занимался пе рвым. Вы уже знаете, почему распад сознания каждого при водит к психическому единству всех - причиной тому вну шение. Как будто загипнотизированные, люди превращаются в психические автоматы, движимые своим бессознательным. Когда их' спрашивают, как в пьесе немецкого автора 'Геллера: "Кто вы?", - они отвечают: "Масса безымянна".

Я перехожу ко второму феномену - господству вождя. Можно оспаривать его необходимость, осуждать его действия, сводить до минимума его роль. Но невозможно говорить о че ловеческих группировках, не принимая во внимание их деле ние на ведущих и ведомых, на соперничающих сильных мира сего и противоречивых личностей. Кто бы ни пожелал понять их устройство, всегда будет задаваться одними и теми же во просами: "кто командует ?" и "почему ему подчиняются ?"

Это не перестает быть самой волнующей загадкой между небом и землей: меньшинству всегда удается править боль шинством с согласия последнего. Само меньшинство заканчи вает тем, что уплотняется до единственной точки - лидера - как огонь в очаге.

Вся работа психологии толп направлена на решение сво еобразной проблемы: в массовом обществе массы больше не подчиняются - они демонстрируют свою силу. А вожди больше не руководят - они тушуются и сомневаются. Вместе с тем неуверенная и спорная власть представляет собой опас ность. Это признак старения цивилизации, нехватки энергии народа. Значит, нужно научить вождей понять толпы и нап-Дек толп

разить их к цели. Для решения этой проблемы новая психо логия посвящает свои усилия исключительно той загадке, о которой я только что говорил. Изучить толпы для нее - это понять человеческую дрозду на манер событий, происходящих на сцене; изучить вождя - это понять его на манер того, что происходит за кулисами. В ее понимании толпы и вожди яв ляются первичными и не сводимыми к другим силам, к рас смотрению которых нужно приступить в первую очередь. Их законы независимы от техники или экономики. Эта психоло гия не отрицает важности и других факторов. Но всегда и по всюду факторы господства и подчинения будут наиболее зна чимыми и оставят больший отпечаток на культуре, чем факторы богатства и производства.

Выживание цивилизации, победа одной психологии над другой в этой настоящей воине - вот ставка, и не меньше. "Духовная борьба так же жестока, как сражения между людьми", - писал Артюр Рембо. Это война верований и идей. Тот, кто ее выигрывает, выигрывает могущество и все ос тальное. Подведя итог обсуждению этой точки зрения, скажу, что для психологии толп связь между вождем и толпой - это прежде всего связь человеческая. Здесь происходит переход от предыстории к истории. Имеются достаточные основания, чтобы опровергать ее аксиому*: "сначала есть вождь и мас са". Но, поскольку она является одной из важнейЬщх тем этой психологии, примем ее условно.

Начнем с массы, рассмотренной в ее совокупности. Что бы в разнообразии симптомов увидеть логику, обратимся к древней схеме Аристотеля. В соответствии с ней все во все ленной состоит из пассивного и податливого вещества и акти вной и устойчивой формы. Так же, как присущи вещество - дерево или бронза и форма - круглая или остроконечная - столу или стреле, точно так же вещество и форма будут при сущи толпам. Их единство реализуется в каком-то объекте, в специфической человеческой группе: парламенте, политичес кой партии, государстве и т.д.

Мы знаем, как образуется коллективное вещество: люди превращаются в толпу. Какие особенности ей свойственны? Люди толпы импульсивны и внушаемы, с одной стороны, и проявляют экстремистские настроения, с другой. Внушае мость говорит о том, что они уязвимы во всех своих побужде ниях, во всех изначальных инстинктах и реагируют на все стимулы извне, не владея собой. Неизменная восприимчи-146

Галлы, женщины и безумие

Насть заставляет их откликаться на каждое событие внешнего мира и как следствие провоцирует на чрезмерные реакции.

Оставим в стороне преувеличения и признаем, что фран цузский психолог предлагает очень значимую гипотезу об общественном происхождении эмоций. Ее даже удалось про верить в лаборатории. Действительно, американский психа-социолог Stanley Schachter показал в серии классических эк спериментов, что человек, пребывая в состоянии возбуждения, с которым он не может совладать, будет прояв лять грусть или веселость, если он находится в присутствии другого человека, который кажется грустным или веселым. Иначе говоря, не существует самих по себе грусти и веселос ти. Есть лишь неуверенность и неустойчивость, которые пе реходят в грусть или веселость в зависимости от настроения окружающих.

Для Ле Бона люди, собранные в толпу, беспрерывно пре бывают в состоянии, которое окрашено то черным, то розо вым в зависимости от импульсов, получаемых от внешнего мира. Этим и объясняется их вечная переменчивость:

"Возбуждающие средства, способные воздействовать на толпы, очень разнообразны, и толпы, находясь под их влия нием, обычно становятся крайне подвижными. Можно уви деть их мгновенный переход от самой кровавой свирепости к благородству и героизму в высшем смысле. Толпа легко ста новится палачом, но также легко и мученицей*."

Ее отличительные черты: равнодушие и, как ни стран но, альтруизм. Толпы в большей степени способны на жертвы и альтруистические действия, чем отдельно взятый человек.

Такие скачки коллективного настроения происходят тем резче, чем более критической становится ситуация, и Гитар де Флорибан, парижский буржуа, замечает в своей газете, видя, как ведут к эшафоту Робеспьера и его товарищей: "Омы были приведены туда, пройдя через улицу Сент.-Опоре, и на род повсюду оскорблял их, возмущенный тем, как они его об манули. Им отрубили головы в 17 часов вечера".

Эти перемены кажутся немотивированными и не встре чают никакого сопротивления, когда лидеры берут их иници-тиву на себя. Немецкие социалисты провозглашали свое на мерение противостоять войне, но в 1914 г. они голосуют за нее, и Роза Люксембург писала по этому поводу:

"Организационная мощь и хорошо известная дисциплина со циал-демократии имели блестящий результат. Было достато чно приказа кучки парламентариев, чтобы в течение двадцати четырех часов эта масса из четырех миллионов человек повер-147

Век толп.

пула назад и позволила впрячь себя в тележку империализма, разрушение которого еще вчера было смыслом ее существова ния".

Будучи непостоянными, массы тем самым являются лег коверными. И как им ни быть таковыми? Они не умеют изв лекать уроков из опыта. Живя в воображаемом мире, отума ненные образами и иллюзиями, сосредоточенными в бессознательном, толпы готовы проглотить все, что им препо дносится, и действовать в соответствии с этим.

"Действительность и опыт, несомненно, стоят над ними. Можно заставить толпу принять все, что угодно. Для нее нет ничего невозможного*"

Толпа не отличает сна от реальности, утопии от науки. Она не признает препятствий, которые преграждают дорогу к ее желаниям! Тем более она не понимает слов, предназначен ных для того, чтобы пробудить ее, заставить отказаться от того, что она требует. Погруженную в свой гипнотический сон, ее можно не только заставить все принять, но и необхо димо также все ей пообещать, поскольку именно это тот единственный язык, который действует на нее и ей подходит. Рецепт ясен: "Если толпа, просит луну, надо ей ее nooffe-щатъ"*.

Редко демагогия преподносилась и проповедовалась с та ким убеждением под видом правды, которая вытекала из глубинных тенденций человеческой психики. На многих страницах Ле Бон разворачивает афоризмы, которые обраще ны к политическим деятелям его времени, взывая к ним: чтобы правильно избрать цель, всегда нацеливайтесь на самое элементарное, на самое простейшее. Это совет, которым поль зуются. Если бы Гитлер не последовал ему, он остался бы оформителем.

Мы подходим к центральной идее психологии толп. Не постоянство, легковерие, скачки настроения - о чем они зас тавляют нас задуматься? О чем, как не о женщине? В одной из этих формулировок, секретом которых он обладает, Гюстав Ле Бон пишет на мотив как перт на ветру, женщина непос тоянна:

"Галлы повсюду обладают женским началом, но наиболее женственны из всех романские толпы. Тот, кто опирается на них, может подняться очень высоко и очень быстро, но посто янно чувствуя под собой отвесную скалу и уверенность, что од нажды будешь низвергнут с нее*"

Галлы, женщины и безумие

Из этих черт, часто квалифицируемых как женские, сделали вывод, судьба которого не проста: толпа - это жен щина. Предполагается, что ее характер, эмоциональный и капризный, своенравный и ветреный, подготавливает ее к внушению так же, как ее пассивность, традиционная подчи ненность, терпеливость готовят ее к благочестию. Она курти занка и хранительница очага, любовница, которую завоевы вают, и невеста, которую берут в жены. Ле Бону не нужно было изобретать этого уподобления вечной женственности и вечной коллективности. Толпы времен Французской револю ции отличались исключительно женскими свойствами. Еще долго впоследствии знаменитых ораторов преследовали кош мары руководителей санкюлотов. Наполеон описывал их как император-любовник: "У меня только одна страсть, одна любовница - это Франция. Я ложусь с ней". Многие его преемники, наверное, хотели бы так сказать, но не осмели лись.

Ассоциирование женщины, толпы и беспорядка является другой изустной темой политических и литературных толков. Один современный автор описывает толпу такими словами:

"Да кто бы ни читал рубрику "Письма читателей", прони кает во все раны этого женского и стонущего монстра - тол пы и имеет довольно четкое представление о том, что Бог и его святые ежедневно слышат в молитвах, обращенных к ним*."

Этот впитанный психологией масс предрассудок, кото рый был не более чем полуправдой, стал политическим прин ципом. Муссолини, конечно, первый, кто овладел им и сис тематически применял; он повторяет Эмилю Людвигу то, что прочитал у Ле Бона: 'Толпа любит сильных мужчин. Толпа, как женщина". Его великий союзник Гитлер оказался более многословным:

"Народ,-заявлял он,-в своем огромном большинстве обла дает столь женскими чертами, что его мнения и действия на правляются в значительно большей степени впечатлениями чувств, чем чистым разумом. Это впечатление вовсе не мудре ное, а очень простое и ограниченное. Оно почти не допускает нюансов, а только позитивные или негативные понятия любви или ненависти, права или несправедливости, истины или лжи: получувств не существует*'.

Нельзя отрицать, что этот текст конкретно и броско ре зюмирует одну из главных идей автора "Психологии толп", которую он обрисовывал вдоль и поперек с явным удовольст вием. Но немецкий диктатор не удовлетворился мыслью, что

Дек толп

надо обращаться с толпой, как с женщиной, он также изоб рел стратегию обращения с женщинами, как с толпой. Вот что наблюдает великий немецкий философ Эрнст Блох по по воду привлечения женщин к нацизму:

"В этом случае все началось с обольстителей. Чувства вос пламенились, сердца устремились к ним. Никого не удивит, что там было море женских сердец: известно, что чувства - это их сила. Но все это не так просто, не все женщины сотворены только из инстинктов, и одной только щетки, которую Гитлер носит под носом, не хватило бы, чтобы их привлечь. "Нужно, чтобы он был холостяком, тогда мы будем женщинами", - сказал один из нацистов еще вначале, когда они бросились на поиски лучшего рекламного номера*"

Блох, разумеется, хотел сказать, что они увидели бы в нем своего возлюбленного, своего супруга, короче говоря, мужчину, которого сразу после войны им не хватало. И этот "рекламный номер" был эффективным. В доказательство мы располагаем свидетельством Чахотина, который в тридцатые годы боролся на стороне социалистов с нацистской пропаган дой.

"Внушающая пропаганда,-писал он,-естественно, нахо дила благодатную почву в среде женщин; они не могли устоять против антифеминистских идей нацистского движения*."

Это превращение предрассудка в практическую точку зрения не является очевидностью, которая подтверждала бы его истинность. Множество очень эффективных практических шагов было основано на ложных теориях. Оно, однако, ста вит перед нами более серьезную проблему: как происходит это соскальзывание с внушаемости толп на внушаемость же нщины? Соскальзывание, которым пользовались не одни только нацисты и которое, если я не ошибаюсь, представляет собой поворот на сто восемьдесят градусов. Исключенные прежде как нечто не стоящее внимания, в массовом обществе женщины стали главной мишенью публицистики, пропаган ды и других средств убеждения. До такой степени, что муж чины, которые являются настоящими хозяевами этих средств, говорят сегодня о феминизации медна (параллельно с их демократизацией). Но соскальзывание, которое я подразу меваю, имеет гораздо более древние истоки в нашей культуре. Оно восходит к Аристотелю. Для нас, как и для греков, мате рия всегда имела в качестве образа женщину, создание , как и она, восприимчивое, с которой мужчина стремится соеди ниться и которой он хочет повелевать, как творец - камнем, который он высекает, деревом, которое он обрабатывает.

150

Галлы, женщины и безумие

* * *

Экстремизм толп можно узнать по скорости, с которой они принимают однобокие мнения, приводящие их к крайно сти, позитивной или негативной. Этим выражается тенденция к беспрерывному текущему действию, для реализации кото рого нужен центр притяжения. Им могут быть выдающаяся личность, вождь, иностранцы, евреи, богачи, американцы или какая-то идея, мир, война. Это может быть какое-нибудь место, к которому все идут вместе: Бастилия во вре мена Французской революции. Зимний дворец в Петербурге во времена революции в России. Вдохновленный психологией масс своего времени, австрийский писатель Роберт Музиль так описывает это движение:

"Ими могли быть наиболее возбудимые, наиболее восприим чивые, наименее стойкие, то есть экстремисты, способные на внезапную жестокость или трогательное благородство, кото рые служат примером и прокладывают путь... Крик, который у них вырывается скорее, чея они его издают; камень, который попадает в их руку, чувство, которому они предаются, освобо ждают путь, по которому остальные, в состоянии взаимно на гнетаемого возбуждения, вплоть до невыносимого, бессозна тельно следуют за ними. Они придают действиям своего окружения форму массового поведения, которое ощущается все ми наполовину как принуждение, наполовину-как облегчение*"

Избирая центр притяжения, кумира или козла отпуще ния, толпы исключают колебания, сомнения и отклонения, которые вели бы к риску породить разногласия и раздробить массу. В перевозбужденной и разгоряченной атмосфере толпы сомневающиеся начинают верить, нерешительные становятся полными решимости, а умеренные-экстремистами. В такой степени, в какой им были внедрены чувства непомерной си лы. Ораторы вдолбили толпе утрированные суждения, они потребовали устроить овацию или освистать определенного человека или какую-то идею. Заражение довершает дело: как только толпа начинает соскальзывать к проявлениям крайно сти, всеобщее одобрение этой идеи увеличивает шанс исклю чить все остальные. Нюансы исчезают по мере того, как соо бщество поляризуется.

"Простота и преувеличенность чувств толп,-утверждает Ле Бон,-предохраняют их от сомнений и неуверенности. Как и женщины, толпы устремляются к крайностям. Высказанное подозрение сразу же превращается в бесспорную очевидность. Зарождающаяся антипатия или осуждение, которое у отдельно

Век толп

взятого человека осталось бы слабо выраженным, у человека в толпе тотчас становится лютой ненавистью*О."

Как бы странно это ни могло показаться, такое предпо ложение было подтверждено в более сдержанной форме, в ла боратории. Объяснение Ле Бона не было связано с чем-то ли бо основано на чем-то, кроме обширного ряда предрассудков. Но оно содержит долю правды: поляризация в массах связана с необходимостью избежания сомнений и неуверенности. Она образует психическое единство вокруг определенного пункта, обеспечивая консолидацию с устойчивым суждением. Непод вижность и стабильность надежно ведут к крайностям.

Гипноз возвращает людям, подвергнувшимся внушению, забытые образы, которые становятся даже более яркими и многочисленными, чем в состоянии бодрствования. Они обла дают свойством императивности, непреодолимости, которого так часто недостает сознательному мышлению. Выражая это наблюдение, Ле Бон подчеркивает, что в толпах сквозь их раздражительность, преувеличенность реакций всегда прос матриваются воспоминания и традиции. Даже после великих потрясений восстанавливается прерванная нить преемствен ности. Вопреки лозунгу революции прошлое не может стать "табула раза", поскольку оно нам не подвластно. Несмотря на временные эксцессы, прошлое остается нашим властите лем.

Это заявление может показаться шокирующим. Но дейс твительно в настоящее время массы кажутся вовлеченными на путь революционных преобразований общества традицией и заинтересованностью. Масса и революция охотно ассоции руются, как ассоциируются детство и невинность, по привы чной логике. Заблуждение, говорит Ле Бон: вы принимаете свою логику за действительность. Массы вовлекаются в рево люцию благодаря не собственному инстинкту, а партиям и вождям**.

"Их жестокие действия вводят нас в заблуждение в этом. смысле. Взрывы бунта и разрушений всегда мимолетны. Они слишком руководствуются бессознательным и как следствие слишком подвержены влиянию векового наследия, чтобы не по казаться крайне консервативными. Предоставленным самим себе, им вскоре надоедает беспорядок, и они устремляются к за висимости. Самые гордые и самые неуступчивые из якобинцев устраивают бурную овацию Бонапарту, когда он упразднил все свободы и жестко дал почувствовать свою железную руку'** "

152

Галлы, женщины и безумие

В этом консерватизме Ле Бон видит не препятствие, а благо. Этот консерватизм может помешать возникновению, казалось бы, неминуемой революции. Таков его тезис. Не нужно принимать это за чистую монету, дать себя обмануть этим толпам, которые поднимаются на баррикады, размахи вают красными знаменами и выкрикивают революционные лозунги. В действительности они терзаемы желанием вер нуться к архаичным основам. Отвечая этому желанию, ожив ляя его соответствующими речами, можно вернуть их к тому прошлому, от которого они на короткое время освободились, то есть к обычному порядку вещей. В этом Ле Бон вторит Ницше:

"Стадное чувство ориентировано на косность и косерва-тизм, в нем нет, ничего творческого".

На это утверждение, с виду безобидное, прореагировали немедленно. Сорель первым отмечает: "Есть много справед ливого в тех суждениях, которые основываются на широком знании цивилизаций"**, но они совершенно не годятся для классовых обществ. Затем Каутский. Мы уже видели в пре дыдущей главе, что он практически принимает эту точку зрения**.

Но и Муссолини, и все те, кто следовал и подражал ему, полностью приняли этот тезис. Стало быть, они осмелились на то, что не осмеливались сделать великие буржуа: расце нить рабочий класс как консервативную массу и соединить марксизм или социализм с шовинистическими убеждениями, с избитыми идеями традиции, чтобы воскресить миф нации. Эта дерзость произвела ожидаемый эффект. Фашистские пар тии и нацистские отделения сразу обработали влиятельную рабочую фракцию в социалистических и коммунистических партиях. Так они превратили борцов революции в солдат ан-тиреволюции, одной из самых реакционных, которые мир ко гда-либо знал.

Подведем итог. Толпы внушаемы и склонны к экстре мистским установкам. На поверхности они легко и часто ме няются. Их можно увлечь из одной крайности в другую, не встречая серьезного сопротивления. Из этого можно заклю чить: толпа - это женщина. В глубине она тоже женщина, когда, будучи узницей традиций, обычаев и архаического бес сознательного, противится всяким потрясениям. Или, если они имеют место, она поворачивает назад, чтобы с трудом восстановить то, что, не долго думая, разрушила. С помощью ностальгии сердца, прошлой славы, заботы масс о почитании памяти мертвых*R предотвращается или завершается револю-Век толп

HIM. Рецепт прост, и психология толп дает ему удачное объя снение. А применение его производило и продолжает произ водить редкостные эффекты.

Глава 11

Коллективная форма: догматическая и утопическая

Роль форм играют верования. Соединенные с первичным веществом, которым являются собранные вместе индивиды, они создают организованные психологические толпы. Они скрепляют вместе части сообщества, как строительный раст вор, цементирующий камни. Они их обрабатывают с точки зрения общей цели. Продуманные плохо или лишенные чет кости, верования распыляются, сооружение разрушается. Толп без верований не существует так же, как не существует дома без архитектуры и цемента. В противоположность со циологии, истории марксистского толка, для которых верова ния - это лишь малозначащая надстройка, возведенная на солидном экономическом базисе, психология толп видит в них непреходящие основания общественной жизни. Лишен ные верований, обделенные основополагающей идеей, челове ческие группы инертны и пусты, говорит она. Они разлага ются и впадают в апатию, подобно человеку, который не находит больше смысла в жизни.

"Благодаря основополагающим верованиям-пишет Ле Бон,-люди любого возраста опутаны сетью традиций, мнений и обычаев, гнета которых они не в силах избежать и котарые делают их всегда немного похожими друг на друга. Самый неза висимый ум не помышляет уклониться от них. Существует только одна настоящая тирания - это та, которая действу ет на души бессознательно, поскольку именно с ней невозможно бороться. Тиберий, Чингисхан, Наполеон, без сомнения, были страшными тиранами, но из глубины своих могил Моисей, Буд да, Иисус, Магомет, Лютер оказали гораздо более деспотическое воздействие на души. Тирана сразит заговор, но что он значит против прочно утвердившейся веры?**"

Не ученые и философы устанавливают психологическое единство массы. Это делает вера, от которой невозможно

Толпы, женщины и безумие

скрыться. Ни одно общество, а наше не больше, чем другие, не сумело бы от нее избавиться**.

Верная своим прогрессивным принципам, социология из самых добрых побуждений провозгласила крах идеологий. Она предвидела конец постиндустриального общества, цели ком основанного на науке и разуме. Это будет результатом поднявшегося уровня культуры, освоения природы и просве щенного человеческого разума. Такой финал желателен, воз ражает психология масс, но совершенно невозможен. Челове ческие массы не могут ни вести себя согласно разумным правилам, ни действовать, опираясь на науку. Они нуждают ся, образно говоря, в цементе верований. Далекие от исчез новения, они, напротив, остаются решающим фактором. В век толп их значимость продолжает возрастать.

Идеи торжествуют, становясь верованиями, вовсе не по тому, что они правильны или значительны. Это происходит оттого, что они приобретают облик традиции. Им нужно пройти из сознания индивида в бессознательное толп, найти отклик в памяти народа. Так идеи свободы и равенства, про поведовавшиеся философами Просвещения, соединились с памятью о буржуазных привилегиях и римских добродетелях во Французской революции.

Чтобы проникнуть в "душу" толп, верование должно приобрести жесткий характер обычаев. Его не обсуждают. Оно навязывает себя в силу своей очевидности и эмоциональ ной энергии, которым невозможно противостоять. А также в силу своей способности преобразовывать реальность, приук рашивать ее, либо воскрешая в памяти мир прошлого-золотой век, утраченный рай, либо, обращаясь к будущему - справедливому обществу или страшному суду. В целом необ ходимо, чтобы такая вера была догматической и утопической. Почел*?

Толпы испытывают постоянную потребность в интеллек туальной связности и эмоциональной убежденности. Это поз воляет им понимать события, разгадывать смысл нестабиль ного и сложного мира, игрушкой в руках которого они кажутся. Догматический аспект верований связан с потреб ностью в перестраховке, аналогичной потребности детей. Ког да объясняется с помощью простой и наглядной причины-рабочие, евреи, капиталисты, империализм-подвижную дей ствительность, даются понятные и безусловные ответы на во просы, утверждается "это истинно, это ложно", "это хоро-155

Век толп.

шо, это плохо", тогда становятся возможными искомые связ ность и убежденность.

С другой стороны, исключается всякая дискуссия. Каж дое заключение логично, каждое суждение непогрешимо. Так поступают идеологи или партии, указывая на то, что они никогда не ошибались, доказывая, что все предвидели, что их политика всегда остается неизменной - одним словом, ут верждая, что они всегда и во всем правы. Вот, например, де кларация Жоржа Марше, генерального секретаря коммунис тической партии:

"В 1934 году французская коммунистическая партия была права. В 1939 году французская коммунистическая партия была права. Против Алжирской войны, французская коммунистичес кая партия была права. Против Индокитайской войны фран цузская коммунистическая партия была права, и в великих со бытиях национальной и международной жизни она одна оставалась партией**"

При помощи постоянно повторяющегося утверждения, с неоспоримым правом на непогрешимость, он превращает со бытия истории в пункты безоговорочной доктрины.

Навязанные в качестве абсолютных истин, повторяемые с помощью непрерывного внушения, верования становятся нечувствительными к доводам рассудка, к сомнению, к оче видности противоречащих им фактов. Тем более, что толпы в целом уклоняются от любой дискуссии и любой критики*R. Для них не существует ни попятного движения в необходи мых случаях, ни обращения к себе, предполагающего рефле ксию. Согласно Ле Бону, доказательство этому можно видеть в выкриках и ругательствах, которыми встречается даже са мое невинное возражение, исходящее от оппонента в ходе пу бличного собрания.

Результатом действия этого догматического аспекта бу дет поддержание и усиление нетерпимости толп:

"Одним из наиболее общих и неизменных свойств верова-ний,-пишат он,-является их нетерпимость. Она тем более непримирима, чем сильнее убеждение. Люди, ведомые увереннос тью, не могут терпеть тех, кто ее не принимает*О."

Любое коллективное верование бескомпромиссно, ради кально и отличается пуризмом. Оно освобождает от двусмыс ленности в интеллектуальном плане и от безразличия в плане эмоциональном. Его сторонники черпают в нем впечатление восторженности и всемогущества, питающее убежденность в принадлежности к группе, которая "права". Оно оправдывает

Толпы, женщины и безумие

их усердие, спасая от апатии, от этого состояния desanimado, как говорят испанцы, лишенного воодушевления, от отвра щения к жизни. Оно утверждает триумф страсти. Господство фанатизма над толпой зависит от этой убежденности в следо вании подлинному идеалу - ее собственному. Идеал создает мир с незыблемыми ценностями, освобожденный от внутрен них сомнений и огражденный от внешних опасностей. Это мир предвзятостей, и любая действующая толпа будет предв зятой, более того, действующей ее делает именно предвзя тость.

Итак, по мнению французского психолога-запомним эту гипотезу, - логическая связность и убежденность, качес тва, с которыми мы связываем приоритет в образовании, ве дут прямо к фанатизму, авторитаризму, нетерпимости. Мо жет быть, не у индивидов, но наверняка в случае толп**.

Если это так, то что же думать о правительствах, пар тиях и общественных движениях, которые, особенно сего дня, стремятся принести в массы научно обоснованные связность и убежденность? В противоположность тому, во что они верят и что утверждают, их усилия не ведут к воз растающей терпимости, к большей объективности. Они имеют и будут иметь результаты, противоположные ожи даемым. Закрепляясь в науке, толпы становятся еще более беспощадными по отношению к тем, кто не разделяет их убеждений или осмеливается ставить их под сомнение. Та кое умонастроение породило, по Ле Бону, инквизицию и террор. И именно оно будет питать новые инквизиции и современный террор. Вот дилемма, перед которой мы ока зываемся: наука просвещает человека, она же доводит до фанатизма массы. Хотелось бы видеть решение, которое не было бы простым гимном веры в человеческий разум: ис тория уже опровергла его состоятельность.

* 4 А

Раздробленные и анонимные толпы живут в мире, в ко тором не так просто жить. Они стремятся к счастью, но чаще всего находят противоположное. Такие неудачи являются су ровой школой. Но, оставаясь нечувствительными к опыту, раздираемые неудовлетворенными желаниями, люди никогда не перестают верить, что такое положение изменится, что оно должно радикально измениться. Эта надежда рождает колос сальную энергию, которая приводит их к совершению лучше го или худшего. Она делает толпу героической или преступ ной.

157

Дек толп,

"Люди всех рас,-пишет Ле Бон,-поклоняются одному бо жеству, называя его разными именами,-надежде. Ведь все их боги были только одним-единственным богом?*"

Поклоняясь ему с таким упорством, толпы оказываются восприимчивыми к верованиям, обращенным к нему и рису ющим достижение на земле счастья, к которому они стремят-Может быть, это и химера, но способная сдвинуть че ловеческую гору. Утопия? Но утопия, которая воссоздает из чаяний совершенное, подлинное общество, свободное от всякой несправедливости и развращенности: короче гово ря, противоположность тому, в котором живут люди. Эти благородные иллюзии не так уж обманчивы. Так, напри мер, рабочий мечтает о мире, где он мог бы трудиться сво бодно, не страдал бы от нужды или от притеснений со сто роны хозяина. Он мечтает о сознательном сотрудничестве с другими работниками на основе общих задач. Разве эта мечта иногда не реализуется?

Верование нацелено на создание действительности более приемлемой, чем действительность обыденная. Оно ей проти вопоставляет более радужное будущее. Но под видом полного разрыва с прошлым обычно возрождается именно потерян ный рай - первобытный коммунизм, греческий город, римс кая империя - золотой век, в существование которого толпа хочет верить.

"Это настоящая "промывка мозгов",-достаточно резко го ворит Пруст,-она делается, конечно, с опорой на надежду, ко торая является выражением инстинкта самосожрамния нации, если речь идет о действительно живущем члене этой нации**."

Утопическая вера и есть это выражение инстинкта са мосохранения, склонного к крайним проявлениям. Ее не на зовешь нарушенной логикой, но логикой, тяготеющей к крайностям и рисующей мир в мельчайших деталях таким, каким он должен быть во всем своем чарующем великолепии.

В своей живой речи Ле Бон доходит до преувеличе ний: в создании этого образа, одушевленного надеждой, он видит глубокую и непреодолимую необходимость. Вирту альное состояние живущих масс представляется мессианс ким. Они видят себя облеченными миссией, которую дол жны выполнить, они верят, что могут спастись и спасти мир. Эта миссия оправдывает все их действия, возвышен ные и гнусные. Человек попирает мораль разумом, масса - из-за своей веры. Руководитель венгерской коммунис тической партии, мастер в этом деле, по этой же причине

158

Галлы, женщины и безумие

требовал, чтобы мессианство было объявлено "преступлением перед человечеством"24, поскольку в ато мную эру оно рискует повлечь за собой политические ка тастрофы, какая бы идеологическая система его ни инспи рировала. Да, вождям хорошо известно это искушение, когда они, начиная с разумных предложений, затем заяв ляют толпам: "Надейтесь на нас, и мы сделаем вас счаст ливыми" - совсем как святые отцы говорили когда-то своей пастве: "Отдайте нам вашу душу, и мы препроводим ее на небо".

Если отнять у людей веру, то есть их способность строить иллюзии, они бы никогда больше ни за что не взялись. Верования поддерживают и обновляют эту спосо бность. Они воспроизводят в своей структуре потребность толп в уверенности и надежде так же, как науки вопло щают стремление людей к доказанной истине и объектив ной реальности.

Верования различаются до бесконечности. Одни универ сальны, другие локальны. Некоторые предполагают бога, другие его исключают. Они регламентируют нашу каждодне вную общественную жизнь или упорядочивают наши отно шения с небом. Назвать их истоки, перечислить языки, сос тавить карту их географического распространения даже в одной стране, как Франция, было бы утомительной работой. Но работой необходимой, и можно только сожалеть, что не существует общей и сравнительной науки о верованиях.

Если ограничиться их главными чертами-догматической и утопической, - с удивлением можно заме тить, что они копируют ту систему верований, которая лучше других доказала свою способность сплачивать цивилизации на протяжении тысячелетий и противостоять бурям истории: религию. Чтобы проникнуть в "душу" толп, все верования должны быть ей подобны и в конце концов ей уподобляются, каков бы ни был их источник. Это общий закон.

"Убеждения толп,-утверждает Ле Бон,-приобретают. признаки слепого подчинения, дикой нетерпимости, потребнос ти в религиозной пропаганде, характерной для религиозного чув ства: таким образом, можно сказать, что все их убеждения имеют религиозную форму*."

Их можно узнать по интенсивности веры, экзальтации чувств, по склонности считать врагами тех, кто их не прини мает, а друзьями тех, кто разделяет их веру, по человеческим

159

Век толп.

жертвам, которых требовали и добивались все великие осно ватели широкораспространенных верований, наконец, по по чти божественному характеру, которым их наделило челове ческое сердце. Внушая безграничное поклонение, навязывая необсуждаемые догмы, вожди требуют слепого подчинения. Их персоны одна за другой занимают место в галерее леген дарных героев, которые заполняют и украшают историю. Мы больше не воздвигаем им алтарей, хотя великие люди имеют свой пантеон в Париже, а Мао свой мавзолей в Пекине. Мы не обращаемся к ним с молитвами,

"но у них есть памятники, изображения и культ, воздавоа-мый им, не слишком отлитый от культов прежних времен. Подойти к пониманию философии истории можно, лишь пости гнув этот основополагающий вопрос психологии толп: для них нужно быть богом или ничем**."

От Александра до Цезаря, от Гитлера до Сталина - это достаточно длинный список. Я буду к нему обращаться толь ко для раскрытия того заразительного в наше время явления, которое весьма точно называется культом личности.

Психология толп принимает всерьез религиозный фено мен**. Разумеется, по причине его психологической значимо сти для масс, а не его содержания, которое ей безразлично.

"Религиозными бывают не только тогда,-пишет Ле Бон. когда поклоняются одному божеству, но и когда все способнос ти своего ума, весь пыл фанатизма ставят на службу делу или человеку, ставшему Целью и вдохновителем чувств тамп*.''

Каждое крупномасштабное дело зависит от этого. Любой авторитетный вождь владеет искусством пользо ваться этим, самые великие добавляют к нему дар пророчест ва. Но только цивилизация, почитающая обычаи, умеющая молиться богам, представлять себе сверхъестественный мир, может обладать священной религией. Это не случай нашей цивилизации, которая исповедует атеизм, культивирует неве рие и превозносит светские добродетели. После такого курса гуманизма и безбожия возврат к вере прошлого, реставрация уничтоженного культа исключены. Даже не стоит труда ис кушаться этим, так как в вестернизованном мире, в сравне нии с националистической или социалистической верой, ре лигиозная вера утратила способность волновать души, пробуждать преданность и поднимать неверующие массы. Это доказывается методом от противного. Что заставляет массы

Галлы, женщины и безумие

устремляться навтречу Папе или Хомейни? Не религия, а харизма вождя!

Тем не менее наша цивилизация также может обладать религией, со всеми ее догмами, со своей ортодоксией, непог решимыми текстами, которые запрещено критиковать. Рели гия, сотканная из современных идей, опирающаяся на науч ные знания и без какого-либо духовного бога. Это мирская религия. Таков не претендовавший на это позитивизм Огюста Канта, таков, не желавший им быть, социализм Карла Марк са. Поскольку потребность ощущается, а древние авторы ус тарели, мы вольны изготовить новые, такие же действенные. Эти религии безрелигиозной цивилизации, конечно мирские и "созданные человеком", в любом случае призваны множить ся, чтобы удовлетворить стремления к уверенности и надеж де, которым отвечали религии, "созданные Богом".

Психология толп делает из этого почти формулу. В са мом деле, она указывает, под какой шаблон подгонять кол лективные верования и как их использовать в широком мас штабе. За неимением этого невозможно воздействовать на массы или заставить их действовать. Надо полагать, что эта формула была удачной. Почти нет партии или страны, кото рая не пожелела бы иметь свою специально созданную мирс кую религию, как только почувствует в этом потребность. Немецкий философ Кассирер пишет:

"Новые политические мифы-это вещи, искусственно сфаб рикованные очень ловкими и лукавыми умельцами. Двадцатому веку, нашей великой технологической эпохе, было предназначено развивать новую технику мифа. Отныне можно сфабриковать миф с таким же успехом и таким же образом, как любое совре менное оружие - пулеметы или самолеты. В этом состоит не что новое и принципиально важное**."

Явно преувеличенное утверждение и неудачное сравне ние. Современные религии (слово "миф" неверно в этом кон тексте и напрасно уничижительно), вначале привитые на других, а затем взращенные умелыми руками на основе пси хологических законов, - как растения, выращенные в оран жерее. Но это утверждение не лишено основания. Серийное производство верований по одному и тому же шаблону, бес спорно, является изобретением нашей индустриальной эпохи, где все, что существует в диком виде, может быть воспроиз ведено искусственно, достаточно снабдить его запахом дикос ти. Наиболее старое из человеческих искусств, религия стала прикладной наукой, коль скоро массы не могут без нее обой тись.

Век толп

Глава Ill Вожди толп

Каждый мог бы быть таковым, но по чти никто таковым не является.

Гофмансталь

Продолжим. Толпы обладают веществом и формой. Они состоят из людей внушаемых и поляризованных, податливых и изменчивых, подверженных случайностям внешнего мира. Их форма - прочные верования, догматические по своей природе, по необходимости утопические, сходные с религией. Толпы соединяют, таким образом, то, что есть наиболее при митивного в человеке, с тем, что есть наиболее постоянного в обществе. Именно здесь и кроется проблема: каким образом форма воздействует на вещество? Как она становится ее мат рицей? Согласно схеме Аристотеля, необходим третий член силлогизма - демиург, творец, способный соединить их вме сте и сделать из них произведение искусства: столяр, прев ращающий дерево в стол; скульптор, отливающий из бронзы статую, музыкант, который переводит звук в мелодию.

Этим демиургом и является вождь. Он превращает вну шаемую толпу в коллективное движение, сплоченное одной верой, направляемое одной целью. Он-художник обществен ной жизни, и его искусство - это правление, как столярное мастерство - искусство столяра, а ваяние-искусство скуль птора. Именно он формирует массу, готовит ее к идее, кото рая наполняет эту массу плотью и кровью. В чем секрет ис кусства вождя? В глазах массы он воплощает идею, а по отношению к идее - массу, и в этом обе искры его власти.

Он осуществляет власть, опираясь не на насилие, имею щее вспомогательное значение, а на верования, которые сос тавляют главное. Ведь и скульптор проявляет свой талант не тем, что с помощью молотка и стамески разбивает камень, а тем, что создает из него статую.

"Создавать веру, идет ли речь о вере религиозной, политиче ской или социальной, вере в какое-то произведение, в человека,

162

Галлы, женщины и безумие

а идею - именно такова роль великих вождей... Дать человеку веру - значит удесятерить его силуT"

Иначе говоря, для толпы вера является тем, чем атомная энергия-для материи: наиболее значительной и едва ли не самой ужасающей силой, которой мог бы располагать чело век. Вера активно действует. И тот, кто ей владеет, обладает возможностью превратить множество скептически настроен ных людей в массу убежденных индивидов, легко поддаю щихся мобилизации и еще более легко управляемых. Однако вернемся к вождю -* мастеру в этом искусстве.

Идеи управляют массами, но масса с идеями неуправля ема. Чтобы решить эту насущную задачу, произвести эту ал химию, необходима определенная категория людей. Они пре образуют взгляды, основанные на чьих-то рациональных соображениях, в действие всеобщей страсти. С их помощью идея становится материальной.

Конечно, эти люди-выходцы из толпы, захваченные ве рой, более и ранее других загипнотизированные общей идеей. И, составляя единое целое со своей идеей, они превращают ее в страсть:

"Вождь,-пишет Ле Бон,-чаще всего сначала сам был за гипнотизированным идеей, ее последователем, апостолом кото рой он становился позже. Она им овладевает до такой степени, что все, помимо нее, утрачивается и что любое противополож ное мнение кажется ему ошибкой и суеверием. Таков Робеспьер, загипнотизированный своими химерическими идеями и исполь зовавший методы Инквизиции, чтобы их пропагандировать**."

Подобные люди, больные страстью, полные сознания своей миссии, по необходимости являются своеобразными ин дивидуумами. Аномальные, с психическими отклонениями, они утратили контакт с реальным миром и порвали со своими близкими. Значительное число вождей набирается в особен ности среди

"этих невротизированных, этих перевозбужденных, этих полусумасшедших, которые находятся на грани безумия. Какой бы абсурдной ни была идея, которую они защищают, или цель, которую они преследуют, любое рациональное суждение блек нет перед их убежденностью. Презрение и гонения лишь еще больше возбуждают их. Личный интерес, семья-все приносится в жертву. Инстинкт самосохранения у них утрачивается до такой степени, что единственная награда, которой они домо гаются, - это страдание**."

Век толп

Кстати, Ле Бон пишет: "Полусумасшедшие, как Пьер Лермит и Лютер, потрясли мир"**.

Картина этих безумцев веры, каковыми были вожди, кажется вполне завершенной. Тут нет недостатка ни в отчу ждении, ни в жажде страдания, ни в догматической убеж денности, ни в упорстве воли. Это своеобразный сгусток тол пы. Но они также и радикально от нее отличаются своей несравненной энергией, своим упорством, одним словом, тве рдостью. Именно это безмерное упрямство, это стремление идти к цели можно считать признаком их "безумия". Здоро вый, нормальный же человек предпочтет принять компро миссы, необходимые для собственной безопасности и безопас ности своих близких. Те, кто отступает перед этой "невозможной миссией", не перестают уважать то, на что они не способны, они признают свое поражение перед реальнос тью, которая сильнее их.

Сам Ле Бон никогда не упускает случая оскорбить рабо чий класс, но и он поступается своим уважением к вождям, квалифицируя их в отношении ума как

"способных на чрезвычайное упорство в повторении всегда одного и того же теми же словами, зачастую готовых пожерт вовать своими личными интересами и своей жизнью ради три умфа идеала, который их покорил**."

Таким образом, вождю необходимо, и это его важнейшее качество, быть человеком веры, до крайностей, до коварства. Большинство людей непостоянны в собственных убеждениях, сомневаются в своих мыслях. Опасаясь быть слишком анга жированными, люди сохраняют по отношению к ним опреде ленную дистанцию. С появлением вождя всякая неуверен ность исчезает и любая дистанция ликвидируется. Безразличие, эта великая добродетель нормальной жизни, для него является смертельной слабостью, гибельной роско шью. Его идея - не просто средство, инструмент амбиций, которым он пользуется на свой лад. Она является убеждени ем, безоговорочно внушенным ходом Истории или Божьим повелением. Любое его действие нацелено на достижение три умфа - доктрины, религии, нации - любой ценой. Другие люди, от первого до последнего, покоряются ему и выполня ют свой долг, подчиняясь ему.

Сектантский фанатизм исходит от вождя, и любой вели кий вождь - фанатик. Массы заражаются фанатизмом с по разительной легкостью. Несокрушимая уверенность в себе фанатиков порождает безмерное доверие других. Они говорят себе: "Ом знает, куда идет, тогда пойдем туда, куда он зна-164

Толпы, женщины и безумие

ет". Громкие раскаты его речи не смущают, а непреодолимо влекут их. Когда он говорит языком силы, озаренной светом веры, все его слушатели покоряются. "Религиозный человек думает только о себе"Б - пишет Ницше. В "Я" заложена его идея.

Контраст между вождем и просто политическим деяте лем был недавно блестяще описан Фюре, историком Револю ции. По поводу Робеспьера, одного из образцов вождя для психологии толп, он пишет:

"Тогда как Мирово или Дантон, другой виртуоз революци онного слова, выглядят ораторами-лицедеями, мастерами двуя зычия, Робеспьбер-это пророк. Он верит во все, что говорит, и выражает это языком Революции; ни один современник не про нес через себя такого, как он, идеологического воплощения рево люционного феномена. Можно сказать, что у него нет никакой дистанции между борьбой за власть и борьбой за интересы на рода, которые совпадают по определению**."

Таким образом, здесь можно видеть слияние индивиду альной судьбы и судьбы толпы, идеи и общества, власти и веры. Некоторые из этих черт можно найти у Шарля Де Гоп ля, если верить одному из самых осведомленных наблюдате лей:

"Никогда пророк,-пишет Жан Даниэлъ,-не чувствовал се бя настолько уверенным в своем предназначении. Никогда страсть не утверждала себя до такой степени самолюбования. Никогда возлюбленный не был настолько влюблен в предмет своей любви*."

Амбиция вождя, его непреодолимая жажда вырваться вперед раскрывают, таким образом, смысл призвания, власт ной миссии. Он ее выполняет так же, как загипнотизирован ный исполняет приказания, данные голосом, и повторяет внушенные слова. Никакое препятствие, ни внешнее, ни вну треннее, его не останавливает, как будто бы он побуждаем неудержимой волей самого сообщества.

Вот поучительное сравнение. Государь у Макиавелли - личность проницательная и лишенная принципов, тонко рас-читывающая силы, манипулятор, знающий людей. Он дейст вует за кулисами, в затхлой атмосфере. Каждая мысль у него имеет и тайный смысл. Совсем иным нам представляется вождь, загипнотизированный идеей, верой. Он идет навстречу толпам открыто, лицом к лицу. Ему не чужды закулисные махинации, силовые компромиссы, коварство власти. Но са мая большая его уловка состоит в том, чтобы делать то, что он говорит, иметь в качестве задних мыслей только мысли,

Дек толп

открыто им выдвигаемые, следовать своим путем до конца, когда никто на это не надеется, не считая его таким безрассу дным, каким он на самом деле является. Когда замечают, та ким образом, совершенную ошибку, чаще всего бывает слиш ком поздно. Как было слишком поздно в Германии: каждый верил, что Гитлер останется пленником союзов, которые он заключил, утаит свою ненависть против евреев, социалистов и т.д. с целью захвата власти, а затем его объявят самозванцем перед народными массами. Однако упорство и убежденность Гитлера в этих роковых идеях разрушили все расчеты, при вели всех в растерянность. Авторы этих махинаций были уничтожены той простой машиной, запуску которой они спо собствовали. И этот случай не уникален в недавней истории.

Второе качество вождя проявляется в преобладании сме лости над интеллектом. Как определить эти пары понятий, которые, как здоровье и безумие, сила и слабость, объясня ются зависимостью одного от другого? Оставим на уровне здравого смысла, удобных непонятностей принимаемые зна чения, которые каждый, по-видимому, понимает. Остано вимся на этом: людей, способных проанализировать ситуа цию, поразмыслить над задачей и предложить решение, в политике, как и везде, достаточно много. Они умеют рассмат ривать проблему со всех точек зрения, предвидеть все огра ничения решения и дать объяснения. Они представляют со бой прекрасных советников, строгих экспертов и грозных исполнителей.

Но верная теория, точное рассуждение ничего не значат без воли к действию, умения увлечь людей, запасть им в ду шу. Итак, смелость-это качество, которое превращает воз можность в реальность, рассуждение в действие. В ответст венных случаях, в решающие моменты смелость, а значит, характер, берет верх над интеллектом и ей принадлежит пос леднее слово. Из советника она делает вождя, как Помпиду, из генерала-императора, как Наполеон, из первого среди ра вных-властелина равных, как Сталин. Это качество свиде тельствует о владении своей волей, что подчеркивает Гете:

"Человек, владеющий и утверждающий господство над са мим собой, решает самые трудные и самые великие задачи".

Это свойство позволяет ему не бояться насмешек, осме ливаясь делать то, на что не осмелилась бы уравновешенная мысль: встать на колени, чтобы поцеловать землю концент рационного лагеря, как канцлер Брандт, или воскликнуть: "Я-Берлинец", как президент Кеннеди. Вопрос отваги всегда является центральным в управлении, когда дружественные

166

Толпы, женщины и безумие

силы ненадежны, а враждебные-опасны. В сравнении с ней ум кажется скорее помехой, чем козырем:

"Вождь,-замечает Ле Бон,-может быть порой умным и образованным, но в целом это ему скорее бесполезно, чем полез но. Обнаруживая сложность вещей, позволяя объяснить и по нять их, ум проявляет снисходительность и существенно ос лабляет интенсивность и действенность убеждения, необходимого проповеднику. Великие вожди всех эпох, главным образом, революционных были людьми ограниченными и, однако, совершали великие деяния?*."

Вот неизменный постулат: не бывает слишком много ха рактера, то есть силы, но можно обладать избыточно боль шим умом, то есть слабостью, которал обескровливает отвагу и рассеивает ослепление, необходимое, чтобы действовать. Известная поговорка гласит: "Все понять-значит все прос тить". Эту идею можно обнаружить в "Поэзии и Правде" Ге те:

"Это на всегда люди, превосходящие других умам или тала нтами (как властители толп); редко они отличаются добрым сердцем: но им свойственна необычайная сила, и они имеют не вероятную власть над всеми существами и даже над природ ными силами, и кто может сказать, до каких пределов способно простираться такое влияние? Все объединенные силы морали бессильны против них; и напрасно самая здравая часть челове чества пытается заподозрить и обвинить их в обмане или в том, что они обмануты, масса завлечена ими".

Можно упрекать психологию толп и особенно Ле Бона за поспешные замечания, грешащие предрассудками, и, откро венно говоря, поверхностные. Но поразительно, до чего они дублируются в описаниях двух наиболее показательных вож дей нашего времени: Сталина и Гитлера. По сравнению с дру гими руководителями российской коммунистической партии, такими великими ораторами, как Зиновьев и Троцкий, блес тящим теоретиком Бухариным, Сталин слыл за личность не приметную, с посредственным интеллектом. Он обладал весь ма элементарными познаниями в области истории, литературы и марксизма. Его тексты были совсем не ориги нальны, выдавая ограниченность ума, к тому же ему недос тавало полемического дара.

"В движении, привычном к самым напряженным деба там идей, пропитанном романтизмом, где одни великие ре волюционные деяния и блистательные атаки в область марксистской теории создают ауру, это а priori, неисправи мый недостаток...*".

Век толп

Да, этот человек имел не только этот недостаток, врачи даже считали его психически больным:

"Врачи Плетнев и Левин диагносцировали психическое за болевание, даже произнеся слово паранойя?*."

Хрущев констатировал тот же диагноз в своей знамени той речи о культе личности. Он подтверждает его, имея на то основания, так как был одним из его ближайших соратников. А блеск ума и обширность знаний стали ограничениями не для Сталина, которому их недоставало, а для Троцкого, кото рый был ими щедро наделен; они сделали его нерешитель ным в критические моменты, склонным к компромиссам и к ложным расчетам. Один из его сторонников, Иоффе, приз нался ему в этом перед самоубийством в одном из писем:

"Но я всегда думал, что вам недостает ленинского харак тера, непреклонного и неуступчивого, этой способности, кото рой обладал Ленин, держаться одному, оставаться одному на пути, который он считал верным... Вы часто отказывались от вашего собственного правильного взгляда, чтобы прийти к сог лашению или к компромиссу, значимость которых вы переоце нивали".

Известно, каков был вердикт истории, кто из этих двух людей надолго стал полновластным руководителем одной из самых великих держав мира и коммунистического движения в целом. Интеллектуальное убожество, недостаток культуры, несмотря на страсть к книгам, нацистского диктатора описа ны теми, кто был к нему приближен, слышал его или читал. Сегодня трудно понять, как "Mein Kampf", этот образчик предвзятых идей, пустыня никудышней прозы, смог прельс тить издателя и найти читателя. Однако многие его прочита ли или по крайней мере купили и говорили о нем. Вопрос страха, говорят некоторые, но это поспешно сказано. Во вся ком случае, это произведение адекватно передает посредст венный интеллектуальный горизонт его автора, которого То мас Манн описывает как неудачника, "чрезвычайно ленивого, пожизненного пансионера приюта бездельников, четверть неудавшегося художника", другие определяют его проще: бе зумцем, одержимым одной идеей. Однако именно этого безу мца вознесет на вершину власти страна, где было столько вы сочайших умов, мэтров науки, искусства и техники двадцатого века. Народ, давший миру самых значительных теоретиков социализма. Когда я говорю о народе, я включаю сюда рабочие массы, даже если бы они и не обеспечили ему

168

Толпы, женщины и безумие

основную часть его войск и избирателей. Эти примеры наг лядно иллюстируют то, что Ле Бон писал о вождях:

"Они не слишком прозорливы и не могли Сы таковыми быть, прозорливость в целом ведет к сомнению и бездейст вию*"

Бесполезно множить эти черты: в этом смысле портрет всегда беднее модели. Выдвинувшийся из людей особого рода, жертва идефикс, идеальный для психологии толп вождь идет в своем "безумии" до конца. Он взбирается на вершину, жер твуя тем, чем дорожит человек уравновешенный, в полной мере использующий свои возможности. Но что толку в силь ном честолюбии, если к этому не иметь веры и убеждений? А это великое преимущество, по справедливости ему принадле жащее, - соединять честолюбие и веру. Затем удел вождя состоит в том, чтобы обладать скорее мужеством, мобилизу ющим людей, чем интеллектом, обезоруживающим их волю. Без мужества ничего великого никогда не происходило. Без него ни одна мысль никогда еще не стала реальностью, ни один человек не вызвал восхищения. В действительности этот портрет имеет оттенки: встречаются только уникальные слу чаи. Но компоненты всегда и повсюду одни и те же.

Глава IV Об авторитете

Вожди должны выполнять миссию. Без них массы, весь род человеческий не могут ничего создать и даже выжить. Ле Бон создал себе на основе этой идеи специфический метод и реноме. Не следует ни на минуту забывать, что наш автор не беспристрастный ученый, не сторонний наблюдатель. Он чи тает наставления элите, чтобы внушить ей необходимость по длинной власти прежде, чем улица навяжет ей сильную лич ность. Используя разящие аргументы, он хочет убедить буржуазию, совсем как Ленин почти в то же время пытается убедить социалистов, обзавестись организацией, имеющей во главе маленькую монолитную группу, поскольку, по словам последнего,

"без десятка" вождей, способных (способные умы не пояа-ляются сотнями), испытанных, профессионально подготовлен ных и обуинных в течение длительного времени, отлтно сог-169

Век толп.

ласованных между собой, ни один класс современного общества не может вести решительную борьбу"."

Но Ле Бон-и в этом основное отличие-видит в сущест вовании партии, общественного движения результат деятель ности вождя. В нем толпа признает единственного человека и покоряется его околдовывающей личности: Робеспьеру, На полеону или Магомету. Что же ее в нем привлекает? Что это за мета, отличающая вождя от обычного человека? Это, коне чно, не дар слова, не физическая сила, не ум, не красота или молодость. Многие вожди лишены этих качеств. Да, несмотря на неприятную внешность, корявую речь, посредственный ум, они властвуют и очаровывают. Ведь должен существовать некий знак избранности, особый стигмат, делающий из чело века повелителя толп.

Признак, который светится через веру и мужество, нео пределимая, но действенная черта вождя называется авто ритетом. Как его описать? Речь идет о "таинственной силе, некоем колдовстве, наполняющей восхищением и уважением, парализующей критические способности"**. Человек, обла дающий ею, осуществляет неотразимое воздействие, естест венное влияние. Одного его жеста или одного слова достаточ но, чтобы заставить повиноваться, добиться того, для чего другим потребовалась бы армия в состоянии войны, бюрокра тия в полном составе. Ганди достаточно было произнести ко роткую речь перед вооруженной и перевозбужденной толпой, за которой стояли миллионы людей, чтобы успокоить и разо ружить ее.

Этот дар-основное преимущество вождя, а власть, кото рую он ему дает, кажется демонической. Гете видел этот де монический элемент "в Наполеоне настолько действенным, как может быть в последнее время ни в ком другом". Он объясняет господство, которое тот имеет над своим окружени ем, и его влияние на движение мнений. Он придает ему оре ол: каждый жест восхищает его приверженцев, каждое слово околдовывает аудиторию. Толпа магнетизируется его присут ствием, напуганная и очарованная одновременно, загипноти зированная его взглядом. Она замирает, она послушна. Как и гипнотизер, вождь является мастером взгляда и художником глаз, инструментов воздействия. Глаза Гете, говорил Гейне, были "спокойны, кок глаза бога. Впрочем, признаком богов является именно взгляд, он тверд и глаза их не мигают с неуверенностью". Это, конечно, не случайно, замечает он та кже, что Наполеон и Гете равны в этом смысле. "Глаза На-Галлы, женщины и безумие

полеона тоже обладали этим качеством. Именно поэтому я и убежден, что он был богом".

Авторитет у вождя становится гипнотической силой, способностью воздействовать на толпу: диктовать ей свою во лю и передавать свои идефикс. Он заставляет ее делать то, что она не желала и не думала делать, остановиться или ид ти, разрушать или сражаться. И он делает это абсолютно один, нужно добавить, голыми руками, без видимой внешней помощи. Он не опирается ни на какую силу физического по давления, ни свою, ни силу союзника, как Де Голль перед восставшими солдатами, потерпевшими поражение в Алжире.

Сам Ле Бон не скрывает своего предпочтения Робеспье ру, который своими обаянием, страстью, энергией, несмотря на небольшой ораторский дар, властвововал и заставлял дро жать собрания.

"Я охотно предполагаю в нем,-пишет он,-наличие не коего сорта личного очарования, которое сегодня от нас ус кользает. Опираясь на эту гипотезу, можно объяснить его успехи у женщин**."

(Опять уподобление вместо довода: Робеспьер соблазняет женщин, значит он соблазняет толпы, которые являются же нщинами!)

Но что вызывает искреннее восхищение, так это возвра щение Наполеона с острова Эльба. Вот одинокий и побежден ный человек, лишенный союзников и средств, который с гор сткой верных ему людей высаживается в стране, где мир восстановлен, где король привлек к себе значительную часть буржуазии, полиции и армии. Ему достаточно показаться и быть услышанным, чтобы все перед ним отступили.

"Перед его ореолом пушки короля умолкли, его войска рассе ялись*."

Здесь можно услышать отзвуки прекрасного описания его возвращения, сделанного Шатобрианом: ошеломленный народ, исчезнувшая полиция, пустота вокруг его гигантской тени.

"Дао очарованные враги ищут его и не видят, он прячет ся в своей славе, как лев в Сахаре прячется в солнечных лу чах, чтобы скрыться от взоров ослепленных охотников. В горячем смерче кровавые фантомы Арколя, Маренго, Аустер-лица, йены, Фридлянда, Эйлау, Москвы, Лютцена, Бауцена составляют его кортеж из миллиона мертвецов. Из недр этой колонны огня и дыма при входе в города раздаются зву ки трубы, смешанные с трехцветными императорскими

Век толп

штандартами - и ворота городов открываются. Когда На полеон перешел Неман во главе четырехсот тысяч пехотин цев и ста тысяч лошадей, чтобы подорвать царский дворец в Москве, он был менее удивителен, чем когда, прервав ссылку, бросив свои цепи в лицо королям, он пришел один из Канн в Париж, чтобы мирно почивать в Тюилъри

Итак, некоторые люди обладают ореолом авторитета. Им не нужно выставлять напоказ силу или красноречие, чтобы заставить себя признать, вынудить толпы поклоняться и сле довать за собой. Эта способность порождать восхищение ши роко распространена во всех слоях общества, но ее осмелива ются признать лишь в исключительных случаях.

В авторитете слиты два качества вождя: его сияющая убежденность и упрямая отвага. Он представляет собой во французской культуре то, что появилось затем в немецкой мысли, а потом и в американской под названием "харизма" Оба термина, с точки зрения политического значения, взаи мозаменяемы с небольшой разницей. Для психологии толп авторитет составляет условие всякого могущества, тогда как понятие харизмы, взятое в историческом аспекте, выделяется как его особая форма. Другими словами, не бывает так, что бы власть зависела или не зависела от авторитета. Любая власть основана на нем: когда вождь исчерпал свой автори тет, ему не остается ничего, кроме грубого насилия завоева теля.

Следует, однако, различать две значимые категории в зависимости от их происхождения: авторитет должности и авторитет личности. Принадлежа к данной семье или к конкретному классу, сдав определенные экзамены и полу чив некоторые звания-профессор, доктор, барон и т.д., - человек приобретает частицу авторитета, придаваемого им традицией, даже если он не обладает никакой личностной значимостью и никакими собственными талантами. Дире ктор предприятия в своей конторе, служащая в хорошень кой униформе, судья в расшитой мантии, офицер, у кото рого грудь в орденах, сразу же выделяются на общем фоне и внушают уважение.

Авторитет личности, напротив, независим от всяких внешних признаков власти или от места. Он целиком исходит от личности, которая с первого слова, с первого жеста или даже самим своим появлением очаровывает, притягивает, внушает:

172

Галлы, женщины и безумие

"Эмоциональное воздействие, внушение, производимое впечатление, некая симпатия, вызываемая в других,-пишет генерал Де Голль,-авторитет зависит прежде всего от из начального дара, от естественной способности, не поддаю щейся анализу. Это факт, что от некоторых людей с рож дения, так сказать, исходят флюиды власти, природу которых трудно определить, но удивительно порой, насколь ко они себе подчиняют. Авторитет того же происхождения, что и любовь, которую невозможно объяснить иначе как дей ствием необъяснимого очарования*'."

Относительная значимость этих двух категорий автори тета эволюционирует. В стабильных и жестко иерархизиро-ванных рангами, титулами и т.п. обществах прошлого преоб ладал должностной авторитет. Все, в прямом смысле слова, склонялись перед фамилией с частицей, перед армейским или церковным званием, наградами или униформой. Это измени лось в наших обществах по ходу их эволюции и беспрерыв ных перемен. Явинственным авторитетом, которым можно воздействовать на массы, становится авторитет личности. Вслед за теоретиками психологии толп, генерал Де Голль, ко торого я еще раз процитирую, отмечает эту новизну:

"Лучше сказать, эти основы,-пишет он,-вот что их отличает: это индивидуальная значимость и ее влияние. Все, чему раньше доверяли массы на основании должности или рождения, ныне они переносят на тех, кто смог заста вить себя признать. Какому законному государю повинова лись так же, как диктатору, вышедшему из ничего, если только не из своей дерзости46."

В массовом обществе, можно сказать в заключение, ав торитет вождя является почти единственным козырем власти, единственным рычагом, который есть в ее распоряжении для воздействия на толпы. Именно с помощью авторитета удается их поднять, всколыхнуть, вдохнуть в них фанатизм, если не навязать им дисциплину. Уберите авторитет, и останется лишь возможность управлять ими с помощью полиции или администрации, оружия или компьютера. Вместо блеска ав торитета-кровь или серость. В любом случае беспомощность правления, возведенная в принцип, является характерной особенностью большого числа сильных режимов, существую щих повсюду на планете.

Авторитет основан на даре - способности, которой неко торые люди наделены, как другие способностями рисовать,

Век толп

петь или разводить сады. Но дар - это не наследство, кото рым можно распорядиться по своему усмотрению. Над ним нужно работать, направлять его, разрабатывать, пока он не станет истинным талантом, социально полезным и примени мым. Тот же автор продолжает:

"Если в авторитете есть некая часть, которая не приоб ретается, которая идет из глубины существа, и у каждого она своеобразна, то нельзя не видеть в нем и некоторых постоян ных и необходимых элементов. Ими можно обзавестись или по меньшей мере их развить. Руководителю, как и художнику, ну жен дар, отшлифованный мастерством**."

Это ремесло заключает в себе несколько простых правил. Осанка, точный и повелительный стиль речи, простота суж дения и быстрота решений-вот главные составляющие вос питания вождей. Поскольку речь идет о толпах, нужно доба вить способность уловить и передать эмоцию, привлекательность манер, дар формулировки, которая произ водит эффект, вкус к театральной инсценировке - все, что предназначено для разжигания воображения. Примененные разумно, эти правила порождают подражание, возбуждают восхищение, без которого нет управления.

Кроме того, авторитет, понятый таким образом, действу ет только если вождь, как чародей или гипнотизер, сумеет сохранить определенную дистанцию, окружить себя покровом тайны и саму свою манеру сделать фактором успеха. Рассто яние, отделяющее его от толпы, пробуждает в ней чувство уважения, покорной скромности и возводит вождя на пьедес тал, воспрещая делать обсуждения и оценки. Даже если он представляет социалистическую власть, то и тогда заботится о том, чтобы не было фамильярности:

"Тито,-пишет один старый соратник руководителя югос лавской коммунистической партии,-заботливо оберегал свою репутацию. Он держал на расстоянии самых близких своих товарищей, даже в состоянии возбуждения, которое на войне дает близость смерти или победы**"

Понятно, что это желание отдалиться от своих прибли женных у вождя, вышедшего из толпы, соответствует жела нию порвать с прошлым. Отделяясь от своих соратников, он превращает отношения взаимности в подчинение, отношения равенства в неравенство. Став властителем, будь то Наполеон или Сталин, он не знает больше друзей, у него есть только подчиненные или соперники. Огромная пропасть, которую он создает, способствует этому изменению. В противном случае

Галлы, женщины и безумие

он не будет свободен в своих решениях, не сможет руководить по своему усмотрению.

"Я был вынужден,-признался однажды Наполеон своему биографу Лае Пазу,-создать вокруг себя ореол страха, uhav, выйдя из толпы, я имел бы много желающих есть у меня из рук или хлопать меня по плечу

Одиночество человека у власти проистекает, без сомне ния, из этого разрыва и отказа от взаимности в мире, где ему больше нет равных. На вершине пирамиды есть место только для одного. Оно ему необходимо, чтобы подчеркнуть его ав торитет, создать вокруг него атмосферу тайны, питающей все иллюзии. Так, массы могут награждать его всеми желаемыми качествами. Поддерживать ощущение загадочности, возбуж дать любопытство по поводу своих намерений особенно необ ходимо вождю в решающие моменты. Шарль Де Голль возво дит это в принцип: "Авторитет не может обходиться без тайны, поскольку то, что слишком хорошо известно, мало почитается"**. Проще говоря, не существует великого чело века для его камердинера.

Завеса тайны, скрывающая его, всегда украшена каки ми-то представлениями, как театральный занавес масками и драматическими сценами. Все это позволяет показать его в благоприятном свете. Его внешность, личность, жизнь защи щены экраном незнания, искусно камуфлирующим его пред почтения, действительные увлечения, чувства, болезни. Вильсон, близкий к безумию, и Помпиду при смерти продо лжали, однако, управлять: один - Соединенными Штатами, другой Францией. Своей связностью, иллюзорной силой эти образы, распространяемые таким способом, внушают страх, пресекают любую дискуссию. Это условие авторитета. Пос кольку

"оспариваемый авторитат - это уже больша не автори тет. Боги и люди, которым удалось надолго сохранить свой ав торитет, никогда не допускали спора*'*."

Именно в этом состоит полезность таких представлений. Властители толп пользуются этим для того, чтобы отвлечь их от реальности, создать впечатление, что они наделены тем, чего масса лишена. Тайна, которой они облекают свои дейст вия и решения, выводит их за рамки обычного. Это то, что позволяет им делать сюрпризы и устраивать представления, вплоть до инсценировки собственного конца. Вера толпы вы нашивает эту тайну, приукрашивает образ, который она хо чет себе создать. Загипнотизированная иллюзией, толпа соп-175

Век толп.

ротивляется вторжению реальности. Массы и вожди, посто янные сообщники, вместе создают мир видимостей, святая святых их общих верований. Потребность в надежде довер шает остальное.

"Сущность авторитета,-заявляет Ле Бон,-состоит в том, чтобы помешать видеть вещи такими, какие они есть, и парализовать суждения. Толпы всегда, да и сами люди чаще все го, нуждаются в готовых мнениях**"

Итак, можно сказать, что авторитет по своей сути есть разделяемая иллюзия. Мы захвачены ей, как волшебством чародея. Зная, что это трюк, мы, однако, верим в его магию и позволяем себя покорить.

Добавим следующее: единственные вожди, сохраняющие свой авторитет безупречным и вызывающие безграничное во схищение толп, - это мертвые вожди. Живых боготворят и питают к ним отвращение, любят и ненавидят. Они боготво рят вождей, поскольку те обладают отвагой ими править, они питают к ним отвращение, потому что позволяют собой пра вить. Но мертвым создается безграничный культ, так как они составляют одно целое с коллективной идеей и иллюзией. Они - боги. Именно поэтому мертвые вожди опаснее живых: невозможно бесконечно править в их тени, разрушать их ле генду, обожествлять, не ранив сами толпыR* Я надеюсь в дальнейшем несколько прояснить эти сложные вопросы. Хо чу закончить цитированием одной мысли, которая спустя столетие сохраняет свою значимость. Возможно, она проста, но с ней трудно спорить.

"Сегодня большинство великих завоевателей душ не имеют больше алтарей, но у них есть статуи или изображения, и культ, который им создается, не так уж отличен от культа в прошлом. Начинаешь понемногу понимать философию истории, талька проникнув в эту основополагающую идею психологии толп: для них нужно быть богом или никем**."

Однако авторитет людей, целиком основанный на лич ностных особенностях, страдает ущербностью в сравнении с авторитетом должностей: ему недостает законного основания. Должностной авторитет переходит по наследству, приходит с богатством, на основе избрания, он почти не зависит от самих людей. Первый же приобретается собственными силами, здесь нужен дар. Он действует ровно столько, сколько продо лжается действие этого дара и зависит от благоволения масс. Он может быть низвергнут в любой момент. Президент респу-176

Толпы, женщины и безумие

блики или король, генерал или профессор осуществляют властные полномочия, признанные определенными и незыб лемыми правилами. Моисей или Наполеон, командующий армией, как Троцкий, или глава научной школы, как Фрейд, также долго остаются лидерами, поскольку своим гением мо гут вдохновить войска или последователей. Е1динственное, что спасает авторитет вождя и поддерживает благоговейное отно шение к нему со стороны его приверженцев,- это успех, ощутимое доказательство того, что он в силе, его могущество так же действенно, как и прежде. Моисею нужны были скрижали закона, Иисусу Христу - чудеса. Наполеону - его победоносные войны, чтобы сохранить влияние, полученное дорогой ценой, и вселить доверие в толпы. Этот последний объяснился в "Воспоминаниях"

"Находясь в таком, положении, как я, без наследственной власти старого типа, лишенный авторитета того, что назы вают легитимностью, я обязан был не допустить того, чтобы случай мог мне помешать, я должен был быть смелым, настой чивым и решительным".

В отличие от законного наследника, человек, вознесен ный на вершину власти благоволением масс, является, с точ ки зрения власти, узурпатором и таковым воспринимается. Тогда он пытается стереть этот досадный образ, либо уничто жая всех представителей законной власти-мировая история полна "наследственными" войнами,-либо обеспечивая ви димость, внешние признаки законности: королевский двор или соратников, знамена или знаки отличия. Вероятно, именно для того, чтобы узаконить свою власть, человек с 18 июня 1940 г. всю жизнь сохранял титул генерала Де Гопля, желая показать, что родина призвала его в час опасности. Несомненно, по тем же причинам Тито, который поднялся на вершину власти в сходных условиях, сохранял внешние при знаки и ритуалы, напоминавшие о старых традициях австро-венгерских императоров, сербских королей и тщательно сох ранял все, что принадлежало короне, пополняя свои запасы.

Такой вождь приходит к власти без династийной необхо димости, без обязанностей перед кем бы то ни было, и никто не может сказать: "Ты являешься тем, кто ты есть по пра ву твоих предков и, твоего имущественного положения". Это лидер selfmade' , а не звено в потомственной линии, и Де Голль высказался определенно: "Я не являюсь ни предшест-' Сам себя создавший (англ.), - Прим, пер.

Век толп

венником, ни преемником". И это ему дает исключительную, почти неограниченную власть. Но узурпатора легко может оттеснить другой узурпатор. Отсюда и его предельная сла бость, необходимость беспрестанно завораживать толпу, чуде сами или победами доказывать, что он по-прежнему обладает своим даром, из-за которого она остановила на нем свой вы бор, и что его авторитет безупречен, подобно тому, как атлет заставляет себя улучшить собственный рекорд. Наполеон не раз признается* "Если и был порок е моей личности, недос таток благородства, то это возникнуть вдруг из толпы. Я чувствовал свое одиночество. Вот почему я бросал спаси тельные якоря в глубину моря". Но его якоря находили почву только в местах его побед.

Если бы 20 января 1800 г. в Париж пришло послание с поля битвы при Маренго, сообщающее, что Бонапарт разбит и французская армия потерпела поражение, каждый тогда счел бы невозможным оставить за побежденным генералом титул первого консула и ему немедленно нашли бы преемни ка. В более близкие времена относительная неудача референ дума, организованного после студенческого бунта в мае 1968 г., морально вынудила генерала Де Гопля преждевременно уйти на пенсию.

Не имея возможности опереться на закон наследования, авторитет лидера толп основывается на законе успеха. Его власть длится ровно столько, сколько он преуспевает. Как только его предвидения или действия терпят неудачу, его си ла, не имея другой поддержки и другого подтверждения, тот час же слабеет. Вождь должен, как матадор на солнечных аренах Испании, победить или исчезнуть.

Все происходит так, как если бы мистический дар, полу ченный им, исчерпал себя, утратил свою волшебную силу:

"Авторитет,-пишет Ле Бон,-всегда, исчезает вместе с неудачей. Герой, которому толпа накануне устраивала овацию, назавтра уже освистан ею, если судьба была к нему неблагоск лонна. Реакция будет тем более резкой, чем выше был автори тет. Теперь масса воспринимает павшего героя как равного и мстит ему за то, что преклонялась перед его превосходством, которого больше не признает. Робеспьер, заставивший отру бить голову своим соратникам и многим своим современникам, обладал огромным авторитетом. Перемещение нескольких голо сов немедленно стоило ему утраты этого авторитета, и тол па препроводила его на гильотину с теми же проклятиями, ко торыми она накануне награждала его жертвы. Верующие всегда с яростью разбивают статуи своих прежних богов**."

178

Галлы, женщины и безумие

Исключение стало правилом. В век толп даже избран ный, и избранный большинством голосов, вождь по существу является узурпатором. Этот факт определяет природу его ав торитета и власти, качества этого разнородного типа, с кото рыми мы уже знакомы. Вспомним компоненты, составляю щие его формулу: способности гипнотизера, модель пророка и императора (с одной стороны - Робеспьер, с другой - Напо леон). Это то, что создает то восхищение толп, от которого все зависит. Что утешает, однако,- существование типа не пред полагает ни одинаковых вождей, ни сходных политических режимов. Вовсе не безразлично, жить ли в стране, руководи мой Муссолини или Де Галлом, Салазаром или Рузвельтом, Пол Потом или Фиделем Кастро. Но разнообразие видов не мешает им принадлежать к одному и тому же роду.

Глава V

Стратегии пропаганды и коллективно го внушения

Итак, теория масс и вождей, а значит, политики в целом согласуется с психологией толп, которую мы рассматриваем. Предыдущие рассуждения заставили нас признать важней шую роль коллективного внушения или пропаганды как фо рмы воздействия первых на вторых. Его роль далеко превос ходит простое средство коммуникации или убеждения большинства внизу меньшинством наверху. Программы или идеи человека или партии определяются внешними экономи ческими, историческими условиями и интересами класса или нации. При этом метод, используемый для того, чтобы заста вить их превратиться в действия и преобразовать в верования всех, выражает природу отношений между вождями и толпа ми. Именно он один и является решающим.

Авторитет, рычаг этих отношений, предполагает и поли тику, основанную на авторитете. Как вождь должен взяться за это, чтобы сдвинуть массу с места и утвердить свое влия ние на нее? Два пути ему заведомо закрыты: сила и разум.

Сила предполагает физическое порабощение, подавление оппозиционных сил. Она гарантирует внешнее подчинение посредством страха. Но сердца не будут тронуты, умы оста нутся безучастными и выразят лишь внешнее согласие. Мае-Век толп

сы не испытают к вождю той внутренней преданности, того поклонения, без которого он не сможет их увлечь за собой, оставшись лишь ненавидимым тираном.

В таком случае может ли он попытаться убедить их пра вдоподобными рассуждениями, дискуссией, неоспоримыми доводами? Массы нечувствительны к рассудочным доказа тельствам, а любая дискуссия подрывает доверие к власти вождя. Они не стремятся знать правду-к счастью для него, поскольку его авторитет создан из тайн и иллюзий. Только ученые-теоретики, не зная психологии толп, полагает Ле Бон, воображают, что разум меняет людей и правит миром. Он подготавливает идеи, которые изменят его позже, а сей час, в ближайшее время, воздействие разума остается ничто жным.

Если сила исключается, а разум неэффективен, настоя щему вождю остается третий путь: обольщение.

"Обыкновенный оратор, боязливый полицейский умеют только раболепно льстить массе и слепо принимать ее волю. Настоящий руководитель начинает посредством обольщения, и обольщаемый субъект, толпа или женщина, располагает те перь только одним мнением - мнением обольстителя, живет одной волей - его волей*'."

Авторитет обольщает, а вождь - обольститель: эти нес колько слов резюмируют его неизбежную политику по отно шению к толпам. Здесь то же основание, что в действиях ма гнетизера или гипнотизера, оборудующего помещение, в котором он принимает пациентов, инсценирует ритуал сеанса, управляет физическим контактом, играет взглядом и произ носит формулы таким образом, чтобы получше привлечь внимание больного к своей персоне и заставить его отказаться от своей воли и сознания. Как только это обаяние начинает действовать, больной превращается в сомнамбулу. Выздоров ление, если оно имеет место, происходит через эту привязан ность и этот уход, любовную иллюзию, которую они часто со здают.

Как и гипнотизер, вождь использует в качестве метода приспособление внешних атрибутов так, чтобы правдоподоб ным заменить настоящее. Он держит толпу на расстоянии, уводит ее от действительности, чтобы представить ей лучшую действительность, более красивую, соответствующую ее наде ждам. Его талант состоит в превращении событий, коллекти вных целей в представления, которые потрясают и возбужда ют. С ним банальное становится необычным. И он думает об этом ежеминутно. Наполеон или Цезарь в суматохе полей

180

Толпы, женщины и безумие

сражении всегда думают о зрелище, которое они представля ют, о формулировках, способных его зафиксировать в умах всех. Знаменитое " Солдатам, сорок веков смотрят, на вас с высоты этих пирамид " придает присутствию французских войск в Египте миссию вечности.

Греческий философ Горгий учит, что с помощью логики обольщения (его исследование в области политики остается действенным!) слово становится "могущественным власте лином, который, обладая маленьким и совершенно невиди мым телом, успешно осуществляет свои в высшей степени чудесные деяния". Исторические слова, хлесткие формулы, образцовые поступки имеют, конечно, собственную реаль ность. Но они были задуманы и точно просчитаны, инсцени рованы, обращаясь к одной лишь обманчивой внешности, для того чтобы воспламенить убеждения-например, "Да здравс твует свободный Квебек?", окончание речи генерала Де Гоп ля, обращенной к французским канадцам,- и укрепить пре-даность масс.

Обольщение вождя, как всякое обольщение, не стремит ся себя скрыть. Оно проявляется открыто и использует улов ки, которыми оперирует на виду у всех. Эта иллюзия нас только полная, что она приобретает силу реальности. Обольщением можно восхищаться подобно произведению ху дожника, когда оно имеет успех, но, если оно хоть немного не удается, создается ощущение издевки. Горе тому, кто пор вет этот прочно сотканный покров коллективных иллюзий, он сильно рискует натолкнуться на массовый гнев, обернув шийся против него самого, но пощадивший соблазнителя. Не один политический деятель из Brutus а Mendes-France имел подобный горький опыт, которым он заплатил за свою нелов кость.

Обольщать - значит переносить толпу из разумного ми ра в мир иллюзорный, где всемогущество идей и слов про буждает одно за другим воспоминания, внушает сильные чувства. Вы, быть может, будете разочарованы или встрево жены, если узнаете, как вожди поднимают народ, используя лишь приманки и парады, что превращает в подделку любую истинную социальную связь. Но Ле Бон не задерживается на стенаниях по поводу человеческой природы. Врач власти, он производит ее анатомирование и описывает ее физиологию. Он подчиняется обнаруженным законам, как инженер-законам физической материи. Чувство управляет законами толп. Они нуждаются в иллюзии, а действия вождя пропус-Век толп

каются через иллюзию, которая оказывается более необходи мой, чем рассудок.

"Разумная логика,-пишет он,-управляет сферой сознания, где осуществляются интерпретации наших поступков, на ло гике чувств строятся наши верования, то есть факторы пове дения людей и народов'*."

Не следует делать из этого вывод, что вожди - это об манщики, лицемеры и притворщики,- они таковыми не яв ляются, как и гипнотизерами. Но, находясь во власти иде фикс, они готовы ей придать и присвоить себе любые внешние эффекты, способные обеспечить триумф. Отсюда их странный вид, одновременно искренний и притворный, кото рый заставил Талейрана сказать о Наполеоне: "Этот челове ческий дьявол смеется над всеми; он изображает нам свои страсти, и они у него действительно есть "

Нужно, чтобы вождь был непосредственным, как и ак тер. Он выходит из своего духовного пространства, чтобы сра зу погрузиться в духовную жизнь публики. Обольщая толпу, он обольщает самого себя. Он действует в унисон с массами, воскрешает их воспоминания, озаряет их идеалы, испытывает то, что испытывают они, прежде чем повернуть их и попы таться увлечь своей точкой зрения.

"Я, дожата быть, зайду дальше того,-признается Ле Бон,-что допускает позитивная наука, говоря, что бессозна тельные души обольстителя и обольщенного, вождя и ведомого проникают друг в друга с помощью какого-то таинственного механизма**."

Это - механизм идентификации. Психология толп отк роет его позже, но исходя из того же самого факта.

Мы дошли до стратегий пропаганды. Они предназначены для превращения индивидов в толпу и вовлечения их в опре деленную деятельность. Приемы вождей (или партий 1) вся кий раз специфичны, поскольку искомые результаты конкре тны и своеобразны. Но они прибегают к трем основным стратегиям: представлению, церемониалу и убеждению. Пер вая управляет пространством, вторая-временем, третья - словом. Рассмотрим их последовательно.

Для того, чтобы собраться и действовать, толпам необхо димо пространство. Манера представления придает этому пространству рельеф и форму. Места действия - соборы, ста дионы - создаются для того, чтобы принимать массы, и, во-182

Галлы, женщины и безумие

здействуя на них, получать желаемые эффекты. Это ограни ченное пространство, где люди сообща освобождаются от обы денной жизни и оказываются объединенными их общим дос тоянием надежд и верований. Каждый, сплотившись с другими, ощущает себя здесь более сильным, уверенным и подцержанным массой. Манера представления пространства стадионов, проспектов, площадей соответствует открытым массам, следующим вереницей, как человеческий ковер, раз вернутый по земле. Дворцы, соборы или театры больше под ходят для закрытых, замкнутых на себе самих массах. Из вестно, что площади были приспособлены, а здания построены специально для того, чтобы вмещать множество людей, благоприятствовать проведению грандиозных церемо ний, то есть позволять толпе прославлять себя, собираясь во круг своего вождя. Памятники, в частности относящиеся ко времени фашизма, под предлогом ознаменования блестящего сражения, победы народа, представляли собой воздание поче стей вождю. Не нужно далеко ходить, чтобы увидеть, как ар хитектура площади Этуаль в Париже увековечивает память о Наполеоне.

Иные являются настоящими политическими и историче скими театрами.Например, Красная площадь в Москве - од на из самых впечатляющих и наиболее продуманных. Распо ложенная в центре города - с одной стороны ее ограничивает Кремль; этот бывший религиозный центр, где раньше коро новались цари, стал административным центром советской власти, которую символизирует красная звезда. Ленин в сво ем мраморном мавзолее, охраняемом солдатами, придает ей торжественный характер присутствия увековеченной Револю ции. В нишах стены покоятся умершие знаменитости, кото рые оберегают площадь, к ним выстраивается живая цепь, объединяющая массу вовне с высшей иерархией, заключен ной внутри. В этом пространстве в миниатюре обнаруживает себя вся история, а вместе с ней и вся концепция объедине ния народа.

Эти места, в определенные часы приходящие в движе ние, создают психологическое состояние причастности и вре менности бытия человека. Здесь чувствуешь внутреннее вол нение, вызванное исключительностью происходящего, и желание быть участником этого. Сама грандиозность увеко вечивает определенный порядок: руководитель наверху, а то лпа внизу; первый - единственный, но видимый всем, вто рая - в бесчисленном множестве, но невидимая, несмотря на количество. Первый имеет имя, выкрикиваемое всеми, вторая остается анонимной. Толпа скрывается в многочисленности

Век толп

своего присутствия, вождь демонстрирует свое одиночество. Еще до появления вождя, до того, как первое слово будет вымолвлено, каждый чувствует себя смешанным с этой огро мной массой и внимание всех приковано к одному и тому же месту, пока свободному, но уже обозначенному образом того, кто его займет.

С помощью этого церемониала собрание превращается в гипнотическую мессу, в ходе которой вождь пускает в ход весь свой авторитет. Различные элементы комбиниру ются здесь в настоящий праздник символов: знамена, ал легории, изображения, песни знаменуют встречу вождя и толпы, привязанность, которую они испытывают к нему и воплощяемой им идее (нация, армия, социализм и т.д.). Каждый из символов и порядок их появления на сцене имеют целью пробудить эмоции и, как говорится, нака лить атмосферу. Они направляют коллективное слияние к его высшей точке. Требуется участие каждого, идет ли речь о шествиях, пении или выкрикивании лозунгов. Это условие перехода к действию.

С другой стороны, манифестации, военные шествия, демонстрации или политические съезды, предшествующие любой мобилизации толп, показывают нам, что без симво лов, почитаемых или разрушаемых, не может быть актив ных масс, как, впрочем, и масс вообще. Это наблюдается в ходе революционных восстаний: массы здесь видят возмо жность убить принца лишь после того, как они сожгли его изображение-символ и олицетворение господства. Или же они захватывают банки как храмы чистогана, комиссариа ты полиции как высшие репрессивные органы и так далее. Взламываются двери тюрем, как были взломаны двери Ба стилии - символа королевского правосудия, которое бро сало в тюрьму любого без суда и следствия по королевско му указу.

Эти действия могут показаться бесполезными или аб сурдными. И мы не преминем тогда поиздеваться над глу постью толпы. Может быть, всегда бесполезно и абсурдно нападать на символ, тогда как реальная власть в другом месте. Но высшая польза этих действий заключается в том, что с их помощью массы узнают себя и принимают на себя обязательства перед своим вождем. Вождь же, какими бы неразумными он ни считал массы, вынужден взять на себя управление ими и владеть ситуацией.

Галлы, женщины и безумие

"Великие события,-предупреждает Ле Бон,-родились не из рационального, а из иррационального. Рациональное создает науку, иррациональное напрааляет историю**"

Прохождение церемониала способствует вхождению ин дивидуальных клеток в массу, а также внедрению великих психических автоматизмов и их функционированию в уни сон. Подобно тому как блестящий предмет гипнотизера обес печивает переход от состояния бодрствования к состоянию сна, таким же образом праздник символов готовит людей к их новой идентичности. Основная роль здесь отводится музы ке, которая погружает их в гипнотическое состояние. Она подчерживает транс

"подобно тому, как длектри*ский ток поддерживает виб рацию в определенном диапазоне при условии, что ток настроен на ту же шстоту. Но здесь настрой не является только физи-иским, он существует не только на двигательном уровне. Он также, и даже в большей степени, является психологическим, поскольку состоит в том, чтобы поставить человека, который переживает перемену своей идентичности, так сказать, в одну фазу с группой, которая эту идентичность в нем признает**."

Одновременно развертывается хореография масс: выход на заранее предназначенные места группы за группой, при чем каждая имеет свой облик и отличительные признаки. Она разворачивается, как, например, первого мая на площа ди Бастилии, где каждый человеческий луч сходится к три буне, расположенной перед площадью, которая опутывает их всех сетью общих воспоминаний.

Хореография масс, сопровождающаяся музыкой, ко торая приветствует появление каждой группы (делегации города, профсоюзов, партии, какого-то лица), нарастает крещендо. Высшей точкой становится появление вождя, который представляющего всех гостей. Оно венчает цере монию, подобно тому, как различные номера мюзик-холла разогревают публику, подготавливая ее устроить овацию звезде, для которой она и дала себе труд сделаться ее пуб ликой. Этот подъем психологической "температуры" па раллельно ослабляет сознательный контроль, критическое чутье и постепенно заставляет возникнуть автоматическую мысль, бессознательные силы. Толпа готова верить словам, которые она услышит, вступить в действие, которого от нее потребует вождь. Итак, соблазнение является основ ным моментом внушения. Человек порвал свои связи с ос тальным обществом, и единственным обществом для него служит присутствующая масса. Все объединены простыми

Век толп

и сильными чувствами, погружены в одно из тех состоя ний, которые описывает Стендаль:

"Звучал Те Deum, водны фимиама, бескоютые залпы муш кетеров и артиллерии; крестьяне были пьяны от счастья и на божности. Один такой день разрушает действие ста номеров якобинских газет?"."

Эти церемонии являются настоящими мессами, в кото рых вождь одновременно предстает и как должностное лицо, и как Бог, но основаны они не на религиозном, а на гипноти ческом принципе. Для скептического ума различие не так и велико. Это такие сеансы коллективного гипноза, о которых мечтал Ле Бон. Немецкий философ Адорно писал о тоталита рной пропаганде, что

"ее подготовленнная мизансцена-это видимый вождь, об ращающийся к массам; мизансцена построена на модели отно шений гипнотизера и его медиума*'.''

Как только установлены декорации и массы вновь воз буждены и погружены в коллективный гипноз, всеобщее внимание приковывает к себе личность вождя. Его взгляд очаровывает, влечет и вместе с тем пугает, такой взгляд древ ние приписывали глазам полубогов, некоторых животных, змеи или ящерицы, чудовищ, подобных Горгоне. Покоренная масса становится еще более восприимчивой к слову, которое является теперь главным средством обольщения. Все зависит от намерения вождя: он может передавать массе свои жела ния, диктовать простое решение сложных проблем и наивы сшее деяние, создавать впечатление вместе со всеми, что он обращается конфиденциально к каждому. В слове Ле Бон ви дит рычаг всякой власти.

"Слота и формулировки,-пишет он,-являются великими генераторами мнений и верований. Являясь опасной силой, они губят больше людей, чем пушки**."

Можно ли в это поверить? Гитлер идет по его стопам, когда пишет в "Mein Kampf"'.

"Силой, которая привела в движение большие историчес кие потоки в политической или религиозной области, было с незапамятных времен только волшебное могущество произ несенного слова. Большая масса людей всегда подчиняется могуществу слова".

Галлы, женщины и безумие

И он доказал это в ряде случаев, совсем как его антипод Ганди, использовавший слово как самое эффективное средст во для воцарения мира в умах и победы над насилием.

Что же превращает обычное слово в слово обольщения? Разумеется, авторитет того, кто его произносит перед толпой. Эффективность слов зависит от вызванных образов, точных, повелительных.

"Массы,-пишет Ле Бон,-никогда не вмштляются логи кой pew, но их впечатляют чувственные образы, которые рож дают определенные слова и ассоциации слов''*. "Их сосредото ченна произносят перед толпами, и немедленно на лицах появляется уважение, головы склоняются. Многие рассматри вают их как силы природы, мощь стихии**."

Достаточно вспомнить некоторые лозунги: "Свобода или смерть", "Да здравствует Франция", вспомнить о магичес кой силе, с которой в примитивных культурах связываются формулы или имена. Все они имеют побуждающую силу об разов, воспоминаний. Психология толп безгранично доверяет языку, подобно тому, как христианин верит божественному глаголу. Исходя из практики, она твердо полагает, что можно убедить людей верить тому, во что веришь сам, и заставить их сделать то, что хочешь. Грамматика убеждения основыва ется на утверждении и повторении, на этих двух главенству ющих правилах.

Первое условие любой пропаганды-это ясное и не допу скающее возражений утверждение однозначной позиции, гос подствующей идеи. Информационное содержание может быть поверхностным. Можно даже сказать, что нет необходимости, чтобы в публичном выступлении содержалось что-либо, чего слушатели не знали бы раньше. И так как существует род сообщничества, чтобы не сказать тождества, между толпой и вождем, которое помещает их в одной плоскости, вождь не должен стремиться казаться преподавателем, демонстриро вать свое превосходство педагога.

Действительно, лучше не вводить содержательной но визны. Напротив, стиль речи или выступления следует постоянно обновлять, вызывая удивление. Формулы долж ны быть краткими, поражающими, такими как: "Пришел, увидел, победил" Юлия Цезаря или более близкое нам "Франция проиграла сражение, но не проиграла войну"- этим призывом 18 июня 1940 г. Де Голль вдохновил фран цузов, павших духом.

Нужно постоянно учитывать усталость толп, то, что сло ва стираются от частого употребления и в конце концов пок-Век толп

рываются латаной. Например, слова "свобода", "равенство", "братство", "революция" или "интернационализм" могут ока заться затертыми до предела. Но в час опасности в изменив шемся контексте они звучат по-новому. Мы машинально по вторяем слова национального гимна. Но, если враг у наших границ, слова "К оружию, граждане !" звучат как сигнал гор на и становятся коллективным паролем. Имея минимум смы сла, но вместе с тем повелительную форму, такое слово может многое утверждать, не заботясь ни о логике, ни о правде.

Утверждение обычно отражает четкую позицию. Это по зиция стороны, которую защищает оратор, против тех, кого он атакует. Если политический деятель провозглашает "Карлики у власти" или "Нет - выжиданию, да - борьбе", он выражает четкую позицию левых сил и предает анафеме правых. Кроме того, необходимо, чтобы каждое утверждение следовало за другими, которые оно подтверждает, и опира лось на них. Это требование соответствует склонности разума, и Бэкон так его описал в "Novum Organum""*

"Как только суждение произнесено (по общему ли согласию и общему убеждению или же из-за удовольствия, которое оно приносит), человеческий разум заставляет всех других добав лять к нему новую поддержку и подтверждение".

Чем решительнее и точнее суждение, тем больше силы имеет утверждение, так как в этом видят доказательство убе жденности и правоты говорящего. Гете требовал от своего со беседника: "Если я должен выслушать мнение другого, необ ходимо, чтобы оно было выражено в позитивной форме. Во мне самом достаточно проблематичных элементов". Ут верждение должно быть высказано кратким и повелительным тоном гипнотизера, отдающего приказ гипнотизируемому, приказ без возражений. Оно должно "быть кратким, энерги чным и впечатляющим"**.

Утверждение в любой речи означает отказ от обсужде ния, поскольку власть человека или идеи, которая может подвергаться обсуждению, теряет всякое правдоподобие. Это означает также просьбу к аудитории, к толпе принять идею без обсуждения такой, какая она есть, без взвешива ния всех "за" и "против" и отвечать "да" не раздумывая. Например? Геббельс, выступающий на митинге после раз грома под Сталинградом:

"Новый Органон" (дата.), - Прим, пер.

188

Толпы, женщины и безумие

"- Верите ли вы вместе с фюрером и нами в полную по беду немецкой нации? Ответ из зала:

- Да.

- Хотите ли вы тотальной войны? Ответ из зала:

- Да.

- Хотите ли вы, чтобы война, которая так необходима, стала еще более тотальной и радикальной, чем мы только мо гли бы себе сегодня вообразить? Ответ из зала:

- Да".

Эти псевдовопросы, конечно, являются утверждениями. Они формируют сознание толпы в одном направлении. Псев-доответы только вновь подтверждают то, что говорит оратор, поскольку повторение есть наиболее сильное утверждение.

Действует магия удостоверенных, повторяемых слов и формулировок. Она распространяется, подобно заражению, с быстротой электрического тока и намагничивает толпы. Слова вызывают четкие образы, крови или огня, воодуше вляющие или мучительные воспоминания о победах либо о поражениях, сильные чувства ненависти или любви. Сле дующий фрагмент из речи Аятоллы Хомейни дает точное представление о таком воздействии силы слова:

"Обездоленные, поднимайтесь, защищайтесь! Израиль ок купировал Иерусалим, и сегодня Израиль и Соединенные Шта ты организовали заговор с целью оккупировать мечети Алъ Ка рам и Алъ Нобиль". (...) "Поднимайтесь и выступайте на защиту ислама, так как защищать его - это наш долг. По ложитесь на Всемогущего, и вперед! Победа близка! Она несом ненна!*"

Короткими фразами, указывая святые места, которые каждый знает лично или понаслышке, называя врагов, ко торые их осквернили, оратор рисует картину, которую лю бой слушатель явно себе представляет-темные дьявольс кие силы вторгаются в святые мечети. Немногими словами он объясняет, почему нужно драться. Он призывает каж дого встать на борьбу и уверяет народ в победе.

* * 4

Таким образом, повторение является вторым условием про паганды. Оно придает утверждениям вес дополнительного убеж дения и превращает их в навязчивые идеи. Слыша их вновь и вновь, в различных версиях и по самому разному поводу, в кон-Дек толп

lip конара начинаешь проникаться наш. Они в свою очередь не заметно повторяются, словно тики языка и мысли. В то же вре мя повторение возводит обязательный барьер против всякого иного утверждения, всякого противоположного убеждения с по мощью возврата без рассуждений тех же слов, образов и пози ций. Повторение придает им осязаемость и очевидность, которые заставляют принять их орликом, с первого до последнего, как если бы речь шла о логике, в терминах которой то, что должно быть доказано, уже случилось.

Поэтому не удивительно, что речи какого-либо диктато ра - Сталина, Гитлера - до такой степени многословны. Оратор только и делает, что повторяет обычные темы, едва давая себе труд обновлять выражения. Его многословие - это многословие убежденных, свидетельствующее о своего рода вере, овладевшей им до одержимости:

"Обычно это, - замечание Ле Бона применит ко всем вож-дям,-умы весьма ограниченные, но одаренные большим упорст вом, всегда повторяющие одно и то же в одних и тех же выра жениях и часто готовые пожертвовать собственными интересами и жизнью ради триумфа идеала, который их поко-рил67"

Повторение имеет двоякую функцию: будучи навязчивой идеей, оно также становится барьером против отличающихся или противоположных мнений. Таким образом, оно сводит к минимуму рассуждения и быстро превращает мысль в дейст вие, на которое у массы уже сформировался условный реф лекс, как у знаменитых собак Павлова.

Эта быстрота позволила Наполеону сказать, что есть лишь одна форма эффективного убеждения - повторение. Поклонник императора, в котором он видел, как и в Робес пьере, великого соблазнителя толп, Гюстав Ле Бон отводит этому ораторскому приему определяющее место в психологии убеждения:

"Повторение внедряется в конце концов в глубины подсоз нания, туда, где зарождаются мотивы наших действий".

И он добавляет еще одно чрезвычайно тонкое замечание:

"По истечении некоторого времени, забыв, кто автор пов торяемой сентенции, мы начинаем в нее верить. Этим объясня ется удивительная сила рекламы. Когда мы сто раз прочли, что лучший шоколад-шоколад X..., мы воображаем, что часто слышали это, и кончаем тем, что уверяемся в этом?*"

Эта интуитивная мысль была подтверждена исследова ниями пропаганды во время войны.

190

Толпы, женщины и безумие

С помощью повторения приказ, формулировка отделяют ся от личности вождя. Они живут собственной жизнью и об ретают автономную действительность, подобно заговору или молитве. Затем они проникнут в подсознание и станут элеме нтом коллективного верования. Этот процесс пойдет быстрее, когда толпу призовут отвечать вождю, как верующие отвеча ют священнику во время мессы и хором повторяют провозг лашаемое слово, которое отдается громким эхом, повторяемое тысячами уст. С помощью повторения мысль отделяется от своего автора. Она превращается в очевидность, не завися щую от времени, места, личности. Она не является более вы ражением человека, который говорит, но становится выраже нием предмета, о котором он говорит. Клевещите, клевещите, что-нибудь непременно останется. Повторяйте, повторяйте, что-нибудь непременно останется, хотя бы молва. А молва, как и предрассудки, как и клевета, - это сила.

* * *

Повторение имеет также функцию связи мыслей. Ас социируя зачастую разрозненные утверждения и идеи, она создает видимость логической цепочки. Складывается впе чатление, что за фразами вырисовывается система, за час той связью несовместимых понятий стоит принцип. Если вы часто повторяете разнородные слова: "революция" и "религия", "национализм" и "социализм", "марксизм" и "христианство", "евреи" и "коммунисты" и т.д., - вы соз даете у вашей аудитории эффект удивления (по крайней мере он создавался раньше!). С другой стороны, вы ей пе редаете уверенность в том, что оба эти понятия связаны и их парность имеет скрытое значение. Человеческое сущес тво имеет особенность быть привлеченным и соблазненным упорядоченным представлением о мире, который его ок ружает. Говоря о тоталитарной пропаганде, Ханна Аренд с полным основанием замечала:

"Массы позволяют себя убедить не фактами, даже выду манными, а только связностью той системы, частью которой они якобы являются. Обыкновенно преувеличивают знайте повторения, так как считают массы способными понимать и вспоминать; в действительности же повторение важно лишь потому, что убеждает массу в связности во времени**."

Немецкая философия ошибается по крайней мере в од ном: массы обладают способностью помнить. В определенном смысле они помнят даже слишком много.

Век толп

Утверждение и повторение имеют результатом коллекти вное внушение. Они сливаются в поток верований, которые распространяются со скоростью эпидемии. Заражение проис ходит тем быстрее, чем сильнее вызванные чувства и чем скорее действие соединилось, словно в коротком замыкании, с мыслью.

"Идеи,-резюмирует Ле Бон,-никогда не утверждаются оттого, что они точны, они утверждаются только тогда, когда с помощью двойного механизма повторения и заражения окку пировали области подсознания, где рождаются движущие силы нашего поведения. Убедить кого-либо - не значит доказать ему справедливость своих доводов, но заставить действовать в соответствии с этими доводами* о "

Что во многих отношениях удивительно и малопонятно, это всемогущество слов в психологии толп. Могущество, ко торое происходит не из того, что говорится, а из их "магии", от человека, который их говорит, и атмосферы, в которой они рождаются. Обращаться с ними следует не как с частицами речи, а как с зародышами образов, как с зернами воспомина ний, почти как с живыми существами. Оратор, который ни чего не напоминает, ни к чему не взывает. Когда действуют чары, толпа поддается силе того, что они напоминают, и дей ствиям, к которым они призывают. Она уступает вождю, ко торый ее соблазняет. Он рисует перед ней грандиозные, но смутные перспективы и тот туман, который их обволакивает, даже увеличивает их загадочную силу.

В ряде современных и древних книг мы находим указа ния, относящиеся к каждой из стратегий: к представлению, церемониалу, убеждению. Но психология толп связывает их с общим фактором: гипнозом. Разыгранные в единстве места и времени, они сливаются и формируют одну стратегию - стратегию коллективного внушения. Вождь, обладающий та ким даром и ремеслом, превращает своим способом самые ра знородные собрания людей-и чем более они разнообразны, тем лучше - в однородную массу. Он насаждает в ней веро вания, ядром которых является страсть, а целью - действие. С момента своего открытия эта стратегия коллективного внушения применялась повсюду. Чаще всего в ней использу ются рецепты, взятые поодиночке. Я стремился представить их в совокупности, чтобы познакомить со смыслом их сущес твования и их единством.

192

Толпы, женщины и безумие

Глава VI Заключение

В последний раз обратимся к гипнозу. Весь багаж поня тий и гипотез, которые мы до сих пор рассматривали, подс казан им. Скажем, внушение какой-либо идеи или жеста-считать себя бессмертным или дотронуться до огня,- которое осуществляется через автоматическую работу психики и ни чем не обязано ни рассудку, ни логике. Мысль, внушенная твердым, не допускающим возражений тоном, немедленно вызывает действие: от приказа к выполнению, от мозга к те лу путь прямой. Эта мысль вытесняет и замещает все, о чем человек думал и во что верил наяву. А когда она распростра няется, подобно инфекции, как грипп, от человека к челове ку, она делает их конформными и единообразными. Тогда со здается коллективная реальность, заполненная разделяемыми верованиями, иллюзиями, воображаемый мир. Ле Бон так описывает его:

"Если посмотреть на историю достаточно обобщенно, что бы охватить взглядом всю ее в совокупности, она предстает как череда народов, создающих фантомы или разрушающих их. Древняя политика или современная - это не более чем битва призраков*'."

В этой битве внушение завязывает и развязывает отно шения между людьми. В психологии толп оно является тем же, чем и обмен в экономике, консенсус в обществе: связью индивида с индивидом и индивида с группой. Оно образует закон их психического единства.

Когда гипнотизер уступил место вождю, который навязывает свои идеи массе людей, внушение вынужда ет их подчиняться как бы силе, идущей изнутри. Каж дый легко становится иным, выполняет действия, обыч но добровольные и осмысленные, как автомат. Он превращается в члена толпы, сплоченной и заворожен ной своим творцом. Масса и вождь смотрятся друг в друга, как в зеркало, в котором каждый неизменно ви дит образ другого. Снимите маску с лидера, и вы обна ружите массу. Снимите маску с массы, и появится ли дер. В эпоху толп эта связь приобрела вид солнечной системы и оказывается во многих отношениях господст вующей. В центре - вождь. Он является воплощением

Век толп

и замещением идеи нации, свободы и т.д. -герой- эпоним, единственный человек, обладающий именем и дающий его другим. На расстоянии от него масса ано нимных индивидов, окружающих единственную лич ность, готовых принимать его внушения, просто толпа. Вся сила обольщения излучается по направлению к тол пе и возвращается к вождю, отраженная силой всеобще го восхищения. Фрейд в идеальном виде выразил эти отношения схемой, где все люди, составляющие толпу, изображены параллельными стрелками, сходящимися в абстрактной точке 1, это вождь или идея, которую он представляет.

То, что казалось идеализированным, можно было видеть реализованным вполне очевидным образом на собраниях и шествиях в Шанхае или в Пекине. Толпы проходили перед Мао, превозносимым вождем, с "красными книжечками" в руках, взметнувшихся к небу, миллионами голосов повторяя мудрые наставления, призывы к действию, политические ло зунги. Здесь, как и повсюду, подтверждается магическая фо рмула: лидер-эпоним окружает себя массой-анонимом.

Если психология толп определяла и продолжает оп ределять нашу современную историю, это по причине, о которой стоит постоянно говорить. Она извлекает гипноз из сферы медицины, вырывает его из психиатрической це пи и внедряет в среду социальную, культуру в качестве парадигмы нормальных отношений между людьми. Пара дигма, которая объясняет их, как закон тяготения объяс няет отношения между физическими телами. Здесь не ста вится задача проследить последствия этого перемещения в литературе, социологии и философии. Но нужно признать, что психология толп изменила, и это было ее целью, лицо политики, подобно тому, как хирургическая операция ме-194

Толпы, женщины и безумие

влет лицо человека. В итоге она систематизировала на на учной основе обращение к коллективному внушению (и пропаганде) в плане риторики, которая применяется для убеждения аудитории и формирования ее мнения. Она сместила видение отношений между вождем и массой. Она извлекла его из контекста власти, которую имеет предста витель над представляемыми, государь над народом, рабо владелец над рабами, и ввела его в контекст влияния, внушения, которые имеет гипнотизер на массу гипнотизи руемых индивидов. Она неустанно выдвигает вперед такой факт: в массовом режиме практика, изобретенная для эли тарного режима, в афинской агоре или в европейских пар ламентах, ограничена и становится недейственной. Короче говоря, в мире, где революция и контрреволюция стано вятся уже не исключением, а правилом, правление, осно ванное на дискуссиях, уступает правлению, основанному на внушении, или на массовой коммуникации.

Мы имеем множество доказательств тому, что эта пара дигма, проистекающая из гипноза, проникает сегодня, как и в свое время, повсюду, образует каркас политического метода. Я приведу в пример только двух знаменитых вождей, проти востоявших один другому. Сначала - я уверен, вы этого ожидаете - Гитлер. Он таким образом обращался к Rauschning:

"То, что вы говорите народу, собранному вместе, находяще муся в атом состоянии восприимчивости и фанатичной отре шенности, звучит как приказ, данный во время гипноза, неизг ладимый и не подвластный логике приказ. Но как отдельные индивиды страдают неврозами, которых не стоит касаться, точно так же масса имеет свои комплексы, которые никогда не нужно пробуждать "

Его антипод Троцкий описывает тактику, используемую большевиками против власти в октябре 1917 г. :

"Применение этой тактики "мирного проникновения*' сос тояло в том, чтобы легально сломать костяк противника и парализовать гипнозом то, что осталось от его аолц*.''

Если это правда, а именно то, что психология толп тран сформировала теорию и практику гипноза в модель нашей культуры, отношений сначала между толпами и вождями, а затем коллективной деятельности, можно без труда заклю чить, что она составила Историю. Нет ничего исключительно го в том, что одна наука берет и адаптирует результаты дру гой: химия взяла рецепты кухни, а электротехника - рецепты химиков, которые любили играть с электрическими

Век толп

зарядами. Но когда взятый и адаптированный материал ста новится неотъемлемой частью общества и культуры, он ока зывается своего рода истиной исторического порядка. Подоб ное подтверждение получили в нашу эпоху марксизм и психоанализ. Это положение остается "верным", даже если тщательное исследование покажет в конце концов, что оно недостаточно обосновано. Известно, что оно работает-некоторые будут считать, что это скорее хорошо-и достаточ но. Психология толп дает этому пример, который не является единственным.

Наши современники почти едичодушно вынесли вер дикт теоретическим положениям психологии толп: они не приемлемы. Не будем придавать чрезмерного значения этому вердикту ученых, которые ее игнорируют, и идеоло гов, которые заинтересованы ее игнорировать. Невозможно опротестовывать вердикт Истории и тем более скрыть его. Однако вот возражения, которые можно сделать психоло гии толп. Прежде всего она даже не пыталась, как бы ни была трудна эта задача, достаточно укрепить свои концеп ции, чтобы подготовить их к сопоставлению с возможными наблюдениями. Она ограничилась их несколько беспоря дочным перечислением, ища там и тут факты, способные проиллюстрировать интуитивным образом тот или иной те зис. Рискуя стать сборником анекдотов и объяснений, о которых самое большее можно сказать: " Si поп и vero, и ben trovato" in.

Затем психология толп несколько поспешно и без дос таточного основания освободилась от сознательного разум ного аспекта жизни групп вообще и толп в частности. Од нако свидетельства историков и лабораторные наблюдения показывают нам огромное значение этого аспекта, и имен но тогда, когда группы должны выполнить общую задачу или когда они принадлежат к одному и тому же классу. Проблема не в том, чтобы знать, являются ли толпы раци ональными или иррациональными, эту альтернативу по определению невозможно разрешить. Необходимо знать, какие связи и отношения существуют между рациональ ными и иррациональными механизмами, как они комби нируются в конкретной ситуации.

'" Если это и не правда, то хорошо придумано. ( итал.), Прим.пер.

196

Толпы, женщины и безумие

Наконец, можно, как это сделал Сорель, с самого начала адресовать ей следующее возражение, остающееся полностью действительным:

"Наиболее значительная часть тома,-пишет он по по воду Психологии толп,-имеет предметом народные массы, их чувства, их идеи, но здесь господин Ле Бон дезориентиро ван, поскольку он не видит, что исследования такого рода должны основываться на экономических условиях и классо вых различиях**."

Не принимая во внимание эти условия, психология толп строит все на зыбкой почве аналогий. Несомненно, она всегда затрагивала и сечас затрагивает идеал, в который большинст во продолжает верить. Идеал, который внушается со времен английской и французской революций: демократия граждан. Даже если наша кожа огрубела мы менее требовательны и действительность нас реже возмущает. С тех пор как этот идеал стал разменной монетой, можно видеть, как народы избирают диктаторов на основе всеобщего избирательного права, разрушают демократию посредством демократии, еди нодушно, более чем 99% голосов. Во имя другой версии того же самого идеала - демократии масс.

Что касается психологии толп, по крайней мере такой, какой ее задумал Ле Бон, она высказывается просто за демо кратию, каковы бы ни были домыслы и конституционные кризисы.

"Несмотря на трудности их работы,-пишет он,- парламентские ассамблеи представляют собой наилучший спо соб, который найден народами для самоуправления и особенно для того, чтобы избежать по возможности ярма единоличной тирании**."

Однако в обществе со слабыми институтами и безжиз ненными убеждениями существует такая угроза. Но все зна ют, что ни один век не был столь вялым и отчаявшимся, что бы не нашлось ни одной группы людей, восставших против гнета для утверждения прав на свободу и справедливость. Всегда были и всегда будут люди, для которых абсолютная власть является оскорблением и которые отдают все силы борьбе с ней. Ничто и никогда не помешало бесконечно под ниматься росткам их бунта. В борьбе за свободу невозможно знать заранее, кто одержит верх, но битва эта остается нес лыханной.

Век толп

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПРИНЦИП ВОЖДЯ

Глава 1 Парадокс психологии масс

Многочисленные свидетельства, с которыми я ознако мился, показывают, что в век оптимизма и разума психоло гия масс проявляет себя как наука скандальных фактов и безрассудства. В самом деле, она упорно ведет разговор о яв лениях одновременно экзотических и эфемерных, исключен ных из картины общественной жизни: толпы, верования, коллективное внушение и прочее.

Но, чтобы вызвать скандал, нужно нечто большее - по трясение, которое опрокидывает устоявшиеся убеждения. Психология толп ожесточенно сталкивается с ними и, нес мотря на прогресс экономики и техники, лихорадочное уст ранение традиций прошлого, она пытается раскрыть челове ческую природу, находящуюся вне водоворотов истории. Она даже провозглашает непобедимую силу этого прошлого над настоящим и тот факт, что оно давит таким тяжелым грузом на политику и культуру. Не она ли говорит: " У вас сложи лось впечатление об изменении человеческой природы, уст ранении семьи, вождей, иерархии, религии. Так вы ошибае тесь: они остаются, они продолжают жить. То, что действительно реально, не проходит и не наскучивает"?

Это не означает, что эволюционных факторов не сущес твует. "Да, добавляет она, в основном человеческая природа, даже если она не подчиняется прогрессу беспрекословно, ис пытывает тем не менее его влияние. Она адаптируется к нововведениям и выдерживает поломки. Именно это демон стрирует ее необычайную силу и выносливость". Вот таков этот неприемлемый язык, который задевает наиболее укоре нившиеся представления.

В науку, отмеченную экстремальностью точек зрения и политической страстностью, Тард привносит аналитический

198

Принцип вождя

дух и вкус к четким понятиям, которых ей недоставало. Тем не менее он разделяет опасения Ле Бона в отношении состо яния французского общества и обнаруживает ту же самую классовую тревогу перед подъемом масс. Это не мешает ему видеть, что такое общество в переломные моменты является развивающимся, оно следует буржуазным путем, индустриа лизируясь, урбанизируясь, обогащаясь. Все происходит так, как будто кризисы, борьба революции и контрреволюции бы ли расплатой за обновление, которое происходит, не останав ливаясь ни на минуту. Короче говоря, за то, что наука и тех ника произвели на его глазах. Психология толп должна отдавать себе в этом отчет и приспосабливать свои понятия к явлению.

Тард продвигается по пути, открытому Ле Боном. Он на чинает с толп, скоплений спонтанных, анархических и ес тественных, типичных явлений общественной жизни. Но ему кажется, что они менее важны в конечном итоге, чем искус ственные толпы, организованные и дисциплинированные, ко торые и наблюдаются почти повсюду в виде, например, поли тических партий, предприятий или государственных структур. Армия или церковь были бы их прототипами. Здесь речь идет о действительно качественном скачке: о пе реходе от аморфной массы к массам структурированным.

Какое очевидное изменение! До сих пор массы обнару живали себя как продукт распада и ослабления нормальных рамок общественной жизни. Будучи результатом развала со циальных институтов, они являли собой нарушение упорядо ченного хода вещей. Отныне они образуют элементарную эне ргию, примитивное месиво, из которого посредством превращений возникают все общественные и политические институты. Из этого следует заключить, что семья, церкви, общественные классы, государство и т.д., которые считаются основополагающими и естественными общностями, на самом деле искусственны и производны. Подразумевается, что они в такой же степени представляют собой некие разновидности массы, как электричество, уголь, растения - разнообразные формы энергии. Раньше говорилось: "Вначале люди создали общество, а затем появились массы". Теперь нужно сказать: "Вначале люди существовали в массе, а затем они создали общество".

В этом состоит коренное отличие. Самые рафинирован ные, самые цивилизованные общественные институты, я имею в виду семью, церковь, значительные исторические движения, профсоюзы, нации, партии и т.д., - все они яв-Век толп

ляются превращенными формами простейшего сообщества - толпы. Они имеют свои психологические черты. Следова тельно, задача науки - не объяснение свойств массы исходя из понимания общества, а свойств общества на основе знаний о массе, т.к. всякое общество рождается из массы. Я упро щаю, разумеется, для того, чтобы подчеркнуть главное. И вот что из этого следует. Из науки о важных, но частных яв лениях психология толп становится наукой об обществе в це лом, поскольку толпы обнаруживают себя повсюду. Следова тельно, так же как законы энергии определяют химические, электрические или биологические законы, законы психоло гии определяют законы социологии, политики, и даже исто рии, поскольку они являются более общими. Они подверже ны изменениям, но не допускают исключений.

Это и создает главную трудность. Согласно теоретикам психологии толп, эти последние не способны к интеллекту альному творчеству, к исторической инициативе и никогда не бывают во главе революционных переворотов в искусстве, науке или политике. Как они смогли бы это сделать, если у людей, собранных вместе, способность мыслить снижается и чувство реальности стирается? А между тем, когда мы наб людаем социальные институты, армию предприятия и т.д., мы видим, что они развиваются. Искусство, наука, техника совершенствуются. Изобретены средства производства и отк рыты средства коммуникации, которые меняют лицо общест ва. Вот мы и оказались перед кардинальным парадоксом психологии толпы. Чтобы его разрешить, она по логике ве щей не может отказаться от своего принципа: субъекты, объединившиеся в толпу, менее разумны, меньше способны к созидательной деятельности, чем взятые по отдельности. У Тарда в этом случае остается только одно альтернативное ре шение, и оно незамедлительно принимается. Оно означает следующее: в толпе существует класс отдельно взятых су бъектов, которые собирают остальных, увлекают их за собой и ими управляют. Это - вожди, религиозные деятели, поли тики, ученые и т.д. Они стоят у истоков всех перемен, ново введений, общественных событий, которые делают историю. Поддаваясь внушению, большинство людей подражает им и следует за ними. Они подчиняются, как дети своему отцу, подмастерье - мастеру или актеры, увлекаемые гениальным режиссером. По мере того как разум и открытия этих выда ющихся личностей прогрессируют, начинают превосходить

200

Принцип вождя

прошлые, толпы, которые им подражают, также развиваются и поднимаются над толпами прошлого. Примеров тому доста точно: современный ученик решает сегодня задачу, которая три века тому назад не поддавалась гению Ньютона, психи атр лечит каждый день своих пациентов самым обычным способом по методу Фрейда, который тот оставил незавер шенным, или же посредственные лидеры, которые уподоб ляются в своем поведении, отношениях, манере таким про тотипам, как Сталин или Мао. Тем самым, взбираясь на высоту этих вершин, человечество продвигается вперед и преобразуется.

Решение, которое Тард дает этому парадоксу, поистине слабое. Единственный способ выйти из его порочного круга

- кто они эти исключительные личности? откуда их всемо гущество? - заключается в отказе от самого парадокса, но суть этого решения значит гораздо меньше, чем три следст вия, к которым оно ведет:

-Центр психологии толп перемещается с массы на лидера. Его воздействие на нее объясняет его сходство с ней.

- И матирование - которое шляется формой внуше ния - становится главным механизмом общественной жи зни. Предполагается, что она объясняет влияние вождя на группы этих имитаторов, однообразие их мысли и поведения, распространение чувств и верований. То есть объясняет, по чему мы приспосабливаемся к общему образцу.

- Полагая, что, с одной стороны, существует изначаль ное непосредственное внушающее воздействие одного челове ка на другого, а с другой стороны, внушение имитационное, опосредованное, на расстоянии, через газеты, например, Тард превращает коммуникацию в разновидность внушения и сближает деятельность журналиста с воздействием гип нотизера. Это обобщение иного рода. Исходя из него, он вво дит в психологию толп, как находящуюся в ее ведении, быст ро расширяющуюся область явлений коммуникации. Со времени изобретения книгопечатания и до газет, пройдя че рез телеграф, эта сфера не переставала сокращать пространст во речевого общения, выступлений, слухов. Эти явления пот рясли основы культуры. Французский психолог удивительно точно замечает, что ничто с тех пор не опровергло теорию массовых коммуникаций, которая ничего в то время не под готовила.

Он описывает, каким образом они проникают в каждое жилище и превращают отдельных людей, мирных читателей газет, например, в тот вид невидимой толпы, которая стано-Век толп

вится публикой, - читатели какой-либо газеты, члены ка кой-либо партии и т.д. Сообщения прессы влияют на измен чивые преходящие убеждения, какими являются мнения, по хожие на волны, которые непрерывно рождаются и исчезают на поверхности моря. Развитие средств коммуникации затра гивает в конце концов все ячейки общества. Оно определяет то, о чем говорят, как думают, и тот уровень, на котором дей ствуют.

Это кажется нам само собой разумеющимся до тех пор, пока не сделать из этого окончательных выводов. Еще за пол века до предсказаний Мае Luhan Тард провозглашает прин цип развития, который американец представил в форме деви за: "средства информации - это послание". А отсюда он предсказывает непременный приход массовой культуры. Ес тественно, он не произносит это слово, что не мешает ему изучать само явление.

"Поступая таких образом, - пишет английский автор, эксперт в этом вопросе, - Тард внес первоначальный решающий вклад в гуманитарную дисциплину, которую мы теперь знаем под именем "теории массовой культуры...". Тем не менее его вклад упорно замалчивался, факт по меньшей мере достойный удивления, поскольку вклад Габриеля Тарда в социологию далеко не безызвестен*."

Главное, по-моему, что этот вклад сыграл роль первоот-крывательскую. Он выдвигает в качестве гипотезы примат средств коммуникации* над всеми инструментами, следова тельно, она их рассматривает как факторы полного потрясе ния политики и как основу, в рамках которой рождается но вая культура. Это не просто высказанные им предположения, в их основе лежит сделанный Тардом анализ. Распростране ние влияния, которое он предвещает прессе, относится не в меньшей степени к радио и телевидению. Именно здесь мож но найти источник того, о чем теоретики и критики средств массовой информации успели с тех пор написать.

Глава 11 Толпы естественные и искусственные

Огромные общественные массы позволяют наблюдать множество действии и реакции, люден, которые меняются и

Принцип вождя

взаимно изменяют друг друга, группы, которые создаются и разрушаются в мгновение ока. Всякий, кто изучает их доста точно продолжительно, замечает в них перемены, но также и повторения, противоположности и идентичности, расхожде ния и сходства. Есть два типа простейших явлений. В орга нической природе одни мы называем мутациями, другие - наследственностью. В природе общественной мы имеем дело с изобретениями и подражаниями. Человек, который изобрета ет, нарушает порядок вещей. Человек, который подражает, его восстанавливает. Первый совершил последовательные из менения, то есть эволюцию, второй - повторяющиеся моно тонности, короче говоря, традицию, моду.

Ребенок ли забавляется, перепутывая порядок фраз, селекционер, выводящий породу животного, или я сам, рассуждающий о психологии толп как единой науке - все эти три случая включают возможность изменения. Предположим, что начинание ребенка, селекционера или мое собственное встречает эхо, что оно многократно повто ряется, копируется; мы немедленно получили бы новый оборот речи, новую породу или новое направление иссле дования. Существует характерный ритм общественной жи зни, и, мы в этом убеждаемся, ничего не может быть про ще: вначале индивидуальные творческие акты, затем имитирующие иррадиации. Этот цикл бесконечен.

Остальное естественным образом вытекает из этого. Если подражание берет свое начало в изобретении, тогда каждая группа, каждое общество происходит из человека, повторен ного в тысячах или миллионах экземпляров: христиане ко пируют Христа, сталинисты являются факсимильной копией Сталина, как, впрочем, и указывает название. Подобие чле нов группы стало бы результатом повторения мыслей, чувств, действий одного из них, который служит им одновременно духовным образцом и реальным вождем. Чрезвычайная прос тота этой схемы объясняет успех, который она имеет. Это по истине колумбово яйцо, которое хотелось бы разбить хоть раз в жизни.

Зачем мы подражаем? Почему мы бросаемся копировать какой-то персонаж, идею или одежду? Похоже, мы делаем это по двум причинам: инстинктивному стремлению и эконо мии сил. Проще говоря, причиной этому атавизм и лень. Ин стинктивное стремление соответствует тому, что подражание является формой универсальной повторяемости и выражает биологическую тенденцию всего живущего к бесконечному воспроизводству. Оно имеет следствием миметическое стрем ление, присутствующее в каждом из нас, делать, как другой:

203

Век толп.

ребенок - как его отец, сестра - как брат, слуга - как хо зяин. Повторение или наблюдение за повторением идей, дейс твий, слов и т.д., особенно тех, которые нам нравятся, прино сит огромное удовлетворение.

Но мы следуем за другими еще и потому, что склонны беречь свою энергию и экономить усилия. Для чего же брать на себя труд открывать или изобретать самим то, что уже от крыто или изобретено другими?

"Можно мне указать, - возражает Тард одному из своих критиков, - что если подражание - это явление социальное, тогда то, что является не социальным, а в высшей степени ес тественных, - это инстинктивная лень, из которой происте кает склонность к подражанию для того, чтобы избежать труда что-то выдумывать. Но эта склонность сама по себе, если она необходимым образом предшествует социальному по ведению, действию, в котором она находит свое удовлетворение, весьма разнообразна по интенсивности и по направлению, сог ласно природе уже сформировавшихся привычек подражания*."

Другими словами, в недрах каждого дремлет овечья на тура, заставляющая избегать страданий и риска изобретателя и просто с наименьшими затратами воспроизводить изобрете ние, которое потребовало значительной энергии. Понятно, что существа податливые позволяют себя увлечь кем угодно, если тот желает ими руководить. Он их гипнотизирует, помимо прочего, своим авторитетом. Само общество создает гипноти ческую среду, сферу отпущенных на свободу образов и авто матизмов. Оно погружено в атмосферу иллюзий, которые ис тория сохранила в своей памяти.

"Общественное состояние, - утверждает Taps, резюмируя свою концепцию, - как и состояние гипнотическое,- это не более чем разновидность сна: сон управляемый и сон под воздей ствием. Иметь лишь внушенные идеи и считать их спонтан ными - вот иллюзия, свойственная, сомнамбуле и точно так же общественному человеку'."

С помощью этих захватывающих сопоставлений Тард напоминает нам, что человек - это, вне всякого сомнения, социальное животное. Но он является таковым тогда и только тогда, когда он внушаем. Конформизм - вот первое социаль ное качество, создающее основу внушаемости. Благодаря ему из самых глубин появляются на свет мысли и чувства, о ко торых не ведает бодрствующий разум. Природа и организа ция общества благоприятствуют этому конформизму. Он объединяет людей и погружает их в туманный мир сновиде ний. Они подражают, подобно автоматам, они подчиняются,

204

Принцип вождя

как сомнамбулы, и все вместе растворяются в огромном люд ском море. Все сказано одной короткой фразой:

"Общество - это подражание, а подражание - это род со-мномбулизма'."

Я знаю, как трудно согласиться со всем этим. Но я не могу здесь слишком углубляться в дискуссию. Я скорее рас считываю на изучение следствий с тем, чтобы помочь читате лю принять во внимание все обстоятельства.

Человек - это мыслящая овца. Легковерный и импуль сивный, он устремляется навстречу тому, чего не видит и не знает. По полученному приказанию он сгибается или выпря мляется, погружает тело и душу в массу и позволяет ей себя захватить, пока не изменится до неузнаваемости. Тард был убежден в этом, и его описание толп хорошо это показывает. По правде говоря, он, черта за чертой, создал полотно, став шее классическим. Согласно ему, они живут в состоянии грез наяву, постоянно раздраженные водоворотами городов, раз дираемые простыми, но жестокими чувствами. Они даже не в состоянии ни установить серьезный и продолжительный ко нтакт с реальностью, ни скрыться от своего мира, населенно го иллюзиями.

"Но, - утверждает он, - как бы они ни были разлиты в своих истоках, в любых своих проявлениях, все толпы похожи друг на друга определенными чертами: своей величайшей нетер пимостью, гротескной спесью, своей болезненной восприимчи востью, ужасающим ощущением безответственности, порож денной иллюзией их всемогущества и полной утратой чувства меры, тяготеющей к преувеличенности их взаимно подогревае мых эмоций. Для толпы не сущестаует середины между проклятьями и обожанием, между ужасом и восторгом, между кри ками "да здравствует" и "смерть ему" *."

Именно рассудка здесь очень недостает, потому что он только единицу обеспечивает чувством меры и способностью к компромиссу, признанием пределов власти каждого, утрата которых чревата опасными последствиями в будущем. Вот почему толпы в нормальном состоянии демонстрируют все те абсурдные и безрассудные черты, которые индивиды обнару живают в болезненно безумном состоянии. Они имеют так много общего "с пансионерами наших приютов"*, что, когда видят их действия в ходе революций, уличных шествий, бро сающимися вперед при малейшем недовольстве, героически

Век толп

или панически, как в 1789 г., уже невозможно понять разни цы между их легковерием и безумием.

"У них настоящие коллективные галлюцинации: люди, соб равшиеся вместе, уверены, что видят или слышат вещи, кото рые поодиночке они не видят и не слышат. А когда они счита ют, что их преследуют воображаемые враги, их вера основана на бредовых умозаключениях*"

По всей видимости, Тард потерял чувство меры. Соглас но ему, преследования и притеснения, жертвами которых "себя воображают" мучимые страхом толпы, приводят их к наихудшим эксцессам. Они заставляют их переходить от од ной крайности к другой, от возбуждения к депрессии. А ино гда, страдающие манией величия, нетерпимые, они вообра жают себе, что все то, что им не запрещено, им разрешено. Собственно говоря, чрезмерно то ожесточение, с которым он пытается представить массы как конгломерат сомнамбул, на ходящихся в состоянии шока и обделенных разумом, лишен ных чувства ответственности, свойственного человеку невино вному, взрослому и цивилизованному. Выстроив цепочку стереотипных ассоциаций, он соскальзывает с аналогии тол па-безумие на аналогию толпа-женщина:

"Л целом из-за своей обычной прихоти, своих внезапных скачков настроения, от горячности до нежности, от ожесточе ния до взрыва хохота, толпа - это женщина, даже когда она состоит, как это почти всегда случается, из мужских элемен тов. Это счастье для женщин, что их образ жизни, требующий пребывания дома, обрекает их на относительную изоляцию*."

Он полагает, что обнаружил некоторые свойства толп: эмоциональную неустойчивость, коллективную истерию, вспышки мании и меланхолии, неумеренность во всем, ко торая, если его парафразировать, такая же, как у пансио неров наших приютов. Представим себе наглядно образ, который он нам предлагает: тысячи мужчин, мгновенно превратившихся в женщин, тысячи совершенно стандарт ных обликов, брюк, тщательно преобразованных в море юбок, развевающихся на ветру, и мы поймем, нет, не аб сурдность, а тайну этого страха, содержащуюся в понятии толпы. Страха одновременно перед борьбой полов и перед утратой пола, мужского, само собой разумеется. Читателя незаметно предупреждают: " Если гам хочешь остаться мужчиной, избегай толп. Если ты смешаешься с толпой, ты станешь одной из женщин вождя

Принцип вождя

Сказать, что толпа - это женщина, означает для Тарда сказать, что она состоит из мужчин послушных, податливых, готовых позволить лишить себя мужского начала и отдаться вождю, единственному, кто "носит штаны", используя рас хожее выражение. Короче говоря, назовем вещи своими име нами и скажем, что речь идет о том, чтобы признать отноше ния вождей к массам гомосексуальными по своей природе, так как у одной стороны, как и у другой, пол является муж ским. Уловка этого сравнения с женщиной не имеет другого смысла, кроме как замаскировать эту очевидность отказа от индивидуальности, эквивалента утраты мужских атрибутов

- то есть кастрации - и соединения с другим мужчиной, а именно соединения, противного разуму и природе. В конеч ном счете природа толп гомосексуальна, что расхожая муд рость подметила давно. Индивид, таким образом, противопос тавляется обществу, как мужское начало женскому.

Тард с точностью до деталей принимает то описание толп, которое дал Ле Бон. Но, замечает он, толпы суть ассо циации спонтанные и преходящие, которые не могут беско нечно оставаться в состоянии волнения. Им предначертано либо распадаться, исчезать так же быстро, как и появились, не оставляя следов, - вспомните о сборище зевак, митинге, небольшом мятеже; либо эволюционировать, чтобы превра титься в толпы дисциплинированные и стабильные. Сущест вует движение, цепь превращений от первого типа толпы ко второму, в результате которых появляется новый особый ха рактер толпы.

Чтобы его выявить, достаточно взглянуть на контраст между возникшими под влиянием какого-нибудь волнующе го события скоплениями людей, попавших под власть одного человека (например, во время землетрясения, футбольного матча или музыкального фестиваля), и скоплениями, сфор мированными умышленно, переросшими в церковь, партию или предприятие. Легко можно обнаружить разницу, которая состоит в существовании организации, опирающейся на сис тему общих верований, использование иерархии, признанной всеми членами организации. Такова отличительная черта, ко торая противопоставляет естественные толпы толпам искусст венным, неформальные организации, появившиеся импрови зированно, организациям формальным, подчиняющимся правилам. На пути от первых ко вторым прослеживается ло-Век толп

гическая эволюция. От события не слишком значительного, но яркого

"спонтанно рождается агсоциация. первой ступени, кото рую мы называем толпой. Посредством серии промежуточных ступеней толпа поднимается от состояния рудиментарного, мимолетного, аморфного скопления до уровня толпы организо ванной, иераржизованной, постоянной, которую можно назвать корпорацией в самом широком смысле этого слова. Наиболее яр кий пример религиозной корпорации - монастырь, светской ко рпорации - полк или цех. Примером самых обширных корпора ций являются церковь или государство'''."

Но не будем останавливаться на том, что уже стало при вычным. Лучше спросим себя, какова природа такого прев ращения. Мы уже знаем, что спонтаиные толпы образуются всегда под влиянием физического фактора, внешних обстоя тельств: задержки в движении транспорта, дождя или хоро шей погоды (вот почему лето им благоприятствует!), и так далее. Они формируются посредством серии побуждений и поддерживаются благодаря серии действий и реакций: кри ков, шествий, маршировки "руки вверх, руки вниз" - реак ций квазимеханических.

Однако толпы организованные, ассоциации высшего по рядка формируются и развиваются в силу внутренних обстоя тельств, изменяются под действием верований и коллектив ных желаний, путем цепи подражаний, которые делают людей все более и более похожими друг на друга и на их об щую модель - на вождя. Эти превращения не зависят от изменений физической среды, непосредственных воздействий одного человека на другого. Они приспосабливают время к соответствующим обстоятельствам - сессиям парламента, национальным или религиозным праздникам, так же, как и пространствам, местам собраний, расположениям выступаю щих, перемещению трибун и т.д., следуя собственным прави лам.

Между двумя категориями толп можно легко установить поучительные различия. Самое важное из всех, которое дока зывает нам, что одни толпы являются естественными, а дру гие - искусственными, - это способность последних к под ражанию. Отсюда очень высокая степень сходства между членами этих групп, церквей, партий и т.д. Индивид там за хвачен полностью и беспрепятственно обработан посредством некой миметической силы без всякого противодействия. Ор ганизуясь, толпы лишь делают явной эту скрытую силу, пре-Принцип вождя

вращают внушение почти физическое во внушение социаль ное:

"Сама организация, - утверждает Тард, - ничего не созда ет, ничего не изобретает, ничего не дифференцирует, она слу жит лишь для координации и предложения изобретений**."

Отсюда проистекает преимущество, позволяющее заме нить спонтанные массы массами дисциплинированными, и замещение это всегда сопровождается прогрессом общего ин теллектуального уровня. В самом деле, массы спонтанные, анонимные, аморфные низводят умственные способности лю дей на самый низший уровень. И напротив, массы, в которых царит определенная дисциплина, обязывают низшего подра жать высшему. Таким образом, эти способности поднимаются до определенного уровня, который может быть выше, чем средний уровень отдельных индивидов. Почему же? Ответ прост: потому что все члены искусственной толпы подражают и должны подражать руководителю, который создал эту тол пу. Отсюда следует, что его умственное развитие становится их развитием.

"Таким образом, правы те, - пишет Тард, имея в виду Ле Бона, - кто замечает, что толпы в целом стоят ниже по ум ственному и нравственному развитию, чем большинство их членов. В этом случае играет роль не только то, что целое, как всегда, не похоже на его элементы, продуктом комбинации ко-тарых оно является, более чем суммой, что обычно хуже, но нельзя сказать, что толпы или собрания близки друг другу в этом смысле. Напротив, там, где царит корпоративный дух и где он значительнее, чем дух толпы, часто бывает, что целое, которое постоянно вдохновляется гением главного организато ра, выше, чем составляющие его элементы'*."

Любой логик, изучив правила логики Аристотеля, может рассуждать как этот великий философ, так же и любой член любой партии или офицер любой армии усваивает политичес кий или военный дух своего руководителя, основавшего пар тию или возглавившего армию, Ленина или Наполеона. Дру гими словами, все происходит так, как если бы после регрессивного периода естественной толпы, в течение которо го умственные способности ее членов снижаются, наступило время организованных индивидуумов, являющихся частью искусственной толпы, схожих друг с другом способностью дисциплинированно подражать, усваивать навыки разумной общественной деятельности и подниматься до уровня сужде ний руководителя искусственной толпы, которую они состав ляют.

Дек толп

Возьмем, к примеру, жандармерию. Методы поиска зло умышленников, способы расследования, приемы оформления протоколов были разработаны умами выше среднего. Так что каждый жандарм применяет правила и приемы рассуждения, которые он был бы не в состоянии изобрести сам, поскольку они превосходят его естественные умственные возможности. Все это позволяет Тарду высказаться с некоторой ноткой ко мизма:

"Если можно с достоверностью утверждать, что, согласно латинской поговорке - сенаторы порядочные люди, а сенат - скверное животное, я сто раз имел возможность заметить, что жандармы, хотя они часто и очень умны, все же глупее жанда рмерии'*."

Ирония формулы заключается в инверсии смысла: жан дармерия умнее жандармов. Это должно быть верно примени тельно к любой корпорации. Так, профессора и студенты должны были бы быть менее умными, чем университет, свя щенники и христиане - менее добродетельными, чем цер ковь, генеральный секретарь и члены партии - менее сведу щими, чем коммунистическая партия и т.д. Вот почему университет, церковь или партия должны были бы быть всег да правы.

Итак то, что различает толпы - это существование или отсутствие организации. Одни толпы, естественные, повину ются механическим законам; другие, искусственные, следуют социальным законам подражания. Первые снижают индиви дуальные способности мышления, вторые поднимают их на социальный уровень, который разделяет со всеми и их руко водитель. Необычайное превосходство искусственных толп, то есть корпораций, заключается в том, что они являются воп лощением и произведением человека исключительного, неза урядного. Они воспроизводят в тысячах и миллионах экземп ляров черты одного человека: Де Гопля, Эйнштейна, Иисуса Христа, Маркса. С точки зрения социальной существование этих репродукций, групп вождей, необходимого приводного ремня между уникальной личностью и толпой, наиболее ва жно и труднодостижимо. В определенном смысле эти группы даже более необходимы, чем сама масса: так как если они могут действовать, изобретать без участия массы, то масса не может ничего или почти ничего без них. Она лишь тесто, они же дрожжи.

Впрочем, эту идею очень ясно выразил Грамши. Он видит в руководителях движущий элемент партии, основ ной механизм, который делает эффективной и мощной ра-210

Принцип вождя

боту всей совокупности народных сил, которые, предостав ленные самим себе, не сдвинулись бы с мертвой точки или сделали бы очень немногое. Несомненно, один элемент не сформировал бы партию, но сформировал бы ее скорее, чем средняя масса, если бы она находилась в тех же условиях.

"Говорят, - утверждает Грамши, - о полководцах без ар мии, но в реальности легче создать армию, чем полководцев. Правда также и то, что уже существующая армия разрушает ся, когда ей недостает полководцев, а при наличии группы пол ководцев, хорошо обученных, при согласии между ними, при на личии общих целей, армия не замедлит сформироваться, даже если раньше она и не существовала'*."

Я не хочу сказать, что великий теоретик марксизма сле дует ученик) французского психолога или руководствуется им, однако определенной преемственности исключить нельзя. Просто первый очень четко выражает квинтэссенцию концеп ции второго. И этот текст доказывает нам, до какой степени была распространенна данная концепция.

С того момента, как начинают различать две категории толп, поле психологии масс значительно расширяется. Оно включает в себя наряду с уличными волнениями и периоди ческими взрывами в среде "простонародья" все те учрежде ния, столь разнообразные и непохожие на первый взгляд, - от церкви до армии, - куда входят также и партии, и госу дарственные структуры. Ранее они там не фигурировали. Их природа совершенно различна, поэтому никто не осмеливался утверждать, что эти заботливо возведенные социальные зда ния, упорядоченно организованные участники политической, экономической и социальной жизни и есть толпы. Они согре ваются тем же огнем, что и неосознанные скопления людей, полусонных, отдавших себя во власть эмоций. Как же приз нать, что в глубине этих абсолютно нормальных, холодных и мужественных социально организованных корпораций кроет ся, помимо того, горячая, безумная и женственная масса, ко торая при первом же удобном случае обнаруживает себя? Следует сказать, что

"их историческая жизнь проходит в качаниях от одного типа к другому и эти образования предстают поочередно то в виде грандиозной, толпы, как варварские государства, то в виде колоссальной корпорации, как Франция во времена Свя того Людовика'*."

Век толп

Большинство психологов , в частности Фрейд, как мы увидим в дальнейшем, соглашались в этом с Тардом.

Но введение в научный оборот понятия "искусственной толпы" имеет некоторые последствия, в том числе и полити ческого порядка. Здесь существует разногласие между Ле Бо ном и Тардом, о чем следует сказать несколько слов, чтобы лучше понять их позиции. Мы согласны в главном, говорит Тард Ле Бону: народные классы, революция представляют со бой опасность, которой демократия во Франции не может противостоять. Однако наши позиции начинают расходиться, когда вы утверждаете, что наибольшая угроза исходит от действий неугомонных пролетарских толп. По моему мне нию, здесь больше страха, чем беды. Массы эти переходные и временные, они приходят и уходят, поднимаются и опадают, как тесто. В конечном итоге они остаются бессильными. Спо нтанные ассоциации людей, подчиненные капризам физичес кой среды, колеблющиеся между приступами гнева и энтузи азма, бесспорно производят сильное впечатление. Но как восхитительны они в моменты сплочения, коллективного воз буждения и как ничтожны в час распада, депрессии, когда недостает стабильной структуры, чтобы собрать части в це лое, сберечь опыт и обеспечить преемственность. Это ясно ви дно на следующий же день после мятежей, жестоких и геро ических манифестаций; каждый возвращается к себе домой, грустный и одинокий, как после праздника.

Толпы становятся по-настоящему опасными лишь тогда, когда они возрождаются через все более определенные интер валы времени и превращаются в искусственные толпы, секты или партии. Предшествующая эволюция меняет свое направ ление. Секты или партии суть ростки толпы, которой они ру ководят и которую вдохновляют на будущую осмысленную деятельность:

"Когда группа забастовщиков бьет в точку, именно туда, куда нужно бить, разрушает именно то, что нужно было раз рушить, например, инструменты рабочих, остающихся на заво де, чтобы достигнуть своей цели, - это значит, что за ними уже стоит профсоюз, объединение, некоторая ассоциация. Толпы манифестантов, процессии, торжественные погребения поддер живаются товариществами или политическими кружками. Крестовые походы, эти колоссальные воинственные толпы, по родили монашеские ордена имени Петра Отшельника или Свя того Бернара. Волнения. 1792 г. вдохновлялись клубами, возглав ляемыми и направляемыми осколками бывших военных корпусов* *."

Принцип, вождя

Вы понимаете почему ? Потому, что секты и партии, бу дучи организованными, обладают дисциплиной, накапливают опыт и объединяют вокруг одной идеи людей, которые разли чаются по своим талантам и по своей отваге. В этих сектах и партиях доминирующая воля может легко утвердиться и рас пространиться до последних уголков общества, причем наи более короткими и надежными путями. Перемещения и при казы, исходящие из центра, выполняются с большей обязательностью, если организация построена более рацио нально, а мимикрия гарантирована в большей мере.

"Л том и состоит опасность сект, что, предоставленные самим себе, они (толпы) никогда не являются очень злонаме ренными; но достаточно бывает слабой закваски озлобленнос ти, чтобы поднять тесто глупости. Часто оказывалось, что секты и толпа, будучи отделенными друг от друга, были неспо собны на преступления, но, соединенные вместе, они легко ста новились преступными**"

Замените слово "революционер" на слово "преступник", и вы немедленно поймете, что именно хочет сказать Тард. До определенного момента решительное меньшинство и беспо койное большинство, социалистическая партия и рабочая масса, например, по отдельности не представляли опасности для общественного порядка. Но, объединившись, они полу чают серьезные шансы преуспеть в этом. Сделаем еще один шаг вперед. Даже если события развиваются таким образом, то лидер, пусть и авторитетный, являющийся объектом стольких надежд, все же не сумел бы один избежать опаснос ти. Недостаточно обольстить естественную спорадическую то лпу. Несмотря на то, что толпа собрана и приведена в состо яние волнения, еще нужно ее организовать, преобразовать, хотя бы частично, в корпорацию (партию, армию, церковь) последователей, которые подражают вождю и следуют за ним. Только при этом условии общественный порядок может быть либо упрочен, либо опрокинут.

Теперь ясно видно, какова в этом смысле главенствую щая роль организации. Она состоит в том, чтобы умножить возможности лидеров, распространяя более упорядоченным способом их идеи и указания. Она облегчает внушение на расстоянии. В принципе заблуждаются те, кто утверждает, что организация позволяет достичь наилучшего размещения индивидов, что она необходима для их кооперации, помогает избежать беспорядков или исправляет ошибки внутри сооб щества. Эти следствия существуют, но они второстепенны. Нет, превосходство организации состоит, прежде всего и пре-Век толп

имущественно, в существовании хорошо налаженного меха низма подражания низших высшим, в точном воспроизведе нии изобретений верхушки низшими слоями, в соответствии всех одной модели:

"Особенно действенно, - пишет Тард, - распространение примеров для подражания, которое использует социальная иера рхия: аристократия строит водокачку, необходимую для после довательного извержения каскада подражательных действий, причем такие каскады неуклонно расширяются**."

Когда утверждают, что организация более действенна, потому что она обеспечивает лучшую согласованность между людьми или помогает избежать ошибок в процессе работы, то тем самым пытаются скрыть истину. Организация потому более действенна, что регулирует процесс подражания и поз воляет лидеру вылепить массу по своему подобию. В конеч ном счете, организация будет "иметь ту же Ценность, что и ее лидер"'*.

Важное замечание. Если основная часть толпы, органи зованной и дисциплинированной, подражает природе своего лидера, то теперь важно понять именно его.

Глава Ill Принцип вождя

Постараемся выразиться яснее. Согласно психологии толп, массы не способны к истинному духовному созиданию и общественной инициативе. Любые важные изобретения, все значительные изменения в истории являются индивидуаль ным творением. За каждым коллективным проявлением пря чется индивидуальность, а не наоборот. Что же касается культа масс, прославления их роли в обществе, все это лишь трескучие декларации, исходящие от демагогов, которые пы таются скрыть свои безмерные амбиции, если не лицемерие. Так разумны ли толпы? Почему же тогда они позволяют об манывать себя людям, которым они доверились и от которых больше ничего не требуют? Богаты ли они талантами и доб родетелью? Тогда почему же они так плохо справляются с властью, когда им доводится заполучить ее, с властью, кото рая иногда приводит их к лучшим, но куда более часто к ху дшим крайностям? На самом деле друзья толп - это ложные

214

Принцип вождя

друзья. В действительности они друзья только самим себе. 'Гард прямо говорит об этом:

"Надо заметить, что все эти поклонники масс и только масс, хулители людей особенных, проявляли лишь чудеса гордо сти. Никто больше чем Вагнер, если не Виктор Гюго, после Шатобриана, может быть, и Руссо не проповедовал теорию, со гласно которой "народ является действующей силой произведе ния искусства", а "отдельно взятый человек не может ничего изобрести, а способен только присвоить общее изобретение". Существуют такие коллективные восторги, которые ничего не стоят самолюбию личности, как безличная сатира, никого не задевающая, поскольку она обращена ко всем без разбирало "

И в наше время эти замечания не стали менее актуаль ными. Кто не знает, сколько людей, обладающих хоть кру пицей власти, выдают себя за творцов истории, именно бла годаря которым все совершается, хотя их речи доказывают обратное? Чтобы сохранить власть, они убеждают толпы ду мать так, как они. Им это удается, если судить по политиче скому долголетию партийных лидеров, даже самых демокра тических. Поразительный спектакль, несмотря на его банальность: наверху вождь, щедро изливающий свои обеща ния на толпу, находящуюся внизу, она же дружным хором возвращает ему потоки похвал и клятв, уверяя его, что он уникален и что давно уже земля не рождала деятеля такого масштаба. И с той, и с другой стороны все понимают, почему другой это говорит, но не осмеливаются в этом признаться, потому что ни тот, ни другой не занимают своего истинного места: наверху тот, кто должен был бы быть внизу, а внизу те, которые должны были бы быть наверху. Со всей опреде ленностью нужно опросить мнение о том, что человеческие сообщества лишены креативности. История и этнология пре красно доказали это на материале религии, языка и эконо мики. Существует ли открытие более фантастическое, чем зе мледелие, более замечательное, чем поэзия и музыка, обязанные своим появлением гению народов? В моем "Эссе о человеческой истории природы"** я показал народные корни искусств, техники и науки. При условии, что группа или со циальное окружение дали по меньшей мере начальный тол чок, человек же берется за дело и завершает общий труд. Но это условие необходимо.

Если рассмотреть доводы, посредством которых психоло гия толп оправдывает превосходство индивида, то становится очевидным, что все они сводятся к одному: изобретатель ность. Ученый, государственный деятель, президент или сек-215

Век толп.

ретарь партии, одним словом руководитель, представляет со бой квинтэссенцию индивидуальности, их прототип - это изобретатель. Предметы их деятельности, области, естествен но, совершенно различны. Зато их черты идентичны, основ ные таланты общи. Буквально во всем можно обнаружить ра зличие между категориями людей, наделенных призванием изобретать, а значит, руководить и большинства людей, удел которых - подражать, а следовательно, быть ведомыми. Их можно распознать по тому, что они носят имя и уподобляют ся образу того, за кем они следуют: христиане - образу Хри ста, дарвинисты - Дарвина, коммунисты - Сталина, психо аналитики - Фрейда и так далее.

Сказать, что лидеры представляют собой род изобретате лей или что изобретатели - это разновидность лидеров, будет банальностью и преувеличением. То зерно правды, которое содержится в этой банальности, я покажу в дальнейшем. Ес ли вождь привлекает и обольщает массу, то это происходит посредством какого-то оригинального и экстраординарного деяния, на котором он строит свой авторитет. Он очаровывает каждого из тех, кто ощущает себя вовлеченным в этот про цесс подражания. Мы все вместе подхватываем потребность такого подражания и интериоризируем ее. Начав с воцарения в наших "Я", лидер затем переходит к их поглощению. Пос кольку он занимает одно и то же место в психической жизни тысяч и даже миллионов людей, то сходство их реакций, единообразие чувств, аналогичный строй их мыслей порож дают впечатление коллективного сознания, группового духа, общей идеологии, существующих автономно. Действительно, можно было бы вести речь о массе копий, воспроизводящих сознание, дух и идеи одного-единственного человека, лидера, так же, как миллионы дисков или книг являются копией с одного-единственного диска, с одной-единственной книги. Можно сказать, что в первом случае мы имеем дело с проду кцией социальной имитационной машины, а во втором - с продукцией физической машины по производству оттисков. Тард, который и здесь является нашим гидом, уточняет:

"Подражание - это первичная сила военного организма, но что же копируется в армиях? Воля и идеи руководителя, кото рые благодаря подчинению и восторженной вере распространя ются по всей армии и из сотен тысяч делают одну-единственную душу. В коллективной душе нет ничего таинст венного и загадочного: это просто душа вождя?*"

Конечно, эта гипотеза имеет общий характер и приме нима не только к армии. Ее истинное значение обнаружива-216

Принцип вождя

стел без труда. Она исключает понятие "коллективное созна ние", которое использовал Дюркгейм, и понятие "душа толп", которым злоупотребляет Ле Бон. Такая душа, утверждает Тард, неуловима и не существует в реальности. Или, скорее, это не что иное, как душа вождя. Душа толп, ее психическое единство, - это и есть тот идеальный лидер, которого несет в себе каждый из их членов**.

Вспомним обобщающую формулировку Мишле: именно душа "вождя концентрирует, в себе честь народа и стано вится его грандиозным типажом". Основатель однажды соз данной человеческой общности в какой-то мере является об разцом, на которую она похожа, как семья на своего главу. И так же

"как зародыш основополагающего порядка был обеспечен в зародившемся рассудке благодаря появлению "Я", первое зерно общественного порядка было дано примитивному обществу бла годаря появлению вождя. Вождь и есть социальное "Я", предназ наченное дм развития и бесконечных изменений**."

Итак, это принцип существования любой толпы, повто ряющий неустанно:

"Л сущности, люди не могут обойтись без того, чтобы ими руководили, как и без еды, питья и сна. Эти политические жи вотные нуждаются в организации, то есть в порядке и в руко водителях*'." "Это закон природы: когда группа людей собира ется вместе, эти люди влекутся инстинктом под власть одного из них**." "В каждой социальной сфере, от самой высокой до самой низкой, с того времени, как человек перестал быть одиноким, он подпадает под закон вождя**."

Каждый в свойственном ему стиле. Де Голль, Зигель и Ле Бон, заявляют, по существу, одно и то же: взятые по от дельности, люди свободны, объединившись, ищут вождя, от давал себя ему и следуя за ним. Этот принцип*R, заявляя о себе с непреложностью математической аксиомы, навязывает свою очевидность, даже если его резкая форма нас и коробит. Но, это уже известно, психология толп не подслащивает пи люль и не оправдывает своих резких утверждений. Она в изо билии черпает эти доказательства в общей традиции народов и вверяется их опыту, чтобы подтвердить свои доводы. Если вы ищете дополнительных доказательств, она предлагает вам открыть глаза и посмотреть на то, что происходит вокруг. Ведь ясно как день, что большинство людей принимает закон вождя, живого или мертвого. Ни в одном из известных об ществ не существует вождя без подчиненного, а подчиненного без вождя. Такова иерархия закабаленного человечества*R.

Дек толп

"Человек, - утверждал Кант, - это животное, которое с момента, когда оно начинает жить среди других индиви дуумов своего вида, нуждается в хозяине... Однако этот хо зяин в свою очередь так же, как и оно, является животным, которое нуждается в хозяине". Этот хозяин хозяина и есть, как вы знаете, идея, которую он открыл или которая овладе ла им. Она служит прочной основой представления, которое он составил себе о мире и собственной роли в этом мире. Представление, от которого не отойти по той простой и ясной причине, что другого он не имеет. У него нет выбора. Он мо жет в лучшем случае изменить его на другое предсталление или предать его. Он замкнут в рамках этого представления, идеологии, узник миссии, без всякой возможности оставить ее, подобно художнику, который замкнут в рамках своего ис кусства, своего восприятия форм и цветов, в реальности, ко торую он изображает такой, какой видит, и не смог бы изоб разить иначе.

В этом смысле вождь стремится господствовать над людьми в такой же мере, в какой над ним властвует идея: это первое звено подлинной власти. Какой бы титанической и исключи тельной она ни была, он таков же. Она дает ему превосходство над другими, особенно в век, когда массы жаждут уверенности и надежд. Еще Ле Бон пишет:

"Верующие, апостолы, вожди, одним словом люди убежден ные, имеют несомненно иную силу, чем негативисты, критики и равнодушные: но не будем забывать, что с нынешней силой толп, если бы она одна могла приобрести достаточно автори-тата, чтобы заставить признать себя, она вскоре преврати лась бы во власть настолько тираническую, что все должно было бы немедленна подчиниться ей*"

Вот почему психологические особенности вождя, кото рые покоряют нас и делают из него некоего прирожденного Месмера, аналогичны особенностям изобретателя, человека сильного и асоциального, поглощенного тем, что Бальзак на зывает поиском абсолюта. Они указывают на единство цели, singleness of purpose', как говорят англичане, свойственное человеку, охваченному единственной страстью. То есть ясно-Целеустремленность (англ.), - Прим.пер.

Принцип вождя

впаду, упрямцу, однобожцу. 'Гард пишет об этом следующим образом:

"Личное влияние одного человека на другого, как мы, знаем, яеляется феноменом элементарным и лишь в незначительной степени отличает внушающего от внушаемого. Благодаря своей пассивности, покорности, которые столь же неисправимы, как и неосознанны, толпа подражателей является разновидностью сомнамбулы, в то время как изобретатель, инициатор своей не обычностью, своей мономанией, своей чевозяутимой и одино кой верой а самого себя и в свою идею, верой, что окружающий скептицизм ни в чем не ослабевает, так как имеет социальные причины, этот субъект в соответствии с тем, что мы сказали выше, являет собой что-то вроде сумасшедшего. Безумцы, ве дущие сомнамбул: какая логика следует из этого, скажут нам? Однако те и другие соревнуются в реализации логического идеа ла, и, кажется, они поделили задачу, стадность одних служит сохранению и нивелированию социальной веры, а отвага других служит ее возвышению и упрочению*'"

Вот описание, которое проливает яркий свет на то, о чем можно было думать и писать меньше века назад в труде научно го характера по поводу масс и сообщества. Самое меньшее, что можно сказать об этом: авторский тон лишен нейтральности, он не дает себе труда одеть свои предубеждения в научный язык. Но пойдем далее. Текст сжато излагает все элементы этих Futoemaluren , по выражению Макса Вебера, который их обновля ет и комбинирует по-иному в своей теории. Там есть все: и пре восходство личности над толпой, и примат акта изобретения над актом подражания, и мономаническая решительность человека, предназначенного очаровывать и гипнотизировать массы почита телей и дарование идеального гипнотизера, какого можно встре тить с трудом.

Но что же ищут вожди в толпе ? Какое желание толкает и привлекает их к ней, заставляет их воздействовать на нее? Желание власти, личная амбиция, классовый интерес? Все это, конечно. Однако психология масс открывает нам единст венную причину, которая господствует над всеми другими: желание авторитета, пробужденного в них всемогуществом верований, которые в итоге их изменяют. Если речь идет о личностях, это могут быть имена Наполеона или Сталина, Иисуса Христа или Карла Маркса, если о функциях, то это будут титулы: генерал, профессор, император или президент. Желание авторитета проявляется в желании известности, от которого никакой человек не застрахован. Отсюда у вождя

Век толп

навязчивая идея присваивать свое шил людям, партии, горо дам, наукам и т.д. Их число измеряется его влиянием. Отсю да опять же этот вальс имен, когда вождь меняется, отстра няется или умирает.

Спрашивается, может ли быть руководитель анонимным. Конечно же, нет. Ни один вождь не обладает подлинной влас тью, если никто его самого не ассоциирует с его именем. В этом случае у него нет ни имени, ни лица. Это немного напо минает случай преемников Тито: после смерти этого великого руководителя власть, партия, народ - все ушло в небытие. Едва шеф начинает командовать, он стремится заставить дру гих повторять его имя:

"Хочется, чтобы они произносили его часто и перед боль шим количеством народа до тех пор, пока много людей его выу чит и привыкнет его произносить**"

Быть именем и сделать себе имя ничего не значит для разума, но значит все для эмоций. Это уверенность в продол жении - в славе или бессмертии - и наиболее ощутимый знак обладания властью и господством над другими. Стать образцом для них и центром внимания. Одним словом, про никнуть в их "Я" и господствовать над их воображением.

"Эти люди, - пишет Михельс по поводу партийных руко водителей, - которые приобретают часто что-та вроде орео ла святости и страдания, просят в уплату за оказанные услу ги только одну компенсацию: признаниеT"

Без этого признания со стороны народов и толп ни один ко роль, коронованный или нет, ничего не значит. Вот почему все вожди зависят от толпы, что определяет их внушающую силу. Они обязаны верить тому, чему верит она, видеть то, что видит она. Каждый может отождествляться с их решениями и пони мать их с первого слова и без колебанийЛосле того, как они стали великолепными зеркалами толпы, она отражается в них в такой же степени, как они в ней. Вот почему лидер, если ему знакомо одиночество, не знает уединения. Он не сумел бы оста ваться вне массы, из которой вышел, не заслужив славы цинич ного притворщика, служащего своим амбициям. Его сила в том, чтобы быть правдивым и действовать правдиво, *ли он действу ет по правде, не являясь сам по себе правдивым, его сила утра чивается. Он впадает в иллюзию, что является владыкой, не бу дучи им в действительности. Таким образом, он теряет силу своего обаяния, весь тот капитал доверия, которое оказала ему толпа.

Напротив, до тех пор, пока он остается зеркалом толпы, массы узнают себя в нем. Они признают в нем авторитет кол-220

Принцип вождя

лективной веры, их общего тирана. Восхищаясь им, они вос хищаются собой.

"Когда толпа восхищается своим лидером, - заключает Тард, - когда армия восхищается своим генералом, она восхи щается собой, она присваивает себе то высокое мнение, которое этот человек имеет о самом себе**."

Восхищайся собой, и тобой будет восхищаться толпа - приблизительно такой совет нужно дать вождю. Итак, под ражая своему лидеру, толпа укрепляет уважение к себе, уп рочивает свое социальное "Я". Каждый в глубине души чувс твует, как он становится маленьким Эйнштейном, маленьким Наполеоном или маленьким Де Галлом, он видит себя новы ми глазами. Надо полагать, что сильный руководитель укре пляет и повышает личность своих сторонников и последова телей, тогда как слабый руководитель ее ослабляет и разрушает. Как если бы самоуважение каждого француза, например, прошло через взлеты и падения в зависимости от того, находится ли власть в руках господина Барра или гос подина Моруа или самооценка американца менялась бы соот ветственно тому, имеет ли он президентом господина Картера или господина Рейгана.

Таковой могла бы быть причина, которая заставляла бы людей требовать время от времени (не слишком часто 1) сильного leadership'*, энергичного вождя. Тард, попрежнему он:

"Фактически всякий раз, когда нация проходит один из та ких периодов, когда это не только великое воодушевление серд ца, но и великие способности духа, в которых она имеет насто ятельную потребность, необходимость личного правления усиливается, в республиканской форме или в парламентской ок раске**."

Вспомним вместе с тем, что, за редкими исключениями, мы здесь имеем дело с очень опасной иллюзией. Режимы ли чного правления смогли на время эффективно восстановить национальную гордость. Они этого достигали ценой ущерба для достоинства народа, если не кровавой ценой. Сами они оставались горды, но это не могло длиться долго.

Почему же массы подчиняются вождю, как стадо - пас туху? Вечный вопрос. Со времен второй мировой войны этот

" Лидерство (англ.), - Прим.пер.

Век толп.

вопрос стал еще более насущным. В современном мире поя вился феномен, создающий впечатление пережитка, причину которого безуспешно искали: власть некоторых вождей соп ровождается каждодневным террором. Она требует жертв миллионов людей, по классовым или расовым мотивам, в не мыслимом ранее масштабе. И власть этих вождей, что доста точно известно, держится волей народа. Несмотря на такую жестокость, они были окружены - и это продолжается - почтением и даже безграничной любовью. Во многих случаях любовь и почитание неразрывно связаны с ужасом, в совоку пности напоминая болезненные приступы.

Однако то, что нужно прямо назвать преступлениями, было известно всем, за исключением тех, кто не желал об этом знать, кто закрывал глаза, чтобы не видеть, уши, чтобы не слышать, рот, чтобы не разоблачать. Так, популярность, которой были окружены Гитлер или Сталин, приводит в за мешательство :

"Тот, факт, что тоталитарный режим, несмотря на всю очевидность своих преступлений, опирается на массы, глубоко тревожит", - пишет Ханш АрендT .

И не просто тревожит, а, по правде говоря, ошеломляет в том, что касается Сталина, о котором известно, с какой упор ной настойчивостью он преследовал своих врагов. Контроли ровались дела и поступки каждого. Никто не ускользал от террора. От террора, широкое распространение которого было возможно только при стихийном участии масс. Тем не менее Сталин оставался очень популярным и его превозносили как бога. По правде говоря, ужас, который он внушал, был более эффективен в этом смысле, чем благосостояние, которое мог бы обеспечить его режим.

"Мне кажется, - пишет советский философ Зиновьев, ко торый знал этот период,- что сталинские чистки больше сделали для его обожествления, чем его настойчивая политика, имевшая Целью снизить на пару копеек цены на продукты?*"

И не только в самой России. Его прославляли и за ее пределами поэты, писатели и философы, присоединяя свои дифирамбы к хвалам со стороны политических деятелей. Да же во Франции не было недостатка в писателях, выражавших ему любовь и восхищение:

"Сколько сотен и сотен тысяч, - писал Андрэ Вюрмсэ, - испытывают самую светлую любовь к маршалу Сталину*."

И в том же году Поль Элюар посвящает ему поэму, в ко торой можно прочесть: "И Сталин изгоняет, беду, доверие

222

Принцип, вождя

свойственно его ясному уму". Вспомним, что по случаю его семидесятилетнего юбилея каждая семья, каждый завод дол жен был участвовать в сборе подарков, которые отправлялись целыми вагонами со всей Франции в Москву. Так чествовали того, кого Барбюс описывал как "человека с головой ученого, фигурой рабочего и одетого как простой солдат".

Когда он умер, толпы людей плакали на улицах. Их сердца были полны отчаяния, они с тревогой смотрели в бу дущее без него, чувствуя себя осиротевшими. Лун Арагон свидетельствует об этом:

"Каждый раз, когда кто-нибудь пожимал мне руку, кто бы это ни был - Фернан, Франсуа или Даниель,- мы оба боялись смотреть друг другу в глаза, чтобы не увидеть слезы, потому что иначе невозможно было бы сдержать собственных".

Разумеется, это было не впервые, когда смерть обожае мого и деспотичного вождя вызывала подобные проявления чувств. Сам Калигула был обожаем, и народ чуть не взбунто вался после его убийства. Я вкратце напоминаю эти факты, еще свежие в памяти каждого, чтобы показать то, что совер шенно изумляет: не подчинение масс и отсутствие протеста перед лицом таких вождей, а та глубокая привязанность, ко торую они испытывают к ним, вплоть до состояния безутеш ности по поводу его ухода из жизни. Как люди могут любить своего тирана? Как они могут следовать за ним, пренебрегая своей свободой и жизнью? Значит, они считают невыносимой всякую "вакансию власти" - термин, обозначающий реаль ную или воображаемую пустоту, в которой пребывают массы, когда вождь в агонии. Мы были современниками агонии Мао, Франко или Тито. Мы могли наблюдать за безнадежными усилиями врачей, пытавшихся продлить их существование, бесчеловечным способом задержать фатальный исход, как бу дто этим людям нельзя умирать.

Все эти интриги, утаивание настоящей даты смерти, предназначенные для того, чтобы поддержать иллюзию, что вождь болен или при смерти, тогда как он уже умер, имеют и другую сторону: реальная или предполагаемая ре акция толпы на уход их лидера, толпы, лишенной своего "бога". Паника или ужас? Распад общественных связей, беспорядок, анархия, немыслимые траурные манифеста ции - все может быть (хотя самоубийства чаще происхо дят в среде поклонников кинематографических идолов). А еще ярость толпы, которая обращает свое горе в жесто кость и направляет эту жестокость на приближенных вче рашнего вождя. На всех этих мелких вождей, которые не

Дек толп

смогли бы заменить великого, она одновременно возлагает ответственность и за его преступления, и за его смерть. И эта "вакансия вождя" заполняется только после долгих траурных мероприятий и трудов по развенчанию, которые в каком-то смысле, никогда не кончаются даже в общест вах наилучшим образом организованных.

Вот ряд фактов, которые шокируют разум, задевают со весть и бросают вызов науке. Зато для психологии толп, ко торая их в некотором роде предвидела еще до того, как они стали массовыми, здесь нет ничего ни исключительного, ни безумного. Удивительно как раз другое: недооценка этой сто роны человеческой природы.

Так на что же опирается психология толп, которая смог ла их предвидеть и заблаговременно описать? Рассматривая эту политическую проблему в классическом ключе, равенство людей считают окончательно достигнутым. Почему же, спрашивается, одни командуют, а другие подчиняются. Бы вает, что большинство подчиняется из интереса или по при чинам рационального порядка. Но если эти мотивы исчезают, то понять его невозможно. И сверх того, можно наблюдать, как оно активно идет или пассивно соглашается на то, чтобы его подчинили, и трудно отделаться от впечатления, что оно идет на это по собственной воле, по своей прихоти.

С точки зрения психологии толп загадка состоит не в том, что одни командуют, а другие подчиняются, это существовало и при деспотическом режиме. Все почти наоборот. Оли бы все вожди командовали, а все толпы подчинялись, не существовало бы основной политической проблемы, да и проблемы вообще. Ведь она возникает тогда, когда первые колеблются, идут на по воду вместо того, чтобы руководить, тогда как вторые мечутся между двумя крайними полкками, то навязывая свою волю, то впадая в апатию. Так рождается

"патологическое недоверие, - пишет. Тард, - демократиче ской, публики, к своему властелину и страх, трусость, раболе пие мнимого властелина, который заносит в декреты, все ука зания своих подчиненных. Здесь есть логическая связь: такое недоверие и такой страх одинаково влекут за собой суждение о слабости вождя, есть здесь и телеологическая, связь, в том смы сле, что такое недоверие усиливает страх, если не страх это недоверие; а дисгармония, к сожалению, выражается в там, что соединение такого безумия и такого малодушия ведет народ в безднуЗ>"

224

Принцип вождя

Иначе говоря, необходимость строгой иерархии диктует ся так настойчиво, что если меньшинство наверху подчиняет ся, а большинство внизу диктует свою волю, власть теряет равновесие. Тогда возникает серьезная проблема. Единствен ным выходом будет установление порядка подчинения. И к вождям, которым это удается, испытывают благодарность. Им за это признательны, как атлантам, стоящим в полный рост и поддерживающим мир, который рискует опрокинуть-Понятно, что для психологии толп повиновение масс представляется чем-то очень естественным. На чем же оно основано? Этот вопрос предполагает два ответа, один из кото рых можно резюмировать словом "репрессия", другой - сло вом "восхищение". Если мы принимаем первый, мы обраща емся к внешним основаниям: неприкрытое силовое давление полицейского аппарата, партии, администрации или состоя ний, денег, которые оказывают принуждение, развращают. Они порождают страх и унижение, уничтожают любую сво боду движения и мысли, всякое желание сопротивления вла сти. Этот список можно было бы продолжить, так как в дан ном случае худшее всегда является неоспоримым.

Второе решение противостоит первому, как в "Дон Жуа не" Моцарта соблазнение - насилию, психический подход - физическому. Оно предполагает внутреннее основание: стрем ление, психологическую потребность лкйить, подражать, по дчиняться существу более сильному, от которого мы ждем указаний и защиты. Эта естественная склонность делает нас восприимчивыми к его внушающему воздействию, и мы его принимаем за свои желания. Она толкает нас к тому, чтобы мы отдали ему в распоряжение наши чувства, наше имущес тво, а в случае необходимости и нашу жизнь. Потребность во схищаться, видимо, проявляется у человека достаточно рано. Вслед за своим отцом, учителем, старшим братом он восхи щается великими художниками или учеными, яркими исто рическими личностями, короче говоря, всеми теми блестя щими или роковыми фигурами, которые населяют воображаемый Пантеон народов:

"Потребность в восхищении у толп, - утверждает Ле Бон, - быстро превращает их в рабов людей, воздействующих на них своим обаянием. Они неистово обожают их*С."

Эта потребность подчиняться и восхищаться не являтся психической потребностью индивида**. Будучи один, он ее и не ощущает, и не обнаруживает. Зачастую он сердится на то го, кто ему о ней напоминает. Он рождается действительно

225

Век толп.

свободным в полном смысле этого слова. Зато в массе эта по требность проявляет себя. Можно сказать, что каждый чувст вует себя вынужденным подчиняться коллективной части се бя самого, тому, что в его существе есть коллективного. На массах мощь этой потребности можно было бы пронаблюдать по многим показателям.

Прежде всего, почтение, которым они окружают своего вождя. Они смотрят на него, слушают его. Даже его имя произносится с уважением. Затем неистовство, с которым они отбивают любую атаку, любую критику, направленную про тив его персоны. Даже когда вожди противоречат сами себе или совершают преступления, толпы отказываются верить в это. Они перекладывают ответственность за это на других, например, на окружение вождя. Так они сохраняют безупре чным его образ, созданный ими. Известно, что многие из со ветских людей и многие немцы были убеждены, что Сталин и Гитлер не знали о преследованиях и расправах с оппозицио нерами и евреями. Наконец, третьим признаком является удовлетворенное послушание, которое часто удивляет наблю дателей. Оно ведет к подчинению решениям и приказам, та кому, что не требуется применения значительной силы или чрезмерного принуждения. Роберт Михельс в своем исследо вании политических партий мог написать, что

"Массы испытывают глубокую потребность преклоняться перед великими идеалами, а также перед людьми, которые в их глазах представляют таковые'*."

Оба эти решения - давление и восхищение - диаметраль но противоположны. В одном случае вождю подчиняются, так как он командует, в другом он командует, потому что ему под чиняются. Большинство социальных наук придерживаются пер вого объяснения. Они делают из давления насилие, источник ко торого в отношениях с позиции силы, то есть в социальном принуждении. Психология толп придерживается второго объяс нения. Потребность восхищаться замечательным и авторитет ным человеком, на которого они могли бы опереться, приводит, говорит она, массы к подчинению вождю. Кми он господствует над ними, вынуждает их подчиняться своим приказаниям, то только с их согласия. Это порой заходит очень далеко, вплоть до того, что вождь объявляет: "Я один, и этого достаточно".

Итак, масса - это деспотичное животное. Как только допу скается, что она нуждается в том, чтобы подчиняться и восхи щаться, кажется, что один человек, обладающий сильной и бе-226

Принцип вождя

аусловной властью, может ее удовлетворить. Но где же формиру ется эта потребность, какова ее причина? Характерные особенно сти вождя имеют, без сомнения, тот же источник. Иначе как они могли бы подойти друг к другу, как ключ к замку? Забегая вперед, так как мы будем к этому возвращаться, заметим, что семья - это колыбель подчинения. И, стало быть, основание власти. Наша мать и особенно наш отец готовят нас к этому.

Они учат нас жестам и правилам подражания, навыкам конформности в целом. Более того, семья пробуждает в нас стремление и потребность в этом. До такой степени, что мы устремляемся к первому встречному, лишь бы его авторитет позволял ему быть примером и руководителем. Эта неосмыс ленная поспешность, эта поспешность загипнотизированного автомата выдает тот факт, что речь идет о потребности в пос лушании, которую необходимо удовлетворить. И мы из этого извлекаем удовольствие.

"Эта правда, - заявляет. Тард, - состоит в том, что для. большинства людей есть некая непреодолимая сладость в пос лушании, в легковерии, в почти влюбленной снисходительности по отношению к своему лидеру**"

Можно сомневаться в точности этих аргументов. Труднее отринуть их логику и достоверность опыта. Вопрос стоит следу ющим образом: есть ли хоть один-единственный человек, кото рый не испытывал бы потребности восхищаться и подчиняться, который не ощущал бы ее подспудно в себе? Очевидно, если бы искушение свободой было бы более сильным, мир имел бы иное лицу), чем то, которое мы сегодня знаем. Подчинение и семья идут рука об руку. Желать одного - значит желать другого. Обнаружив эту связь, психология толп довела w до логического конц>. И она сделала отца прообразом лкйого типа вождей, ключом тех чувств, которые мы к ним испытываем. Не Фрейд, а именно Тард написал следующие строки:

"Даже в обществах наиболее элитарных односторонность и необратимость, о которых идет речь, всегда существуют на основе социальных институций в семье. Поскольку отец есть и всегда будет первым властелином, первым священником, пер вым образцом для сына. Любое общество даже сегодня, начина ется с этого**"

Даже если массы зачастую защищаются от попыток колле ктивного воздействия, если они абсолютно не доверяют рекламе, пропаганде, это вовсе не из-за страха, что их контролируют или подчиняют с помощью силы или давления. Они умеют им про тивостоять еще большими силой и давлением. Нет, в действи тельности они боятся увидеть вновь появившегося внутреннего

227

Дек толп.

демона, который всегда толкает их к поклонению и подчинению. Они как человек, который на некоторое время прекращает пить или принимать наркотики. Он не боится вновь начать пить или колоться, но боится своей тяги к вину или наркотику. Он опаса ется, как бы это желание не привело его к пороку, но против самого этого желания он беззащитен.

Вот почему чисто психологические способы убеждения и обольщения, таким образом, в итоге более эффективны. Одна поражающая формулировка порой значит больше, чем хоро шо вооруженная дивизия: "Л мире существуют только две силы, - говорил Наполеон.

- сабля и разум. В конечном счете сабля всегда проигрывает разуму".

Вот таково пристрастное мнение психологии толп в этом старом и сомнительном споре цивилизаций о порабощении. Как только люди объединяются, они стихийно начинают под чиняться одному из них. Лидер - это тот, кем все восхища ются. Повсюду, таким образом, воссоздается, как внутренняя естественная потребность, видимое или скрытое разделение ка предводителя и ведомых. Эта потребность масс извращен но реализуется во внешней репрессии, осуществляемой госу дарством. В этом смысле не вызывает сомнения, что боль шинство наук придерживались противоположной теории, разделяемой сегодня всеми.

Мнение и толпа

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

МНЕНИЕ И ТОЛПА

Глава I Коммуникация это vallum народа

Коммуникация - это в высшей степени социальный про цесс. Измените ее форму, ее средства, она тут же изменит природу групп и форму власти, этому нас учит история. Бы ло бы ошибочным рассматривать коммуникацию как простой инструмент в руках людей, стремящихся овладеть толпами. На самом же деле это она навязывает им свои правила, с ко торыми они обязаны считаться. Я только укажу, как пример, на глубокую трансформацию политической и культурной жи зни под влиянием в первую очередь радио, а затем телевиде ния. В масштабе одного поколения стиль и темп речей, сопе рничество словесного и образного времени полностью видоизменились.

Тард это предполагал. Каждому типу связи, говорит он, соответствует некоторый тип социального сообщества: традиционной коммуникации из уст в уста - толпа; сов ременной коммуникации, берущей свое начало с газеты, - публика. Каждой соответствует особый тип лидера. Пресса породила свой собственный - публициста.

Мне, быть может, возразят, что речь идет о частном воп росе. Действительно, здесь ничего не говорится об экономиче ских и социальных условиях этих отношений. Все это в ка ком-то смысле слишком легковесно для того, кто хочет быть исчерпывающим, и нас бы это не могло удовлетворить. С другой стороны, тема ясна и не требуется много слов, чтобы обозначить ее: развитие средств коммуникации определяет развитие групп и их способ коллективного внушения. Так же, как существует естественная история техники и труда, существует естественная история коммуникаций. Она предс тавляет нам настоящую психологию социальных связей, выс казываний и убеждений.

Век толп.

Постараемся дать ее краткий очерк. Ему не нужно быть полным для того, чтобы выглядеть поучительным. Все начи нается, вы это представляете, с разговора. Среди действий и реакций, происходящих между людьми, он является тем про стейшим социальным отношением, из которого проистекает большинство наших мнений. Тард даже думает о науке, ко торая специально была бы посвящена разговору. Он полагает, что посредством соединения фактов, собранных в самых раз личных культурах, можно было выделить

" значительное число общих идей, способных сделать из сравнительного разговора настоящую науку в духе сравнитель ной религии, или сравнительного искусства, или даже сравни тельного производства, другими словами, политической эконо мии l"

Как ныне известно, в социологии и психологии разговор стал модным предметом, причем понадобилось определенное время для того, чтобы преодолеть безразличие и пробудить интерес к этому феномену, одновременно важному и просто му, что еще раз подчеркивает верность идей Тарда' Желание сделать разговор единственным предметом изучения превра щает эту идею в еще более безумную, а следовательно, более справедливую. Тард, естественно, не удовлетворяется указа нием на этот предмет, он выдвигает проект. Сначала речь идет о том, чтобы познать то, что понимается под разговором.

"Беседовать, - задавал себе вопрос Мопассан, - что это значит? Загадка! Это искусство не показаться скучным, уме ние говорить интересно, нравиться неважно чем, обольстить ничем. Как определить это легкое прикосновение к вещам пос редством слов, эту игру в ракетку незначащими словами, этот род легкой улыбки со смыслом, что же такое беседа?*".

Одно ясно: разговаривать - это значит не только обме ниваться словами, так как собеседник должен пустить в ход весь арсенал: взгляды, модуляции голоса, осанку, окутать свою личность особой атмосферой, которую мы называем ша рмом. Сохраним же вместе с Тардом это слово "разговор", чтобы определить все диалоги, в ходе которых мы говорим с другим, чтобы заинтересовать, развлечь, порой посредством учтивости, желания быть вместе и в особенности из-за удо вольствия поговорить. Все переговоры, которые небезынтере сны и небескорыстны и которые преследуют иную цель, чем утеха собеседников, например, дипломатические или военные переговоры, юридический допрос, научная дискуссия отсюда

230

Мнение и толпа

исключаются. Тард делает также исключения для флиртов, светской болтовни, так как ясность их целей обольстить, уго дить, напротив, не устраняет ни игры, ни удовольствия.

Согласно Тарду, разговаривающий с кем-либо фиксиру ет свое внимание и напрягает свой разум. Никакое другое со циальное отношение не вызвало бы столь глубокого взаимоп роникновения между двумя людьми, не оказало бы большего влияния на их мысли, чем разговор.

"Заставляя их договариваться между собой, - писал он, - он заставляат их общаться посредством действий, насколько неудержимых, настолько и неосознанных. Следовательно, он яв ляется наиболее мощным фактором подражания, распростра нения чувств, идей, образа действия. Речь увлекающая и радую щая часто оказывается менее внушающей, потому что намерения человека очевидны. Собеседники действуют друг на друга непосредственно через тембр голоса, взгляд, выражение лица, магнетические пассы, жесты, а не только посредством языка. И правду говорят о хорошем собеседнике, что он в маги ческом смысле чародей *".

Тард с уверенностью утверждает как само собой разуме ющееся, что разговор обязан своей действенностью способнос ти вызывать эффекты, аналогичные гипнозу. Во многих от ношениях она близка к непосредственному внушению, оказываемому человеком на человека.

Другая черта разговора в том, что он равноправен и вос станавливает равенство в мире возрожденного неравенства и имеет последствия в общесоциальном плане.

"Он синтезирует в этом смысле, - читаем мы в одной из посмертно изданных записок Тарда, - все формы психологичес кого взаимодействия. Из-за сложности своего воздействия он может прослыть за зачаточное социальное отношение. По при чине этого взаимного характера действий он представлют со бой самый мощный и одновременно оставшийся самым незаме тным фактор социального нивелирования".

Внушение, удовольствие, равенство - вот три слова, ко торые определяют разговор. Но монолог предшествует диало гу. Необходимо предположить, по Тарду, что в истоках чело веческого рода, в первой семье или в простейшей группе, один человек говорил - кем он мог быть, как не отцом? - и все другие ему подражали. После многочисленных подража ний все принимались говорить и беседовать. Итак, наблюда ются два монолога, которые следуют друг за другом сверху вниз - от вождя, который дает команду группе,- и снизу

Век толп

вверх - от группы, которая повинуется и во всем следует вождю.

И только впоследствии коммуникации от высшего к ни зшему и от низшего к высшему становятся взаимными. Па раллельные монологи превращаются в диалоги. В целом, сло во вначале было словом предводителя, оно приказывало, предупреждало, угрожало, осуждало. Затем, скопированное и повторенное, оно становится также словом последователей, оно одобряет, рукоплещет, повторяет, льстит. Наконец, в ди алоге оно превращается в разговорную речь, не преследуя це ли командовать или подчиняться, оно является дарением слова, сделанным другому.

Тард описывает и кропотливо исследует все обстоятельс тва, которые повлияли на эволюцию разговора. Он отмечает, что стиль и содержание наших бесед отражаются на положе ниях нашего тела. Разговор сидя более значителен, более ин теллектуален и более обычен. Наоборот, разговоры лежа из наших романов, в triclinia* с их медлительностью, текучестью кажутся более обстоятельными. Между тем, как беседы во время прогулок у греков, они, выражают собой пылкое ожи вленное движение ума. Он также отмечает, что наличие или отсутствие казуара - комнаты, предназначенной для бесед, является отличительным признаком определенных общест венных классов и цивилизаций. Греки и богатые римляне ра сполагали ей. Начиная с XIV века н.э. итальянцы и францу зы, подражая им в этом, создали солон. Он был изобретен аристократией, но именно буржуа распространили его и сде лали из него центральную комнату всех апартаментов, как бы малы они ни были. (Исчезновение салона и замена его общей комнатой, которая является не чем иным, как гости ной, явно является признаком заката беседы в нашем общес тве.) В народных слоях салоны и кружки обнаруживаются только в зачаточном состоянии, места встреч для бесед нахо дятся большей частью вне дома, как, например, в кафе или бистро.

В этом перечне ничего не забыто, ничего не упущено: ни вопрос времени, отведенного для беседы, ни ее разные усло вия в зависимости от общественных слоев, ни даже женская болтовня и так далее. Все эти объяснения подчинены двум лейтмотивам. С одной стороны, беседы обогащают язык и ин-' Столовая в доме древнего римлянина, ложе для возлежания во время обеда (лога.), - Прим.пер.

232

Мнение и толпа

теллектуальный уровень общества. С другой стороны, они являются противоядием абсолютной власти:

"Существует, тесная связь, - таково мнение Тарда, - ме жду течением беседы и изменением во мнениях, от которого за висят превратности власти. Именна там, где мнение меняется мало, медленно, остается почти неизменным, - разговоры ред ки, тихи, они замкнуты в тихом круге молвы. Там, где мнение подвижно, оживленно, где оно переходит из одной крайности в другую, - разговоры часты, смелы, независимы*".

Справедливо или нет, он полагал, что беседа обуздывает абсолютную власть, гарантирует свободу. У него угадываются ностальгия по старой общинной жизни, сожаление по поводу исчезновения салонов и клубов, которые создавали и рушили репутации, а также идеализация античной демократии, кото рая родилась и погибла в дискуссиях на агора".

"С точки зрения политической жизни, - утверждает Тард, - беседа еще до появления прессы является единст венной уздой для правительств, неприступным оплотом свободы; она создает репутации и авторитеты, она распо ряжается славой, а через нее и властью. Она стремится ура внять собеседников, ассимилируя их, и разрушает иерархии посредством их обсуждения *".

А это означает, что свобода и равенство зависят от бесе ды. Приводя в доказательство литературные салоны XVIII века, настоящие лаборатории идей, где было сформировано, проверено и выдвинуто значительное число понятий, которые Французская революция очень широко распространила и применила на практике, разумеется, Тард принимает следст вие за причину, симптомы за болезнь, а разговор за условие равенства и свободы, тогда как нам кажется верным обрат ное. С наступлением иерархии двойной монолог разрушает диалог, стремление командовать и подчиняться отравляет удовольствие поговорить. Что касается свободы, нет вещи бо лее ясной: деспоты недоверчиво относятся к разговору, прес ледуют его и всеми средствами мешают своим подданным бе седовать между собой. Любое правительство, которое желало бы остаться стабильным, крепко держать в руках рычаги уп равления государством, должно просто начисто его запретить, преследовать и отравлять удовольствие, которое он доставля-" Площадь для народного собрания в Древней Греции. Прим, пер.

233

Век толп.

ет. Именно во Франции, пишет 'Гард, если бы желали восста новить порядок прошлых времен,

"примитивных эпох, когда не разговаривали вм узкого кру га семьи, надо было бы начать с установления всеобщей немоты. По этой гипотезе само всеобщее избирательное право было бы бессильно что-либо изменить 6".

Золотые слова! Еще не ставший всеобщим, полувсеобщий мутизм, который сосуществует в огромном большинстве стран со всеобщим избирательным правом, великолепно иллюстри рует мысль Тарда. Он делает его признаком железной руки диктатуры. По существу, изучение наших систем власти по тому, какие разговоры они культивируют или запрещают, было бы одним из наиболее увлекательных, - этому социо логи или психологи наших дней могли бы посвятить свои та ланты скорее, чем многим исследованиям, предпринятым на самом деле. За критерий принимается: государство, в котором не говорят просто для того, чтобы говорить, является госу дарством, где мало говорят, страной, где каждый подвластен печально известному изречению: "Молчите, осторожно, сте ны имеют уши".

Во все времена стены имели уши, но, говоря об этом, обычно имели в виду соседей, подслушивающих перебранки и распри за перегородкой. И Тард был весьма далек от того, чтобы предвидеть исключительное изобретение, которое сде лала наша эпоха в этой области: установление микрофонов в стенах. Отныне становится возможным преследовать и запи сывать на расстоянии любой частный разговор без ведома со беседников. А подслушивающие устройства, подключаемые к телефону, позволяют также перехватить все получаемые и отправляемые сообщения. Эти прогрессивные новшества од новременно и воздают должное разговору, и являются средст вом пресечь его в самом истоке, внедряя подозрение в сердце вину даже наиболее простых и интимных бесед.

Легко представить себе затем вторую фазу, во время ко торой происходит закат разговора и рождение коммуникати вных средств, которые его замещают. Элементарный обмен словами уже видоизменился в течение столетий под влиянием письменности. Переписка продолжает его непосредственно, а диалоги философов, театр и роман создают новые формы. Кружки "собеседников" умножаются, обмен мнениями произ водится в широком масштабе. Но газета превосходит всех по средствам ее массовых эффектов. Представьте по аналогии

234

Мнение и толпа

замену стрельбы из лука артиллерийским огнем! Постепенно расширяя свою аудиторию, одна из маленьких речушек ста новится рекой, в которую впадают все остальные, обогащая ее своими выразительными средствами - роман, театр, полити ческое выступление и т.д. Впрочем, газета остается чисто коммуникативным инструментом, соединяющим общества от полюса до полюса.

"Ока началась, - замечает. Taps, - лишь как эхо бесед и переписки, а стала почти единственным их источником *".

Если Бальзак-консерватор оплакивает это, то Бальзак-наблюдатель видит в этом благоприятный момент для проц ветания промышленности:

"Гак, нет ничего более необходимого, чам приспособить бу мажную промышленность к нуждам французской цивилизации, которая угрожала распространить дискуссию на все и опирать ся на вечное проявление индивидуальной мысли, истинное нес частье, так как народы, которые размышляют, мало действу ют*".

Но в отличие от своего героя, он не нажил состояния на прессе.

В современном мире все против разговора. Он предпола гает неопределенность, раздвоенность, возможность изменить мнение другого. Под предлогом разговора по-своему удовлет воряется желание поспорить. К сожалению, воспользоваться этим удается все реже, так как правила и объективная инфо рмация заменяют собеседников, выступающих также спор щиками. Возьмем, например, торг, путаный и колоритный, между покупателями и продавцами. Как только вы вводите фиксированную цену, торг становится невозможен: пара обу ви стоит столько-то, вы ее покупаете или не покупаете, вот и все. Продавец не попытается вас убедить, и вам нечего ему сказать или ответить. Беседы, которые порождали невежество и самолюбие, погибали в зародыше, по мере того, как статис тические данные, специальные знания входили в нашу жизнь как объективные или претендующие на это.

"ДажЛая новая информация заглушает старый источник спора. Сколько таких источников пересохло с начала этого века?>''.

Мы усовершенствовали систему. Это "сделайте сами", то есть : читайте аннотацию и разбирайтесь сами! Со своей сто роны, пресса навязывает свою тематику, свои безапелляцион ные суждения и делает почти ненужной переписку, эту куль тивированную форму разговора или повседневных споров.

Дек толп

Она умножает в сто и тысячу раз типографские мощности, что делает возможной передачу на расстоянии и с необычай ной быстротой идей людям.

"Передача, силы на расстоянии несравнима с передачей мы сли на расстоянии. Разве мысль это не общественная сила на расстоянии?*''".

В этом можно убедиться без труда. Когда тысячи и ты сячи людей читают одну и ту же газету, одни и те же книги, у них создается впечатление, что они образуют одну и ту же публику, им кажется, что они всесильны в толпах. Можно подумать, что читатель газеты свободнее, чем человек толпы, что он имеет время поразмыслить над тем, что он читает, и он прежде всего выбирает свою газету. На самом деле он под вергается постоянному подстрекательству, так как журналист потакает его предрассудкам и его страстям, он делает читате ля легковерным и послушным, легко им манипулирует. Так, масса читателей становится массой послушных автоматов, образец которой можно видеть в кабинетах гипнотизеров и которую можно заставить делать и заставить верить во все что угодно. Способность газеты и журналиста мобилизовать, привести в движение публику во имя великих целей Тард мог наблюдать в следующем особом случае:

"Это не потону, - пишет он, - что мы имеем во Франции всеобщее избирательное право, а потому, что мы имеем газеты, жадные до новостей и очень распространенные, что вопрос о виновности или невиновности Дрейфуса разделил страну на две части, или, лучше сказать, на две резко противоположные пуй-люк* * "

По этому поводу Марсель Пруст, убежденный мемуа рист, представляет, как один из его персонажей, князь Гер-мантов, желая заказать мессу за Дрейфуса, узнает, что дру гой католик уже сделал такой заказ. И этот борец, этот дрейфусист, эта "редкая птица" - это жена самого князя. Каждое утро украдкой ее горничная покупает ей Opopfl*

Сила прессы кажется почти безграничной в кризисное время. Когда на горизонте возникает опасность, все граждане превращаются в читателей, ожидая того, что выйдет из-под пера журналистов, и

"тогда можно видеть, - пишет Тард, - как общественная группа в своем высшем выражении, нация, превращается, как и все другие, в огромный массив возбужденных читателей, лихо радочно ожидающих сообщений. В военное время во Франции не могут продолжать существовать никакие общественные груп-236

Мнение и толпа

пы: ни классы, ни ремесла, ни профсоюзы, ни партии - если это не французская армия и не "французская публика"'-* "

С момента своего появления пресса, а сегодня мы можем добавить к ней радио и особенно телевидение, не переставала делать более редкими случаи встреч и дискуссий. Она уводит людей от общественной жизни к частной. Она прогоняет их из открытых мест, кафе, театров и т.д. в закрытые помеще ния домов. Она разгоняет собрания частного характера, клу бы, кружки, салоны и оставляет существовать только пыль изолированных людей, готовых раствориться в массе, обраба тывающей их на свой манер. Только затем пресса объединяет их вокруг себя и по своему подобию. Сделав невозможными личные и спорные случаи взаимодействия, она заменяет их спектаклем фиктивных полемик и иллюзией единства мне ний:

"Если бы гипотетически, - принимается мечтать Тард, - все газеты были бы упразднены вместе с их обыч ной публикой, разве население не стало бы в гораздо большей степени, нежели теперь, собираться в многочисленные и те сные аудитории вокруг профессорских кафедр, даже вокруг предсказателей, заполнять общественные места, кафе, клу бы, салоны, читальные залы, не считая театров, и вести себя повсюду более шумно?'*".

Это охлаждение к общественным местам нам очень хо рошо знакомо. Когда проезжаешь сегодня города и деревни, то видишь, что скамейки перед домами пусты, кафе не запо лнены, площади безлюдны, все люди сидят по домам, в опре деленный час прикованные к телевизору. Множество антенн, выросших на крышах домов, является наиболее красноречи вым знаком этих перемен. Каждый знает, как трудно отор вать людей от телевизора, чтобы заставить принять участие в политическом собрании, присутствовать на религиозной це ремонии или местной демонстрации.

Естественная история коммуникаций пока еще не на писана. Их сравнительное изучение остается желательным проектом, который мирно дремлет в папках науки. Мы, однако, знаем о них достаточно, чтобы выделить их осо бенности в сеть наблюдений, которые я только что поды тожил. Они нас убеждают в том, что психология толп, ос нованная на трудах Тарда, сразу улавливает значение коммуникаций, называемых массовыми. Их основные чер ты проявляются с момента зарождения прессы. Трудно га Век толп

варить о законах в данном случае, настолько это слово опошлено и опасно. Будем иметь в виду все же три тенде нции, которые непрерывно подтверждаются. Первая каса ется радикального изменения роли, присущей разговору и прессе - добавим еще радио, телевидение, короче, медна,

- в создании общественного мнения. До массового общес тва дискуссионные кружки, общение человека с человеком представляли собой решающий фактор. Начиная с этого момента, идеи и чувства циркулируют и проникают поне многу в круги все более широкие. Наконец, книга и газета передают их дальше и быстрее так же, как дальше и быст рее перевозят пассажиров поезд и самолет.

С наступлением массового общества пресса становится первейшей основой мнений, которые распространяются мгно венно и без посредников во все уголки страны, даже по всему миру. Отчасти заменив разговор, она в какой-то степени гос подствует над ним. Пресса не непосредственно создает свою публику и влияет на нее, а именно посредством бесед, кото рые она стимулирует и порабощает, чтобы сделать их резона торами. Вот как об этом говорит Тард:

"Достаточно одного пера, чтобы, привести а движение мил лионы языков'*".

Таким образом, в действии массовой коммуникации мо жно было бы указать два этапа. Один идет от прессы к узким кружкам, к простейшим группам "болтунов". Другой идет изнутри этих групп, где каждый находится под внушением, влиянием других. Искомым эффектом является изменение мнений и поведения людей, их голосования или их установки по отношению к какой-то партии, например.

"Таким образом, в конечном счете сами действия власти, перемолотые прессой, пережеванные в разговорах, в значитель ной степени способствуют трансформации власти'*".

Это двухэтапное видение действия коммуникации при нято большинством специалистов после полувекового периода исследований**. Масс-медиа как таковые неэффективны на уровне отдельного человека. Они не изменяют ни его мнений, ни его установок. Но, проникая в первичные группы соседей, семьи, друзей и т.д. посредством личных обсуждений, они окончательно воздействуют на него и меняют его. Короче го воря, кампания в прессе, на радио или телевидении, которая не ретранслирована через прямое воздействие из двери в дверь, из уст в уста, имеет мало шансов оказать значительное влияние: "Кафе, клубы, салоны, лавки, любые места, где

238

Мнение и толпа

беседуют,- вот настоящие основания власти", - пишет 'Гард*.

Нет необходимости разделять его видение общества или его веру в могущество разговора, чтобы признать, что на не котором уровне эти наблюдения не лишены здравого смысла и проверены опытом.

Обратимся ко второй тенденции: преемственность средств коммуникации постоянно заставляет толпу переходить из со бранного состояния в распыленное. Оно ослабляет контакты между ее членами, изолирует их и отдает в распоряжение тем, кто пытается на нее влиять. Существует определенное чередование тенденций ассоциации и диссоциации, произво димое техническими средствами, влекущее за собой психоло гические и социальные последствия. Поначалу разговор объе диняет небольшое число собеседников в определенном пространстве, где они видят и слышат друг друга. Затем пресса удаляет их друг от друга и превращает в разрознен ных читателей. Кино собирает различных людей в одном мес те, где производится непосредственное заражение мыслями и чувствами. Телевидение снова их распыляет, запирает по до мам, приклеивает к маленькому экрану, и даже непосредст венный контакт в семье становится ограниченным.

Итак, реальное общение между близкими чередуется с чисто идеальным общением, которому соответствует абстрак тное группообразование. Толпа первого уровня превращается в толпу второго уровня, влияние которой на ее членов, стано вясь все более и более широким, не снижает при этом своей эффективности. Наконец, третья тенденция -поляризация коммуникаций в каждом обществе. Утверждают ошибочно, но не без внешнего правдоподобия, что их развитие осущест вляется в сторону большей демократизации и более массового участия публики. Но, когда их изучают более детально, наб людают обратное. Вернемся назад. В тысячах бесед с глазу на глаз люди обмениваются мнениями, задают друг другу вопро сы и отвечают на них. Они находятся в равном положении, каждый имея одинаковые шансы повлиять на другого. Эти дискуссионные кружки представляют собой в то же время от дельные центры власти и формирования решений в замкну той среде.

По мере того как масс-медиа развиваются, они вытес няют разговоры и снижают роль этих дискуссионных круж ков. Каждый остается один на один со своей газетой, телеви зором и в одиночку реагирует на их сообщения и внушающие воздействия. Отношения взаимности между собеседниками превращаются в отношения невзаимности между читателем и

239

Век толп.

его газетой, зрителем и телевидением. Он может смотреть, слушать, но не имеет никакой возможности возразить. Даже учитывая условия, при которых он может использовать право ответить, он всегда в невыгодном положении. Устроить ова цию, освистать, опровергнуть или поправить, дать реплику на газетную колонку, на изображение, которое появляется на экране, или голос по радио - все это становится невозмож ным. Отныне мы находимся пассивно в их власти. Мы - в их распоряжении, подчиненные власти печатного слова или экранного изображения. Тем более, что изоляция читателя, слушателя или телезрителя не позволяет ему узнать, как много людей разделяет или нет его мнение. Неравенство рас тет, асимметрия приводит к тому, что "публика иногда ре агирует на журналиста, но сам он действует на нее ло-сгаояммо*''. Таким образом, за некоторым исключением, общее правило состоит в том, что коммуникации поляризу ются. Они действуют все более и более в одном направлении и становятся все менее и менее взаимны.

Эти три тенденции - отход от разговора, переход от соб ранного состояния к распыленному, поляризация прессы, ра дио и т.д. - по своей природе сходны в своих причинах и ре зультатах. Они действуют совместно, но не одинаково, распространяя сообщения, приукрашенные, как лекарства, которые зачастую могу* успокоить, но, когда нужно, также и взволновать умы. До такой степени, что последние уже не могут без них обходиться. Потребность в этих средствах ком муникации подобна наркотической зависимости. Не удается ли им без особых затруднений производить внушение и пси хологическое господство, которое их властелины и ожидают от них? Я воздержусь от морального суждения в области, где их и так избыток. Я только передаю факт, который так и не был опровергнут с того дня, когда о нем заявили.

Глава I I Мнение, публика и толпа

Чтобы понять изменения, вызванные в нашем обществе развитием коммуникаций, нужно более детально рассмотреть их последствия. Начнем с тех, о которых идет речь в этой главе, они касаются природы толп. Забегая вперед, отмечу самое существенное: вместо толп, собранных в одном и том

240

Мнение и толпа

же замкнутом пространстве, в одно и то же время, отныне мы имеем дело с рассеянными толпами, то есть с публикой. Оче видно, что средства коммуникации сделали бесполезными со брания людей, которые информировали бы друг друга, под ражали бы друг другу. Эти средства проникают в каждый дом, находят там каждого человека, чтобы превратить его в члена некой массы.

Но массы, которой нигде не видно, потому что она пов сюду. Миллионы людей, которые спокойно читают свою газе ту, которые непроизвольно вторят радио, составляют часть нового типа толпы - нематериальной, распыленной, домаш ней. Речь идет о публике или, скорее, о публиках: читатели, слушатели, телезрители. Оставаясь каждый у себя дома, они существуют все вместе. При всей непохожести они подобны.

По Тарду, именно они более, чем эти колоритные толпы, представляют собой истинную новизну нашей эпохи.

"Нынешний век, - пишет он, - начиная с изобретения книгопечатания, породил совершенно новый тип публики, который не прекращает расти и бесконечное расширение которого является одной из наиболее впечатляющих черт нашей эпохи. Создана психология толп; остается создать психологию публики..?'*''.

В этом смысле он добился своего: опросы общественного мнения и анализ средств массовой информации способствуют этому. Теперь следует посмотреть, почему.

Организация превращает натуральные толпы в толпы искусственные. Коммуникация делает из них публику. Сразу отметим различия. Организация поднимает интеллектуаль ный уровень людей, находящихся в массе. Коммуникация понижает его, погружая их в толпы на дому.

Это означает вполне ясную мысль: будем ли мы разроз нены или сконцентрированы, собраны на стадионе, на пло щади вокруг вождя или же уединены в нашей квартире, слушая радио, погруженные в чтение газеты, приклеенные к экрану телевизора, знакомясь с последним выступлением президента Республики, наше психологическое состояние одинаково - сопротивление разуму, подчинение страсти, от крытость для внушения. Будучи расЛеяны, мы, однако, раз деляем одну и ту же иллюзию всемогущества, склонны к тем же преувеличенным суждениям и эмоциям, подвержены од ним и тем же чувствам ярости и ненависти, как если бы мы все вместе вышли на улицу для массовой манифестации. Од-Век толп

ним словом, мы будем оставаться "сомнамбулами", очаро ванными авторитетом вождей, готовыми им подчиняться и склонными им подражать.

Однако в одном случае мы достигаем этого состояния внушением вблизи, в другом - внушением на расстоянии, когда масс-медиа преодолевают всякие пространственные ог раничения. Как если бы врач, вместо того, чтобы гипнотизи ровать пациента, которого он видит и слышит, гипнотизиро вал с помощью писем и фотографий сотни пациентов, которых он не знает и которые не знают его. От коллективно го влияния, производимого вождями, поскольку это всегда нужно там, где они находятся, совершается переход к влия нию вождей, которые действуют, как гравитация, там, где их нет. И

"конечно, для того, чтобы это внушение на расстоянии людям, составляющим одну и ту же публику, стало возмож ным, нужно, чтобы они длительное время имели привычку к интенсивной общественной, городской жизни, внушению вблизи**

Эту функцию выполняет газета. Верстка, расположение и окраска материала - все должно заставить читателя жадно приняться за чтение. Несмотря на внешнее разнообразие и пестроту, нужно, чтобы в ней был некий центр, тема, заголо вок, который неизменно привлекает внимание. Это - гвоздь,"есе более и более выделяемый, привлекает, внимание читателей, загипнотизированных этим блестящим пред метом**".

Разница между этими двумя типами внушения объясня ет различие между толпами и публиками. В первых имеет место физический контакт, во вторых - чисто психическая связь. Взаимные влияния, которые в физических общностях проистекают от близости тел, звука голоса, возбуждения и воздействия взгляда, в последних возможны благодаря общ ности чувств и мыслей. Поэтому толпы быстрее действуют и реагируют, подвергаются эмоциям, проявляют чрезмерные энтузиазм или панику. Публика медленнее приходит в дви жение, труднее включается в героические или жестокие дейс твия, короче говоря, она умереннее. С одной стороны, имеет место сенсорное заражение, а с другой - чисто интеллекту альное, чему способствует этот чисто абстрактный, но, одна ко, вполне реальный тип объединения людей:

"Но публики, - отмечает Тард, - отличаются от толп там, что публики, подверженные вере и идее, каков бы ни был их исток, больше соответствуют публикам страсти и дейст-242

Мнение и толпа

Вия, тогда как толпы верующие и идеалистические менее срав нимы с толпами страстными и беспокойными**".

Короче говоря, толпы соотносятся с публиками, как общес твенное тело с общественным духом. Тогда возникает вопрос: как лкзди, которые не видят и не соприкасаются друг с другом, не воздействуют один на другого, могут быть связаны? Какая связь устанавливается между разбросанными на огромной тер ритории людьми, которые находятся у себя дома, читая газету, слушая радио? Как раз они и составляют публику, они внушае мы, поскольку каждый из них убежден, что в тот же самый мо мент он разделяет мысль, желание с огромным числом ему по добных. Разве не известно, что первое, на что смотрит читатель большой ежедневной газеты, разворачивая ее,- это тираж? На читателя влияет мысль о чужом взгляде на него, субъективное впечатление, что он является объектом внимания людей, очень удаленных от него:

"Достаточно, чтобы он знал об этом, даже не видя этих людей, чтобы на него оказывалось давление теми, кто сос тавляет массу, а не только журналистом, общим вдохнови телем, который сам невидим и неизвестен и тем более при влекателен**".

Наконец, толпы или публики, любые типы группирова ний в целом созданы и ведомы вождем. Как только наблюда ется объединение людей, которые одновременно воспринима ют идею, воодушевляются и направляются к одной цели, можно утверждать, что некий агитатор или предводитель вы ступает своего рода ферментом и вожаком их деятельности. Поскольку речь идет о толпах, он чаще всего спрятан, неви дим, полностью растворен в анонимной массе и сам аноним.

Несомненно, часть идей Тарда стала банальной, но то, что он открыл публику, преуспел в предвидении ее судьбы в век масс, свидетельствует и сегодня о глубоком реализме его подхода.

Это не все. Тард вписывает одну из самых важных глав в общественные науки, признавая, что основная черта публики - это движение мнений, которое она порождает. Великий немецкий социолог Хабермас пишет, что Тард

"был одним из первых, кто осуществил его (анализ общес твенного мнения. - СМ.) надлежащим образом**".

Чтобы в этом убедиться, достаточно вспомнить, что этот анализ лежит в основе исследования социальных аттитюдов и

Век толп

методов зондажа. Они, пройдя окольным путем через Амери ку, вернулись к нам еще более эффективными и доступными всем. Да, эти исследования мнений, которыми пользуются и злоупотребляют наши газеты в такой степени, что почти ка ждый день можно видеть их расцвеченными новыми подоб ными исследованиями, восходят в своих истоках к теориям этого профессора Коллеж де Франс.

Но как определить мнение? Это кажется затруднитель ным, если не обратиться к противопоставлению и аналогии. Скажем, оно располагается между полюсом традиции, пред рассудков и верований, с одной стороны, и полюсом разума, логики и личного ощущения, с другой, как буржуа - между народом и аристократией. Оно представляет собой более или менее связную совокупность размышлений и ответов на воп росы современности. На самом деле мнение - это статистиче ская система, управляемая как логикой, так и чувством и ра зделяемая различным числом людей, от десяти человек до шести миллионов. Для того, чтобы эта статистическая систе ма существовала, надо, с одной стороны, чтобы каждый чело век сознавал подобие своих собственных суждений суждени ям других - похожесть суждений, которые я высказываю, например, по поводу абортов, по поводу президента Респуб лики, опасности ядерной энергии, и суждений по этим вопро сам огромного числа французов в тот же момент. С другой стороны, необходимо, чтобы эти суждения относились к од ному и тому же предмету, о котором мы все имеем представ ление,- аборты, президент Республики, ядерная энергия,- а если этот предмет нам не известен, он не имеет общественной значимости и, по всей видимости, не может быть предметом мнения.

"Мнение - скажем мы, - это мгновенная и более или менее логичная группа суждений, которые, отвечая на акту альные вопросы, воспроизводятся во множестве экземпляров у людей одной и той же страны, одного времени и одного об-щества**".

Вы вправе спросить: как возможно такое осознание сход ства наших суждений? Нет ничего более легкого, ответил бы Тард. Суждение берет свое происхождение у индивида, кото рый его написал или высказал, а затем распространяется мало-помалу на все общество. Таким образом оно становится общим. Общение с помощью слова, а в наши дни особенно с помощью прессы, производит общественные мнения. В то же время она вас убеждает в том, что вы разделяете их с боль шинством людей.

244

Мнение и толпа

Впрочем, развитие средств коммуникации идет парал лельно с развитием мнения. Мы его не изобрели, мнение существовало всегда. В клане, в племени, в городе, где все друг друга знали, коллективное суждение, сформированное посредством разговора, в котором участвовал каждый, или в речи ораторов в общественном месте, сохраняло тем не менее личный характер. Оно связывалось с лицом, с голо сом, с известным членом группы, и каждый вносил в него свой вклад, как бы минимален он ни был. Именно поэтому такое мнение имело живое лицо и конкретный характер. В течение долгого времени мнение в управлении племенем, городом играло роль комментария, общего голоса антично го хора.который подчеркивал вопросами, восклицаниями ужаса или жалости, удивления или возмущения слова и действия протагонистов, причем сами хористы действую щими лицами не являлись.

В феодальных государствах, раздробленных и локализо ванных, где общественная жизнь ограничивается территорией города или местности, мнение существует в форме множества фрагментов мнений, которые не обнаруживают видимой или стабильной связи между собой. Это, так сказать, местничес кие мнения, укоренившиеся в традиции и касающиеся очень ограниченного числа людей. Бродячие торговцы, подмасте рья, скитающиеся по Франции ради совершенствования свое го мастерства, солдаты, монахи, студенты и другие странники переносят, разумеется, новости и мнения. Но какое доверие внушают эти мигранты оседлому населению, в какой степени принимает оно мнения и суждения этих бродяг, немногочис ленных и странных?

Сначала книга, затем журнал обеспечили недостающую связь и объединили эти фрагменты в единое целое. Эти средс тва чтения и передачи идей заменили локальный разум об щественным. Первичные группы людей, близких и единоду шных между собой, были заменены вторичными группами людей, тесно связанных между собой, но не видящих друг друга и незнакомых между собой.

"Отсюда, - пишет Тард, - различия между ними: в перви чных группах голоса preponderantur (взвешиваются) скорее, чем numerantur (пересчитываются), в то время как во вторичной и гораздо более обширной группе, в которой люди находятся, не видя друг друга, вслепую, голоса могут быть только просчита ны, а не взвешены. Пресса безотчетно действовала в направле нии возрастания власти количества и ослабления власти характера, если не ума

Дек толп.

В ходе этой эволюции, приведшей к победе количества, книги, журналы сломали пространственные, временные, классовые барьеры. Писатели и журналисты, действующие как современные всасывающие и нагнетающие насосы, нап равили все речки и ручейки отдельных мнений в огромный резервуар общественного мнения. Он все более и более рас ширяется, а вода в нем непрерывно обновляется. Они скром но начинали, как писаки или газетчики, которые выражали локальные мнения парламента, двора, разносили сплетни о пристрастиях власть имущих. Они пришли к тому, что всем заправляют, по собственной воле "задавая большую часть по вседневных тем спорам и разговорам**". Еще Бальзак срав нивал их власть с властью правителей государств:

"Быть журналистом - значит быть проконсулом в обра зованной республике. Тот, кто может все сказать, может и все сделать! Это максима Наполеона, и она понятна всед*''.

Благодаря журналистам мнение продолжало усиливать свое влияние на наши общества вопреки традиции и разуму. Ополчается ли оно на .обычаи, нравы, институции, ничто ему не противостоит. Переходит ли оно на личности - разум за мирает в нерешительности и теряется. Разве мы не видели в недавнее время, до каких крайностей может дойти кампания, проводимая прессой? Было бы гораздо лучше, если бы, согла сно Тарду, она довольствовалась пропагандированием разум ных деяний с тем, чтобы превращать их в традицию.

"Сегодняшний разум становился бы чем-то вроде завтраш него мнения и послезавтрашней традицииT".

Такая перспектива, конечно, имеет минимальные ша нсы. Вместо союза мнений и разума мы наблюдаем сопер ничество, которое только все более увеличивается. Экстра полируя, мы могли бы представить себе время, когда традиция, побежденная и сломленная, научная мысль, на ходящаяся под угрозой уничтожения, будут представлять собой не более чем периферию мнения. Тогда класс людей - политиков-журналистов, философов-журналистов, ученых-журналистов - продублирует и заменит в глазах публики класс политиков, философов или ученых и будет царить в политике, философии или науке. Может ли осу ществиться такое видение? Для многих людей это уже ре альность: власть средств коммуникаций и власть общест венного мнения это одно и то же.

Мнение и толпа

IV

Мы затронули эволюцию публики и мнения. Не следует ли рассмотреть ее общее значение в массовом обществе? Без всякого сомнения, хотя нужно было бы взяться за это с большой осторожностью. Существует факт: масс-медиа неп рерывно изменяют отношения между социальными общнос тями. Экономические, профессиональные, а также деления, основанные на частных интересах, например рабочих и хозя ев, крестьян и коммерсантов, теряют свой традиционный ха рактер. Они трансформируются прессой, которая смягчает их и облачает в форму общественного мнения, выходящего за их пределы. На их месте возникают новые линии раздела в соот ветствии с "теоретическими идеями, идеальными стремле ниями, чувствами, которые явно выделены и навязаны прес сой**". То есть деления в соответствии с мнениями.

С этого времени человек имеет тенденцию скорее прина длежать к публике, чем к общественному классу или церкви.

"Итак, какова бы ни была природа групп, на которые делится общество, имеют ли они религиозный, экономичес кий или даже национальный характер, публика является в определенной степени их конечным состоянием, так ска зать, их общей деноминацией; именно к этой группе, в пол ном смысле слова психологической, представляющей собой состояния ума в процессе постоянного изменения, все и сао-дится?*".

Конечно, интересы не исчезают. Они остаются на заднем плане, в тени. Пресса, между тем, преображает их то в тео рии, то в страсти, которые в большинстве своем могут быть общими. Отметим это: психология толп предвосхищает мас-сификацию - в форме толп или публик, неважно, каким об разом,- наций, общественных классов и т.д. Массификация означает, что все классовые конфликты превращаются в кон фликты массовые, в конфликты страстей и идеологий. Это цель, преследуемая ее классическими построениями: превра тить классовую борьбу в борьбу масс, которую можно выиг рать психологическими средствами. В их числе фигурируют средства коммуникации, занимающие первое место.

Это все? Нет. Пресса во времена Тарда, а затем радио и телевидение изменяют, согласно тому же принципу, природу политических партий. Рассмотрим только прессу. Она раст воряет все, чего касается. Она разрушает традиционные ста бильные группы - клубы, корпорации и т.д. - и превраща ет их в разновидность публик. Она проводит постоянный ток

Век толп

возбуждения и информации. Беспрестанно внимание переме щается с одной темы на другую: с забастовки на убийство, с войны на женитьбу короля и т.д.

Чтобы следовать за каскадом событий и творить события в свою очередь, чтобы поддерживать контакт со своими при верженцами, политические партии, малые или большие, должны пройти через этап газеты. Это их ставит в зависимое положение и втягивает в непрерывный процесс переработки их программы и составления публик. Некогда менее актив ные, но более долговечные, более крепкие, хотя и не такие колоритные, теперь партии создаются и воссоздаются в уско ренном темпе. Парламентская партия, якобинский клуб, на пример, имели

"основную черту быть сформированными из собраний, где все соприкасаются друг с другом, где все общаются лицом к ли цу, где персонально воздействуют один на другого. Эта особен ность исчезает, когда партия превращается, сама этого не за мечая, в публику. Публика - это огромная рассеянная толпа с шопределенными и постоянна меняющимися контурами, чисто духовная связь в рамках которой определяется внушением на расстоянии, осуществляемым публицистами. То рождается па ртия, то сливаются несколько партий. Но публика всегда вы рисовывается и выделяется за их счет, увеличивает их, преоб разовывает их, и она может достигнуть невероятных размеров, на которые собственно партии, партии-толпы, не могли бы претендовать. Другими словами, партии-толпы имеют тенде нцию замещаться партиями-публиками**".

Хотя это описание и несколько смутно, можно узнать в первых партиях те, которые объединяются вокруг вождя или группы вождей, являющихся борцами, способными мобили зовать массы вокруг себя, а во вторых - партии, вожди и руководящие группы которых могут создавать коалиции ме жду общественными группами в соответствии с требованиями момента. Можно было бы попытаться выделить среди пар тий-толп коммунистическую партию и голлистское движе ние, а среди партий-публик - радикал-социалистические партии, христианских демократов, союз за французскую де мократию (U.D.F.). Социалистическая партия в разное время приближается то к одному, то к другому полюсу.

По Тарду, масс-медиа ослабляют партии борцов и масс. Они благоприятствуют партиям публицистов и пуб лик. Или, что еще хуже, они превращают борцов в приво дные ремни медна, а народные массы в сырье для своей публики. Отсюда нестабильность, "малосовместимая с

Мнение и толпа

действием парламентаризма по-английски*". Это суж дение оказалось справедливым. Даже если оно и опирается на негодные основания, которые абсолютно противополож ны нашим.

Заключал, отметим, что самое большое изменение, привне сенное прессой (а затем и другими открытиями в сфере комму никации), состоит в создании публик на месте толп, в замене ра спыленного, но связанного состояния социабельности на состояние собранное и квазифизическое. Пресса быстро научила, как массифицировать человека. Она сумела найти его, когда он один, дома, на работе, на улице. С тех пор радио и телевидение пошли дальше. Они приносят ему домой, воссоздают спецяально для него в четырех стенах то, зачем ему раньше нужно было ид ти в кафе, на площадь, в клуб. Таким образом, они используют гипноз в огромном масштабе. Вследствие этого каждый из нас входит в состав более или менее видимой, но вездесущей массы. В конечном счете человек - это остаток. Он перестает принад лежать к публике только для того, чтобы оказаться в толпе, или же vice versa"' он выходит из публики только для того, чтобы войти в другую.

Глава Ill Закон поляризации авторитета

Авторитет относится к насилию в современную эпоху так же, как некогда душа относилась к телу. Власть пред ставляет собой соединение обоих. Она немыслима как без первого, так и без второго. Приверженцы массовых ком муникаций утверждают, к ним можно прислушиваться или нет, что технический прогресс, обеспечиваемый медна, происходит в направлении значительного выравнивания авторитета в наших обществах, то есть в направлении сближения управляющих и управляемых. Как блестящий итог этого, они уже почти на протяжении столетия провоз глашают наступление всеобъемлющей демократии. Чтобы подтвердить свои заявления, они доказывают, что беспре рывно возрастающее большинство читает газеты, слушает радио, смотрит телевизор: значит, оно все больше и боль-В обратном порядке (лат.), - Прим, пер.

Век толп

me в состоянии противостоять манипуляциям со стороны правящего меньшинства.

Психология толп в лице Тарда не верит ни одному слову из того, что утверждают эти ревностные поборники прогресса. В частности, одно наблюдение питает его недоверие: сущест вование, уже мною обозначенное, постепенной поляризации коммуникаций, которые все больше концентрируются и ста новятся все более едиными. Можно ли говорить, что люди свободны и равны перед лицом медна? Разумеется, нет.

При условии резких социальных потрясений, правда ма ловероятных, средства массовой коммуникации в этом случае рискуют быть быстро переданными в руки небольшой группы вождей. Тард постоянно подчеркивает эту дистанцию между руководителями и руководимыми, их неравенство в смысле авторитета. Закон поляризации гласит, что число лиц, между которыми распределены эти средства, имеет тенденцию уменьшаться. И напротив, число лиц, на которых они могут оказывать влияние, непомерно возрастает.

Вдумаемся. Не невозможность для части населения иметь доступ к этим средствам, а напротив, возможность всех к ним приобщиться есть причина неравенства. Если бы я привел пример современной Франции, все произошло бы па радоксально, как если бы дискриминацию, являющуюся пре дметом оппозиции слева, по радио или по телевидению за щищало демократическое большинство, которое еще существует. Предположим, что эта трактовка действует в его пользу, левое крыло заметило бы ускорение явлений, свойст венных двору, выдвижение звезд, ожидая такого же культа личности, какой можно наблюдать "здесь" и "там". В свою очередь оно приняло бы массовую демократию, демократию нереспубликанскую, где многолюдные собрания сменяются обстрелом медна.

С точки зрения психологии толп думать иначе - значит принимать желаемое за действительное. Каковы же причи ны? Подобно тому, как еще вчера нужно было гораздо боль ше работников для производства вручную одежды, чтобы одеть всех французов, точно так же нужно было гораздо большее число лидеров, чтобы держать в руках население, охватывать взглядом каждого гражданина, убеждать его зву ками своего голоса, постоянно воздействовать на него физиче ски. И как в наше время один работник за смену произведет на станке в тысячу раз больше продукции, чем произвели бы столетие назад, так же и вождь в редакции своей газеты пе ред микрофонами или телекамерами гипнотизирует в тысячу раз больше людей, чем его предшественники.

250

Мнение и толпа

"Простым красноречием гипнотизировались сотни или ты сячи слушателей, посредством печатного слова-уже гораздо больше читателей, а через прессу на немыслимых расстояниях завораживаются бессчетные человеческие множества**".

Таким образом, продуктивность средств коммуникации становится колоссальной. Накопление символического капи тала (а это множество событий и представлений, которые пос тавляют нам медна, эти обособившиеся от нас посредством микрофона и экрана голоса и лица), - стремительное и несо поставимое с тем, что было известно в прошлом. Общество, в известном смысле испытавшее потрясение, перешло на новый и решающий этап своей истории. После индустриального и финансового капитализма это этап символического капитали зма, который базируется уже не на машинах или деньгах, а на коммуникации. Предаваясь такого рода пространным рас суждениям на темы коллективной психологии, Тард заклю чает:

"Через все это многообразие просматривается что-то вроде общего закона: это все увеличивающийся разрыв между числом вождей и числом ведомых. 20 ораторов или вождей gents> [лат. -родов) в античные времена управляли городом в 2000 граждан, между прочим, соотношение 1 к 100. А в на ше время 20 журналистов, проданных или купленных, упра вляют иной раз 40 миллионами человек: соотношение 1 к 20000036".

Чтобы не оставалось никакого сомнения по поводу того, кто эти сорок миллионов, обратимся к следующей выдержке:

"Слобод, мы увидели, что разрыв между группой вождей и массой ведомых увеличивался вследствие растущих возможно стей, которые дает в руки правителям развитие вооружений, коммуникаций, прессы. Если для того, чтобы привести в дви жение 20000 афинских граждан требовалось 30 ораторов, то нужно на более 10 журналистов для того, чтобы встряхнуть сорок миллионов французов**".

Такое бесконечное расширение поля деятельности во ждей и их работников пера ускоряет ротацию знаменитос тей и авторитетов. Оно так же быстро возносит их в зенит моды, как и низвергает. В том, что касается управления людьми, созидательное движение, по-видимому, идет так же интенсивно, а продолжительность использования мо щностей столь же кратка, как и в производстве вещей. Другими словами, медна обеспечивают грандиозное потре бление авторитета.

Век толп.

Когда средства коммуникации действуют в таком масш табе и в таком темпе, продуктивность подражательных и ко нформных систем тоже не отстает. Там, где воспроизводили лидера в десяти или двадцати тысячах экземпляров, теперь могут его воспроизводить в десяти или двадцати миллионах копий. Там, где античная Греция скопировала бы десять или двадцать тысяч маленьких Гитлеров на протяжении одного поколения, современная Германия выпустила их несколько миллионов менее чем за десять лет.

Нетрудно далее доказать следующее: расширение ком муникаций и интенсивность подражаний влекут за собой мо нополию авторитета и часто насилия. Он замыкается в узком кругу, концентрируется в руках очень немногих. Точнее ска зать, в руках одного человека. Каковы бы ни были принци пы, все в конечном счете сводится к личному.

Снова цифры! Численность страстей, верований, инте ресов, которые направлены на одного-единственного челове ка, возрастает, как и население, в геометрической прогрес сии. Вообразите на минуту, чтобы представить себе это, совокупность чувств, которые могли быть устремлены на Пе-рикла в Афинах, на Сократа, вынужденного обходить рынки, чтобы говорить с греческими сапожниками, столярами или живописцами, на Робеспьера в Париже. Сравните все это с совокупностью чувств, которые связывались с Рузвельтом, обращавшимся к американскому народу по радио, или с де Галлом, выступавшим по телевидению, чтобы выступить с речью перед французским народом. Язык численностей отме чает одну-единственную перспективу: возрастающую анони мность снизу и ускоренную персонификацию наверху:

"Лога почему мы наверняка можем предсказывать, - пишет Тард, - что будущее увидит персонификации авто ритета и власти, в сравнении с которыми поблекнут самые грандиозные фигуры деспотов прошлого и Цезарь, и Людовик IV, и НаполеонT".

Они действительно поблекли с 1899 г., когда эти фигуры были обозначены, и, в сравнении с нынешними деспотами, мы могли бы увидеть в них, мудрых монархов, диктаторов, почитающих закон. Если бы ценность теории определялась точностью ее предсказаний, то их можно было бы записать в актив психологии толп.

Средства коммуникации, как мы только что видели, ба снословно увеличивают власть вождя, поскольку они концен-252

Мнение и толпа

трируют авторитет на одном полюсе и преклонение - на дру гом. В то же самое время они создают новый тип вождя, а именно тот, который овладевает искусством прессы - публи цист. Каждый руководитель, каждый государственный дея тель должен обладать, кроме прочих собственных талантов, талантом журналиста, чтобы формировать публику, превра щать ее в партию, придавать ей необходимые импульсы для завоевания у нее авторитета. А для этого в наши дни достато чно иметь голос, который "звучит" по радио, и внешность, которая очаровывает по телевидению. Единственное различие заключается в том, что политический публицист должен был непременно обладать литературным даром, общей культурой, определенным воображением - вспоминается Золя и его знаменитое "Я обвиняю!''. У сегодняшних политических звезд есть необходимость только в представительности их голоса по радио и в телегеничности. А это не предполагает ни культу ры, ни литературного дарования, ни воображения, достаточно лишь некоторых элементов актерского мастерства. Тард, если снова вернуться к нему, в появлении публициста видит глав ный исторический элемент. Речи, помещенные в газетах, ораторы овладевающие толпами с помощью журналистов, обеспечивающих их своей публикой,- вот то явление, кото рое революция 1789 г. увековечивает и неслыханно расширя ет.

"Каждый из этих великих и гнусных публицистов - Ма рат, Д омулей, отец Дюшен - имел свою публику, и можно рас сматривать толпы как поджигателей, грабителей, убийц, лю доедов, которые в то время уничтожили Францию от севера до юга, от востока до запада, как злокачественные наросты, как сыпь на теле этой публики, которой злостные виночерпии, по сле их смерти с триумфом доставленные и Пантеон, постоян но подливали ядовитую водку пустых и жестоких сдоб*''.

Одной этой фразой Тард воздает по заслугам горячим го ловам Революции и сам изливает яд на народ, который под нялся против режима, веками его угнетавшего, бесстыдно грабившего и беззастенчиво оскорблявшего его от юга до се вера, от запада до востока. По этому поводу он в очередной раз выражает свое презрение тем, кто позволил ему, выходцу из семьи третьего сословия, писать и думать свободно и даже оскорблять их память. Ненависть и презрение заставляют его рассматривать Марата, Демулена или отца Дюшена как про тотипов современного вождя и признавать их решающую роль: находиться у истоков великих течений мнения, быть двигателями общественных идей, которые без них пребывали

253

Дек толп.

бы в состоянии ропота недовольства и химер. Как, скажем, социализм и анархизм

"до того, как шкоторые знаменитые публицисты - Карл Маркс, Кропоткин и другие - ввели их в обращение, снабдив собственным лицом. Легко понять после этого, что печать ин дивидуальности гения творца оставляла бы больший след в пу блике, чем национальный гений, и что противоположное было бы верно по отношению к толпам*"".

Заметьте, что публика отражает гений творцов, тогда как толпы выражают только коллективное бессознательное своей культуры, своего этноса. Таким образом, далекие от преуменьшения исторической значимости личностей для пользы народов, демократии, пресса и мнения ее укрепляют и высвечивают больше, чем когда-либо. Они представляют собой обширные резонирующие резервуары, невероятно об ширную сеть подражателей, готовых следовать их указаниям, принимать их моду, тем более что никакая традиция не пре пятствует этому. Человека прошлого опекал и охранял обы чай. Современный человек свободен, а значит, уязвим перед лицом переменчивой моды.

* 4 А

Не избежать вопроса: откуда берется сила публицистов? Несомненно, из их дара гипнотизировать на расстоянии. А также из их знания публики, одновременно интуитивного и основанного на информированности. Они знают, что она лю бит и что ненавидит. Они удовлетворяют ее бесстыдное жела ние, коллективное и анонимное, видеть выставленными на показ самые неподобающие сюжеты, несмотря на стыдливость составляющих ее индивидов. Они потакают ее склонности предаваться зависти и ненависти. В публике пот ребность ненавидеть кого-то или обрушиваться против чего-то, поиск турецкой головы или козла отпущения соответство вали бы, по Тарду, потребности воздействовать на этого кого-то или на это что-то. Возбуждать восторг, благосклонность, великодушие публики - это не приводит ее в движение, не имеет серьезных последствий. И напротив, возбуждать нена висть - вот что захватывает, и предоставляет случай активно действовать. Разоблачить, бросить ей на съедение такой отв ратительный и скандальный предмет - значит дать возмож ность для свободного выхода ее подспудным разрушительным силам, можно сказать, агрессивности, которая только и ждет сигнала, чтобы развернуться. Следовательно, направить пуб лику против оппонента, личности, идеи - это самое надеж-254

Мнение ч толпа

Ное средство опередить его и подчинить себе. Зная все это, публицисты не отказывают себе в удовольствии поиграть на этих чувствах, так что "ни в одной стране, ни в одну эпо ху апологетика не имела такого успеха, как клебе-mo*."

Как и публицист, государственный деятель должен так же представлять себе силу, имеющую мнения в различных слоях публики, к которым он обращается. Тард первым ука зал на то, что мы сегодня называем "политическим марке тингом", чтобы измерять пульс нации.

"Но для государственных деятелей, - пишет он, - ко торые должны управлять тем, что называют мнением, суммой восприятий или совокупностями идей, вопрос особой важности состоит в том, чтобы угадать, в каком социаль ном классе, в какой корпораиии, в какой группе населения (чаще всего чисто мужская группа, и тогда сравнение будет обоснованным) представлены наиболее выраженные впечат ления и идеи, наиболее энергичные убеждения и побуждения, то ли самые сильные, то ли самые прочные**."

Разумеется, в эпоху научных достижений, как наша, речь идет не о том, чтобы угадывать, - необходимо подсчи тывать, взвешивать и приходить к точной оценке этой энер гии, что не исключает обычных ошибок, о которых свиде тельствуют предвыборные зондирования.

* ff *

Что касается стратегий убеждения, искусства внушения, они те же самые. Газета должна уметь добиваться внимания посредством разоблачений, скандалов и преувеличений. Ко роче говоря, "заставить повернуть голову какой-то боль шой шумихой*". Необходимо утверждать идеи решительно, если это нужно, выражаться безапелляционно, поскольку бе запелляционность является непреодолимой потребностью лю дей, собравшихся в толпу или публику. Наконец, last but not least '", не сходя с места повторять одни и те же идеи, одни и те же суждения:

"Что касается аргументов, - пищат Тард, - один из наи лучших, а также и наиболее банальных: беспрерывное повторе ние одних и тех же идей, одних и тех же химер**".

''' Последнее, но не менее важное (англ.), - Прим, пер.

Век толп

То, что Ле Бон и 'Гард предлагают одни и те же страте гии внушения, нисколько не случайно. Оба они приняли ги пнотическую модель и извлекли из нее одни и те же следст вия. Таким образом, бесполезно искать другое объяснение.

Из этих последних глав вытекает одно общее замечание: в обществе средства коммуникации являются определяющим элементом. Они меняют природу групп: например, толпы становятся публикой. Они трансформируют отношения меж ду массами и вождями, формируют как психологию, так и политику эпохи. Девятнадцатый век создавал рабочие руки и машины. Двадцатый век сообщает, пользуясь небольшим ко личеством серого вещества, много информации посредством медна. Психология толп первой обнаружила их роль и позна ла их законы. Надеюсь, мне удалось это показать.

Глава IV

Республика во Франции: от демократии масс к демократии публик

Власть прихо дит, сверху, доверие приходит снизу. Sieyes

Чтобы проиллюстрировать эволюцию психологии толп, прежде чем длинно излагать теории, я предлагаю вам бросить взгляд на реальную ситуацию, такую, какой мы ее знаем. Нет лучшего поля для наблюдения. И этот выбор тем более оправдан, чтц единственная страсть, единственный мир реа лий для Тарда и Ле Бона - это Франция. Не то, чтобы они не искали универсальные истины. Не то, чтобы чистое и про стое знание оставляло их равнодушными. Но для них они по дчинены жизненно важным интересам, действительности, ко торая их преследует. Читая этих двух авторов, мы хорошо чувствуем, что единственная история, которую им важно по нять, предпочтительные образы, которые у них стоят перед глазами, близкие персонажи, которые их вдохновляют,- все это имеет отношение к нашей стране; а точнее, история, об разы, люди, которые, начиная с революции 1789 г., неотсту пно преследуют воображение французского народа. Весь ос тальной мир служит им резервуаром примеров и аналогий,

256

Мнение и толпа.

аргументов и риторического блеска. Они охотно написали бы, как Мишле:

"Всякая другая история ущербна, и только наша является полной; возьмите историю Италии - здесь недостает истории последних веков; возьмите историю Германии, Англии - здесь недостает первых. Возьмите историю Франции - с ней вы уз наете мир**."

Ле Бон и Тард никогда не пытались отстраниться от этой истории, отбросить предрассудки, которые она укоренила в их сознании. Классовые предрассудки, в этом нет сомнения. Но не предрассудки класса, существующего неважно где: они локализованы, записаны в индивидуальной памяти, отлиты в язык и культуру. Это предубеждения французской почвы. Они диктуют этим двум психологам четко поставленный воп рос: принимая во внимание череду революций, которые прои зошли, начиная с великой Революции и до Парижской Ком муны, каковы шансы увидеть установление во Франции демократии, поддерживающей общественный порядок? Ни один, ни другой не считают возможным или желательным возвращение к деспотизму прежнего режима. И только его продолжительность вызывает у них ностальгию.

Отвечая на этот вопрос, Ле Бон и Тард представляют себе каждый свою политическую систему, соответствую щую человеческой природе, а главное - устойчивую. Они опираются на психологию, совсем как Дюркгейм или Ми-шле черпают свое вдохновение, соответственно один из со циологии, другой из истории. В любом случае психология толп образует здесь фон. Эти системы заслуживают того, чтобы быть рассмотренными сами по себе и ради себя са мих. Тем более, что они, по-видимому, начали реализовы ваться на наших глазах в течение последних двадцати лет. Действительно, если условно различать систему Ле Бона и систему Тарда, становится очевидным, что во времена пя той республики президентство генерала де Гопля соответс твует первой, а президентство господина Валери Жискар д'Эстена - второй. Существует тем не менее небольшое различие: тогда как первый читал Ле Бона и принял неко торые из его принципов, второй наверняка не знает Тарда. Но поймите меня правильно: я нисколько не настаиваю на том, чтобы оба эти психолога повлияли на них и чтобы оба эти президента республики соответственно использовали идеи одного и другого. Я лишь полагаю, что эти решения соответствовали бы определенной исторической реальнос ти. Давайте рассмотрим их детальнее*R.

Век толп

Ярлыки закрепляют идеи. Ле Бон предпочитает демок ратию масс, объединенную вокруг руководителя, когда пле бисцит с помощью голосований и демонстраций подтверждает связь с верховной властью, которая сплачивает их вместе. Тард выступает за демократию публик, которую пресса, в бо лее общем смысле - медна, создает и воссоздает в угоду зап росам действительности. Фактически он отстаивает множест во публик, образовавшихся вокруг иерархии лидеров (администраций, партий и т.п.), громоздящихся друг над другом вплоть до высших эшелонов власти. Демократия масс отсылает к образу объединенной нации, где доминируют доб родетели коллективности. Демократия публик признает рас сеянную массу, где каждая часть, следующая своим традици ям, основывается на консенсусе индивидов. Обе, однако, базируются на принципе вождя, на власти, которая не спорит и не позволяет спорить - никакая другая не смогла бы вы полнить свое предназначение. Обсуждение "за" и "против", препятствовали желанию действовать, разрушили бы здесь то, что ей придает власть цезаря.

Руководимый и как бы порожденный своей собственной волей, генерал де Голль задолго определил условия своей дея тельности:

"Но в эпоху неупорядоченного времени в недрах потрясенно го общества, в его кадрах и в его традициях ослабляются меха низмы повиновения, и движущей силой власти становится ли чный авторитет руководителя** "

Военный, порвавший с кастой, лишенный своего звания и представший перед трибуналом, порвавший с классом по литик, для которого уметь сказать "нет" было признаком сильного характера, он устремился к вершине государствен ной власти в два приема посредством узурпации. Подобный великим вождям, генерал основал всю свою власть, в соответ ствии с классической формулой, на авторитете. Как бы ни спорили о том, что он собой представляет, никто не думал, что за ним пойдут. Никто не обладал властью заставить его от нее отказаться - кроме народа.

Человек широких взглядов и бескомпромиссных убеж дений, он осуществлял тотальное господство над другими, ко торое принесло ему личную преданность людей, безусловную верность групп, узнававших себя в нем. Одни, как и другие, клялись этому человеку в исключительной любви и в безгра ничном восхищении. Он умел провоцировать и поддерживать даже тех, кто считался его противниками. Жан Далиэль, ли ЗАВ

Мнение и толпа

ректор левого еженедельника "Ле Нувель Обсерватер", рас сказывает об их встрече такими взволнованными словами:

"Когда подошла моя очередь пожать руку генералу де Голлю, он мне сказал, что он счастлив, так как уже видел меня в Сен-Луи. У меня впечатление, что я побывал в Аустерлице**."

То есть он чувствует себя скорее бывшим солдатом, чем политическим оппозиционером. Человек 18 июня обладал в совершенстве этим мало распространенным искусством заста влять в такой степени восхищаться и впечатлять тех, кто ва ми восхищается.

Волна этой верности и этих почестей, порожденных в самых разных слоях общества, захватила партии-толпы, соз данные в различные моменты. Одно за другим он создавал такие объединения, союзы, чтобы можно было внедрить туда множество своих сторонников. Но он всегда отказывался от возможности преобразовать их в постоянную организацию. Образ, который он каждый раз создавал и хотел сохранить, был образом масс, собранных на почтительном расстоянии вокруг единственного руководителя. Однажды он обозначил его со всей декларативностью: "Я пойду к Триумфальной ар ке, я буду один, население Парижа будет там, и оно будет безмолствовать".

Его повсюду видели таким уверенным, что почти не представляли, что он мог бы прибегнуть к уверткам и хитро стям, к советам других. Но, чтобы внушить доверие, в источ нике власти, которой он обладал, имелось кое-что неулови мое. Какая-то невидимая аура окружала его и исходила от его непостижимого взгляда. Держу пари, что пылкое покло нение, в котором ему клялись, доходя почти до религиозного экстаза, столько людей, было для него необходимым стиму лом. И позволило ему победить разочарованность, к которой он был склонен.

Как всякий политический деятель де Голль по-своему интерпретировал доктрины нашего времени, исходя из того, что он стал самим собой, и из своей роли в государстве. Он энергично возродил систему верований, связанных с нацией, с гением на земле, независимостью Франции и ее местом в мире. Знаменитый лозунг "Честь и Родина" связывает вое дино воспоминания о прошлом. И эти верования, апеллиру ющие к силам сохранения толп. Генерал соединил с социали стическими по существу идеями, рожденными революцией и целиком ориентированными на будущее. Чтобы окончательно переплавить их в абсолютную веру в Государство, суверенное и сильное, он создал вокруг своего поста руководителя атмо-Век толп

сферу величия, которое, как он знал, преходяще, атмосферу стабильности, в которой он предугадывал хрупкость. И тем большую хрупкость, что, несмотря на конституции и рефере ндумы, его власти, как и тому, что составляло основу его ав торитета, не хватало некоторой законности. В глазах многих, а именно левых, его приход к высшей власти всегда выглядел государственным переворотом.

Но генерал де Голль, мастер искусства обольщения, су мел ликвидировать эту брешь, став могущественным, педан тично организованным мифом, в который каждый француз мог верить. Будучи единственным демонстрирующим это и говорящим об этом, магом тайны, он сумел установить поч тительную дистанцию скорее по отношению к человеку, чем к должности, дистанцию, гарантирующую влияние и способс твующую благоговению. Мастер речи, верный правилам, ус тановленным Ле Боном, он их возродил, украшая торжест венной значительностью слова с сильной эмоциональной нагрузкой (Франция, сопротивление и т.п.). Он освежил зна чение и образы, добавив к ним новый смысл, скажем вспо миная "SecnopslQku" мая 1968 г., знаменитые "сутолока" или "ожесточенность, злость пропет".

Носитель непоколебимого убеждения, он умел переда вать его поэтапно в момент, выбранный им самим. Каким бы ни было использованное средство коммуникации, он всегда добивался своего. Публика, "бессильный чародей", как гово рит Мальро, нуждается в сильном чародее. По радио или по телевидению он всегда появлялся именно таким. Хотя он и пользовался этими средствами с бесспорным талантом, под чиняя аудиторию взглядом, не знающим сомнений, голосом, который устанавливал безоговорочную тишину, он, казалось, особенно свободно себя чувствовал во время гипнотических месс, которыми были его поездки или патриотические цере монии. В этих заранее рассчитанных случаях инсценировка, простая, но действенная, позволяла ему производить немед ленное обольщение своим присутствием, своей яркой речью, которая захватывала недолговечные толпы. Ее кульминацией были непосредственные контакты, общение с народом. Власть, которую он отсюда черпал и, таким образом, обнов лял, позволяла ему обходиться без партий или находиться над ними, принуждая их склоняться перед его волей, подчи няться его должности и личности. В этом смысле его поездки за границу, церемониал, который их сопровождал, собесед ники, которых он выбирал, звучные речи, которые он произ носил, наконец, массы, которые он привлекал, состоящие из

260

Мнение и толпа

лкйопьгтных и благоговейных поклонников, превращались в события. В мире, где Франция не была уже на первых ролях, они обеспечивали необходимый успех для поддержания его авторитета бесспорного руководителя. Там он также играл перед покоренной публикой роль героя и отца.

Этот необычайный авторитет позволял ему прибегать к референдумам, этим регулярным плебисцитам, которых избе гал бы человек, лишенный харизмы. Каждый из них был по водом для грандиозной церемонии, которая вновь разыгрыва ла поверх партий, классов, регионов незримую и всеобъемлющую сцену толпы, собранной вокруг своего вож дя: де Голль и французы. Создавалось впечатление, что вне этой связи, воплощающей Францию, ничего не существовало. Когда последний референдум, последовавший за революцией 1968 г., отметил упадок его власти, он сам оставил власть. Многие были удивлены этим. На его месте они бы за нее де ржались. Однако осведомленный лучше их, он знал, что в такой демократии провал был бы предопределен сразу. Когда, проваливаясь, руководитель потерял авторитет, пусть какую-то его часть, он не может больше сохранять власть.

Между взятием власти генералом де Галлом и избранием Валери Жискар д'Эстена существует такая же огромная дис танция, как между похищением и женитьбой. Если бы спе циально хотели поставить во главе пятой республики лич ность, бывшую полной противположностью ее основателю, то не смогли бы найти ни одной, более противоположной, чем избранный президент. Блестящий ученик Высших Школ, высокий государственный чиновник, молодой министр, отве чающий за важный сектор в администрации страны, он взо шел стремительно по ступеням власти, не зная честолюбивых сомнений, страхов неудачи, неуверенности в своем предназ начении.

"Этот породистый патриций, - писал сведущий наблюда тель. - родившийся во влиятельной семье, состоятельной и очень консервативной, связанной с аристократией, одаренный всеми способностями, пользовавшийся всеми благами, представ ляет наиболее символический продукт правящего класса**"

Он обладает всем тем, что готовит человека к авторитету должности, лишая его тем самым авторитета личности, харизмы, которая ставит его выше других людей. Но избранный в относительно спокойный период, сменивший бури деколони зации и вихри студенческих бунтов, Францией, вечно разде-Век толп

ленной и даже раздираемой между левыми и правыми, но ликвидировавшей свои имперские проблемы, модернизирова вшей свою промышленность, вырвавшей из рутины свое сельское хозяйство, отложившей в своей исторической памя ти Сопротивление, залечившей свои раны алжирской войны, загладившей воспоминания о неудавшейся революции мая 1968 г., он представляет в глазах одних французского Кенне ди, в глазах других - возвращение политических деятелей и приход практиков к государственным делам. Время эмоций и метафизиков от власти закончилось. Время разума и ученых от власти, казалось, наступало. Величие Франции остается фоном развивающихся действий. Однако акцент перемещает ся с коллективности на индивида: "Наше общество, - пи шет господин Жискар д'Эстен, - основано на индивидуаль ном расцвете*"".

Существо речи последовательно меняется. С широки ми историческими панорамами, с воспеванием образов, с вызыванием в памяти тысячелетних верований сосущест вуют малоинтересные, но эффективные уроки науки, тща тельно подобранные экономические выкладки, холодный социологический анализ. Неопределенной логике эмоций предпочитается логика статистики, которая имеет твердые основания. Республика требующих преобразуется в респу блику управляющих. Неизбежно нерешаемые драмы поли тической истории становятся по определению решаемыми проблемами политической экономии. Управляющие явля ются одновременно руководителями и организаторами, об ладающими каждый властью над своими подчиненными и компетентностью в своей области. Партийные руководите ли или производственные руководители, административ ные или профсоюзные, все они принадлежат к кругу пере распределенной власти и ослабленной ответственности. Они борются между собой или ведут переговоры, создавая и разрушая коалиции, следуя обстоятельствам, тогда как руководитель государства, находясь наверху, над схваткой, охотно играет роль арбитра.

Президент всегда держит в руках инструменты власти - полномочия обычного порядка и резервного. Но он не владеет больше, как генерал де Голль, той сущностью, которая вну шает безраздельное уважение к должности и восхищение ли чностью. В этом новом контексте искусство правления явля ется уже не искусством обольщения, а искусством (наукой?) коммуникации, в котором медна - газеты, радио, телевиде ние - занимают решающее место**. Не случайно, что пер-Мнение и толпа

вым, главным понятием наряду с причастностью, основной идеей генерала де Галдя становится коммуникация:

"Наше общество, - пишет господин Жискар д'Эсгпен, - должно быть обществом коммуникаций и причастности**."

Захват прессы, радио и особенно телевидения становится одной из целей политической борьбы и социальных дебатов. Справедливо или нет, каждая правящая группа - правительство или оппозиция - считает, что, тот кто полу чит к ним доступ, тот одновременно получит решающее вли яние на общественное мнение. Зная ее или нет, все разделяют концепцию Тарда, согласно которой современные вожди для создания своей публики и управления ею должны распола гать медна и обладать необходимыми талантами, чтобы ими пользоваться.

"Французами, - отмечает Пьер Эмманюэлъ в статье, очень точно озаглавленной "Управлять посредством телевидения", - управляют с помощью медиа, и в большинстве случаев они поч ти в этом не сомневаются**."

Установив эту константу, автор абсолютно точно описы вает, как люди, изолированные друг от друга, каждый предс тавляя нацию, становятся членами той разновидности толпы, которая составляет публику телезрителей, получающих одно временно одни и те же изображения, одну и ту же информа цию, а значит, одни и те же идеи. Передаваемые программы подчинены этой цели и следуют

"психологии и расхожим предрассудкам в наибольшей мере: трудно сказать, вытекают ли программы из предрассудков или предрассудки из программ. Взаимодейстмие, без сомнения, сове ршается в духе все большей и большей унифицированности. Эта массификация устанавливается на уровне ума наиболее зас тойного, наиболее инертного. Благодаря ей, посредством вну шающего доверие эффекта повторения, политика правящих кругов гипнотизирует сознание'*."

В этих условиях тысячи лично преданных людей, мно гочисленные связи и соратники любого порядка, которые во времена генерала де Гопля непрерывно и непосредственно об рабатывали и мобилизовывали толпы, успешно внушая им в живом общении голлистский дух, становятся (Тард совер шенно справедлливо это предсказывал!) абсолютно бесполез ными. Достаточно некоторого очень ограниченного числа пу блицистов, чтобы достичь искомого результата, сообщить мысли президента и навязать свою волю целой стране. Пьер Эмманкель понимает, что речь здесь идет не о случае, не о

263

Дек гасли

простом приложении усовершенствованной техники комму никации, он ясно осознает в этом эффект системы:

"Но этот один, - пишет он до поводу президента Рес публики, - не является одних: он представляет систему мыслей, идею государства, концепцию граждан и народа, ко торые, по всей очевидности, разделяются любым кругом пра ктиков власти**."

Нельзя было бы сказать лучше, и эти фразы являются откликом на несколько строк господина Жискара д'Эстена, сформулированных в чисто тардовском стиле:

"Огромное большинство французов живет в гуле городов. Ра дио и телевидение повсюду распространяют свои будоражащие сообщения**."

Если не считать того, что эти будоражащие сообщения исходят от одного или множества умов, составляющих часть starsystem*, тонко проанализированной в свое время Эдгаром Морзном системы "звезд", которая не ограничивается более миром зрелищ, а простирается отныне на политику и на ли тературу, охватывает искусство так же, как и науку.

Между этими двумя личностями два различия мне кажутся особенно значимыми с точки зрения психологии толп. Первое бросается в глаза со времени перемещений президента Республики. Настоящее общение с народом, с его воодушевлением, характерным теплом во время этих поездок редко. Именно к лидерам мнений, к избранным, функционерам, журналистам он обращается в первую оче редь. Именно через них он стремится тронуть страну, при влечь публику на свою сторону. Всегда хорошо составлен ные, аргументированные цифрами, его речи показывают, что он больше озабочен тем, чтобы победить, чем тем, что бы увлечь. Он также скорее умело пользуется своими про тивниками, чем вовлекает их вопреки их воле, в коллек тивную веру, воплощением которой он является. Вопрос темперамента? Но также простое и чистое ограничение, так как он управляет не в силу контракта с Францией, он получил свой мандат в результате голосования французов.

Очевидно, как всякий президент нации, имеющий вес, он окружен двором. Из его личности делают культ, и кож" Звездная система (англ.), - Прим, пер.

Мнение и толпа

дни стремится ему понравиться, его обольстить. До такой степени, что

"Франция. управляется избранным государем, республиканс ким монархом, почти что просвещенным деспотом**"

Сам по себе такой культ, однако, смог бы вызвать пок лонение, религиозный восторг, которые знал руководитель свободной Франции и которые единственные привлекают то лпы к их лидеру, как полюса магнита - железные опилки. Но, несмотря на постоянные усилия, превосходную работу по подчеркиванию его должности и инсценированию великих событий, ему не хватало того единственного, что могло его возвысить: личного авторитета, харизмы.

Другое различие касается человеческой установки. Гене рал де Голль всегда появлялся в качестве военного начальни ка и пророка. В нем видели представителя вождей толп и столпов нации. Он старался быть тем и другим. Валери Жис кар д'Эстен непринужденно чувствует себя в позиции госу дарственного деятеля и наставника. Именно в этом качестве, очевидно, он хочет блистать, и, поддерживаемый временем, он блещет. О военачальнике говорят, что он является вождем людей. Из этого следует, что он увлекает их к битве, к славе, к смерти и умеет найти зажигательное слово в критический момент. О наставнике же говорят, что он просвещает своих учеников и зажигает в них не только знания как таковые, но, по крайней мере, желание знать.

Черты этого персонажа характерны. Он не творит: он передает. Свободный от головокружения чувства открытия, от сомнения вопросов, он знает лишь удовлетворение от под ражания, спокойствие ответов. И у него есть ответ на все. Его отличает упорство. Верный одной школе, одному учебнику, одной системе мышления, сформировав свое мнение, он стоит на своем. Он не только отказывается видеть противоположное мнение, "другую сторону вещей", для него эта другая сторона вообще не существует. Пусть даже его собственное суждение привело его к противоположному выводу. Нет смысла возв ращаться назад или предаваться новому изысканию. Отсюда невозможность диалога. Он слышит только звук одного коло кола, своего, и не понимает вопросов, которые ему задают. Так как они предполагают иную систему, принципиальное сомнение, не существующие для него. Следовательно, он ве дет монолог, это и есть деятельность преподавателя. Нетер пимый к возражениям, он охотно позволяет себе уходить от темы, если не повторять утверждения, слово в слово воспрои зводящие то, что аудитория уже знает.

265

Век толп.

Сегодня педагогика предпочитает почву экономики. Весь язык, все мышление, - вся публичная речь развиваются на прокрустовом ложе этой науки - либеральной экономики. Так, в случае несогласия или конфликта с оппозицией, пред почитают больше не обращаться к широким историческим обобщениям, но анализируют природу происходящего, оппо ненту приписывают незнание реалий, неприкрытый идеализм и отсутствие чувства ответственности. Является ли это суж дение верным или ложным, о нем начинают говорить и мыс лить в духе Тарда:

" Сторонники правительства и оппозиционеры напомина ют своими качаниями столкновение на бирже между играющи ми на повышение и играющими на понижение. Сторонники пра вительства играют на повышение, а оппозиционеры играют на понижение в общественных дела.**"

Это сравнение тем более точно, что биржа играет роль барометра мнений и реагирует в указанном смысле. Француз ский психолог видел в этом закон. Это, конечно, закон, уста новленный с точки зрения меньшинства, которое руководит и принуждает, а не большинства, которое подчиняется и сопро тивляется .

Президент Республики в своих речах и публичных появ лениях обнаруживает некий педагогический стиль. Отсюда этот аргументированный язык, пронизанный повсюду цело мудренным чувством, этот отвлеченный лексикон, свойствен ный высокопоставленным чиновникам. Отсюда эти речи, изо билующие цифрами, процентами и подробностями. Посредством всего этого набора он предполагает прежде всего обучать, а затем убеждать. Это может дать положительный результат в мирное время, в кругах однородного политичес кого класса - мятежники выставляются за дверь. Однако было бы достаточно прихода другого лидера, который сумел бы преобразовать публики в толпы, для того чтобы пошат нуть заботливо выстроенное здание и увлечь Францию снова к демократии масс.

Эти различия среди прочих указывают направление, в котором развивается Пятая Республика. Вне всякого сомне ния, эта эволюция меньше затрагивает основы общества, а в настоящий момент экономику, чем природу политических форм объединения, деятельности и власти. Я лишь хотел вы делить психологические аспекты, которые постоянно забыва ют принимать в расчет в конкретных разборахRR. Не удиви тельно, что забывают, поскольку мешают их рассматривать и оправдывают этот предрассудок историческими и экономиче-266

Мнение и толпа

сними аргументами, что подтверждается успехом книжного рынка. Прогрессивным считается даже то, что способствует этой регрессии знания и фальсификации текущей политичес кой практики.

Одно безусловно: в течение десятка лет политические па ртии меняются. Согласно формуле Тарда, партии-толпы ста новятся партиями-публиками. На это нам указывают три признака. Прежде всего конкуренция, в которую они вступа ют, чтобы иметь доступ к средствам коммуникации и ими ов ладеть. Измерение своего влияния на телезрителей, слушате лей и читателей - таким образом, граждан! - является общим для них занятием. Этим объясняется мода на анкети рования. Измеряют пульс общественного мнения, переписы вают процент прослушивания радиопередач, учитывают на мерения голосующих, определяют отношения по тому или иному вопросу, об абортах или инфляции, работниках-иммигрантах или евреях. При этом не забывают о доле попу лярности политических деятелей с ее колебаниями. Каждую неделю газеты публикуют эти результаты, замещая общест венные дебаты, высказываясь за нас. Короче говоря, зондажи мнения путем опроса различных публик заменяют торжест венные и волнующие плебисциты, в которых подвергнуться риску может только один лидер, наделенный властью. В этих опросах можно было бы видеть простое статистическое упра жнение, в этих таблицах мнений - чистую информацию о состоянии людских умов. Автор "Французской демократии" напоминает нам о настоящей цели:

"Импульс и санкция содержатся во мнении. Именно оно ре шает, где кончается свобода и где начинается беспорядок*'*."

Затем практика изучения политического рынка - зна менитый американский маркетинг, - которая распростра няется, предвиденная и рекомендованная Тардом, и опреде ляет презентацию и выбор кандидатов. Собрав суждения, предпочтения статистической выборки людей, составляется обоснованный перечень их мнений. Они должны занять свое место в заявлениях каждой партии. Набрасывается портрет идеального избранника, на который каждый претендент дол жен быть похожим для того, чтобы вызвать доверие. Для этой цели претендент подвергается не только интеллектуаль ным манипуляциям, но также и физическому вмешательст ву-меняют зубы Миттерану, заменяют очки Ширака или Добре, не говоря уже о тех, о которых пишут в газетах.

Век толп

Кроме того, проведение агитационных кампаний перед выборами, мы это знаем в отношении социалистов и голлис-тов, определяется специалистами по рекламе и доверяется агентствам после количественного анализа рынка. Родилась целая индустрия образа, с учетом повторения выборов, чтобы позволить партиям и кандидатам обращаться к наиболее раз личным и меняющимся публикам. Зная, что гражданин, те лезритель или читатель прореагирует вначале как зритель, а затем - как избиратель, кандидаты отбираются с учетом перспективы их публичных выступлений. .Так, посмотрим список кандидатов ФДС?*. Речь идет, как пишет "Фигаро" 22 апреля 1979 г., о "научно установленной иерархии". Сопер ничество кандидатов, борьба течений, расхождение мнений, информирует нас та же статья, были выявлены без труда, "так как ФДС решил опереться на методы маркетинга, чтобы провести арбитраж, когда колебания или амбиции отравят атмосферу на переговорах. Первые двадцать пять из списка были протестированы в общественном мнении, и результаты этих зондажей повлияли на иерархию списка". Влияние кажется эвфемизмом для нажима. Мы знаем, что эта стратегия оказалась платной.

Наконец, по образцу средств коммуникации авторитет поляризуется в государстве, в партиях и в большинстве уч реждений. Повсюду организованная масса смешивается со своим руководителем. Можно было бы сказать, что всякая масса стала личной собственностью своего лидера. Устанавли вается привычка говорить "партия господина Марше" вместо "коммунистическая партия", "партия господина Ширака" вместо "народная республиканская партия". Система выбо ров, особенно президентских, представляет доказательства то го, что теперь достаточно только одного человека, чтобы заи нтересовать, убедить пятьдесят миллионов телезрителей или слушателей и воздействовать на Францию, тогда как раньше нужно было несколько сотен или даже тысяч.

Действительно, на политической шахматной доске есть место только для пяти или шести фигур, чтобы изображать правила прямой демократии, - другие являются пешками, быстро удаляемыми. Наблюдатели описывают эту эволюцию в терминах, которые обновляют благодаря современному и гораздо более абстрактному языку те же понятия психологии толп, в частности, Тарда, непогрешимого прорицателя:

''' Французский демократический союз - Прим, пер.

Мнение и толпа

"Первенство кандидата или лидера над политической группой, к которой он принадлежит, эта тенденция к персона-лизации власти, отмечаемая во всех ветвях исполнительной власти, объясняется тем фактом, что политическая коммуни кация все чаще основываетпся на системе обмена образами и си мволическими значениями. Распространение образов превраща ет избирательное поле в настоящий мир знаков, где хитрые подмастерья сокровенного смысла заместили картезианских ре-зонсло* "

Эти подмастерья, не столь уж хитрые, сознательно при меняют стратегии, которые создают им доказательства. Их не просят участвовать в противостоянии идей, мужчин и жен щин, как и в столкновении представлений со всем тем, что содержит церемониал, ритуал. И этим, по большей части, мы обязаны медна. Они рисуют великие мечты, обращают массы, тем не менее не заставляя их действовать. Они требуют толь ко одного человека, имеющего дарования руководителя и пу блициста, умение убеждать их, то есть обольщать.

Эти три характерные черты нашей политической систе мы не являются абсолютно вечными. Они не имеют никакого отношения ни к парламентской демократии, ни к демократии масс. В длительной перспективе все может измениться. Но в ближайшее время, несмотря на резкую критику, на анафему слева или справа, они соответствуют непрерывной эволюции.

Переход от демократии масс к демократии публик мог бы быть изображен гораздо более детальноR*. От одной к дру гой прослеживается непрерывность и трансформация полити ческой психологии. Они представляют много аналогий с тео риями Ле Бона и Тарда. Это делает их более конкретными. они кажутся извлеченными из почвы, где родились эти тео рии, и согласующимися с реальностью, которую эти теории предполагали и отчасти предвосхитили.

Итак, закроем скобки этих примеров и подготовимся к следующему этапу. Описанием толп, своей блестящей харак теристикой "души Люсе''*, Ле Бон создал новую психологию. Анализом подражания и коммуникации Тард распространил ее на всю совокупность общества. Итак, машина действует. Здание для нее построено, детали механизма собраны, первый материал, на котором будут работать, отобран. Как Голому - человеку, согласно легенде, созданному из глины пражским раввином, этой машине не хватает дыхания жизни, собствен ной побудительной силы. Итак, остается привести ее в дейст вие, объяснить "как" и "почему" этой психологии. Это мы найдем в творчестве Фрейда.

269

Век толп.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Самый верный последователь Ас Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Глава 1

Незаконное творчество доктора Фрейда

Существуют два вида гениев: университетские гении и гении универсальные. Первые, как Дюркгейм, Макс Бобер или Де Брогли, принадлежат исключительно миру знаний. Вторые, как Маркс, Дарвин или Эйнштейн, по своим идеям и личностным качествам составляют часть мира в наиболее широком смысле. Это масштабные личности, которые однаж ды включаются в галерею героев культуры: Моисеев, Аристо телей, Леонардо да Винчи, легендарных исторических лично стей. Фрейд из их числа. Именно поэтому вокруг него образовалась школа последователей, секта правоверных, группа исследователей, которые представляют собой жрецов, падающих ниц в благоговении перед образом создателя их доктрины.

Все они поставили перед собой задачу пропагандировать его идеи, сохраняя их в чистом виде, подобно вере, путем усердного комментирования текстов Учителя. Комментарий увековечивает традицию и поддерживает легенду. Он объеди няет служителей культа, преклоняющихся перед спасителем человечества, после того, как они надлежащим образом про шли испытание. Истина становится, таким образом, верой, а затем изменяется в соответствии с ритуалом. Эта ритуаль ность тем строже, чем сильнее почитание великого человека, поскольку никто не может отказаться от свободы мысли, от речься от желания быть, как он, героем культуры, не лишая при этом всех других этой свободы. Одним словом, его после дователи утверждают, что такой великий человек не может

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

больше появиться. После Фрейда другого Фрейда больше не будет, как после Маркса не будет другого Маркса и не будет Христа после Христа, а только последователи и верные уче ники.

Это необычайное преклонение перед человеком не меша ет тому, чтобы в его творчестве некоторые тексты стояли осо бняком. Противники и сторонники Фрейда в равной степени осуждают их. Эти тексты касаются происхождения религии, социальных институтов, политической власти и вообще пси хологии масс. "Тотем и табу", "Психология масс и анализ "Я" "Будущее одной иллюзии", "Болезнь в цивилизации", наконец, "Моисей и монотеизм" - вот их названия. Вместе с эссе, озаглавленным "Я" и "Оно", которое развивает новый взгляд на личность, они составляют единое целое. Оно счита лось и продолжает считаться компрометирующим:

"Нет такой области, где Фрейд Солее бы рисковал своей на учной репутацией, - пишет Марта Робер, - чем область ре лигиозной психологии, в которой интеллектуальное любопыт ство, равно как и направление его исследования, многократно заставляли его рисковать. "Тотем и табу", "Будущее одной иллюзии", "Моисей и моютеизм" - вот три момента этой кояпрометирующей авантюры, которая расценивалась как неп риемлемая даже теми, кого она касалась, привела к утрате им ряда сторонников и остается сегодня щекотливым пунктом для определенной части психоаналитиков-фрейдистов*."

Тем более щекотливым, если добавить к списку Марты Ребер другие произведения, которые я только что назвал. Хо рошо видно, что речь идет не о вагонах, которые отцепленные от локомотива потерялись в стороне от дороги, а обо всем по езде, крепко сцепленном, который пошел в неожиданном на правлении. Вне восприятия этого единства, без понимания связей этой "религиозной психологии" с психологией толп (скоро вы в этом убедитесь), все смешивается и становится тревожным. Фрейда больше нет во Фрейде. И, чтобы спря тать свое замешательство, прибегают лишь к поискам объяс нений во сне наяву.

Сначала утверждается, что как произведения пожилого человека они лишены научной значимости. Подобно тому, как когда-то юношеские тексты Маркса были вычеркнуты из его творчества из-за их философического характера, так и поздние произведения Фрейда замалчивались под предлогом их мифологических реликтов. Первые были подвергнуты ост ракизму, так как полагалось, что Маркс высказал их, не дос тигнув возраста, когда можно заниматься серьезной наукой.

Век толп

Вторые остаются скрытыми (как надолго?) под алалогичным предлогом, что Фрейд, достигнув определенного возраста, не мог больше заниматься серьезной наукой. Как если бы поли тическая экономия и психология походили на физику и если бы можно было точно знать, где начинается и где кончается в их случае наука' Или как если бы можно было установить строгие границы плодовитости исследователя, подобные пло довитости женщины.

Затем можно услышать, что, если Фрейд написал такие труды, нужно искать причины этого в тех трудностях, кото рые встают перед психоанализом в лечении неврозов. Основа тель психоанализа предпринял попытку спасти его посредст вом серии текстов ненаучного характера, посвященных вопросам действительности и предназначенных широкой пуб лике. Эти труды позволили подтвердить преемственность и успех психоанализа за пределами круга его приверженцев. Но их содержание не касается ни психоанализа, ни психоа налитиков.

Наконец, - и в этом можно увидеть скорее обвинение, чем объяснение, - каждый из них составляет необоснован ную попытку расширительного толкования и случайного применения психоанализа в области, которая не входит в его компетенцию. Эта попытка состоит в стремлении свести со циальные проблемы к проблемам индивидуальным, политику к психологии. Короче говоря, речь идет об интеллектуальном империализме, о попытке вторгнуться в область других наук, в особенности марксизма. В то время как собственной и при знанной областью психоанализа является психология, а зна чит, человек и невроз. И другой у него быть не могло.

Доходят даже до этических моментов, переворачивают все с ног на голову, потому что закрывают глаза на историче ский и научный контекст, в котором эти труды родились. А также потому, что считается невозможным, немыслимым, что, начиная с какого-то момента, психоанализ отвернулся от психологии индивида и обратился к психологии толп. Как только психологией социального начинают пренебрегать, все посвященные ей труды Фрейда начинают причислять к пота енному миру, к мифотворчеству старого человека, к темной стороне его натуры: подобно тому, чем были алхимия для Ньютона и астрология для Кеплера, хотя эта аналогия была бы неточной. И чем меньше говорят об этом мире, тем лучше.

У меня нет ни малейшего намерения обсуждать или оп ровергать эти объяснения. Они кажутся мне скорее предназ наченными для того, чтобы избавиться от затруднительной реальности, чем ее прояснить. Невозможно упрекать их в

272

Садки верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

узости мысли: она соответствует их нравам. Однако их можно упрекнуть в неведении, и поспешности, с которой они разры вают связь, сложившуюся в определенный момент между психоанализом и психологией толп в творчестве Фрейда и его последователей. Я знаю, эти пуристы испытывают отвраще ние к родству, объединяющему героя мысли с поденщиками в истории идей: Ле Боном, Тардом, Макдауголом. Понятно, что по низменным интеллектуально-аристократическим соо бражениям, по политической окраске они предпочитают бо лее благородное родство с Ницше, Кантом и так далее. Фрейд их не читал. Но он читал этих поденщиков. Он с ними спо рил и парафразировал их. Те, кто их осуждает, не зная, зас тавляет меня думать о том синьоре XVIII века, который че тырнадцать раз дрался на дуэли, потому что настаивал на том, что Ле Тас был более великим поэтом, чем Ариосто. А на своем смертном одре он признался, что никогда не прочи тал и строчки ни того, ни другого.

Итак, я могу не останавливаться на множестве исследо ваний, которые сочатся подобными объяснениями. Я их упо минаю для того, чтобы не упускать из виду, и чтобы не пока залось, что я их игнорирую. По отношению к науке также полезен совет, что лучше обращаться к Богу, чем к его свя тым. Или к его толкователям.

Посмотрим правде в глаза. Именно своим трудом, опуб ликованным в 1921 г., точное название которого по-французски "Психология масс и анализ Я", Фрейд делает свой первый рейд, если угодно, официальный, в область со циальной психологии. В рамках анализа индивидуального "Я", в его следствиях он обнаруживает проявления социаль ного. Не только в виде другого человека, просто другого или Другого в нейтральном или абстрактном смысле, который ему придают ныне, чтобы скрыть под видом другого конкрет ную идентичность. Но в виде масс, неорганизованных или ор ганизованных, и вождей. Социальное - тем более беспокоя щее и завораживающее одновременно, что оно воплощается массами - непосредственно связано с тем, что индивид выте сняет - в полной мере проясняет то, что так трудно дости жимо: бессознательное.

Бессознательное, воплощенное в толпе, ужасает Фрейда так же, как оно ужасает нас. Оно пробуждает у него те же страхи, которые оно уже пробудило, как мы помним, у Ле Век толп

"Этот страх перед толпами, - пишет Марта Ребер, - не слишком погрешив терминами, можно квалифицировать как фобию, он ему, кажется, был присущ всегда, и всегда он его лю бопытно объясняет с помощью аналогии, которая гораздо позд нее даст ему тему социологических эссе: народ находится на одном уровне с нижними слоями психического, между ним и че ловеческим бессознательным существуют отношения согласия, почти пособничества, которые подвергают опасности самые высокие ценности сознания и достижения индивидуальности*."

Каковы бы ни были причины фобии, испытываемой Фрейдом, упомянутый очерк, несомненно, представляет но вую научную позицию. С точки зрения психологии толп она четко вырисовывается. Ле Бон довольствовался тем, что опи сал их, Тард проанализировал их, показав, что они собой представляют. Фрейд в своей работе пытается их объяснить, сказать, почему они таковы, каковы есть. Такой подход яв ляется основополагающим в науке. С этой точки зрения, пре емственность настолько поражает, что автор, которого трудно упрекнуть в легковесности, мог написать сжато и захватыва юще:

"Многие мыслители рассматривали теорию Ле Бона как безоговорочную научную правду. Как показал Рейнволд, рассуж дения Фрейда, полностью противоречащие Ле Бону, обнаружи вают поразительное сходство с рассуждениями Тарда. То, что Тард называл подражанием, Фрейд назвал идентификацией, и во многих отношениях, похоже, идеи Фрейда это и есть идеи Тарда. выраженные в психоаналитических иаятиях*."

Это верно и в целом, и в деталях. Каждый из трех мыс лителей внес свой особый вклад в описание одного и того же класса явлений. Каждый способствовал разумному установ лению системы понятий и исследованию оснований, знание которых очерчивает контуры науки. Это исторический факт. Можно придавать ему большее или меньшее значение. Одна ко трудно его отрицать*.

До сих пор я не представил вам ничего того, что не было бы вам уже известно. Но у меня меньше намерений вас учить или удивлять, чем напомнить о некоторых очевидных вещах. По ходу дела вы, конечно, спросили себя: так почему Фрейд все же заинтересовался психологией толп? Не отстоит ли она за тысячу миль от его занятий врача, лечащего неврозы? Од нако, по размышлении, это представляется совершенно естес твенным по многим причинам. Все в возрастающей степени

274

Садки верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

вело к тому, чтобы усилился его интерес к происходящему за пределами стен его кабинета. Как если бы, начиная с какого-то момента, вопрос, обращенный к пациенту, звучал не "как вы себя чувствуете ?", а "как чувствует себя мир ?".

Этот момент можно датировать концом первой мировой войны, и здесь первая причина его интереса к психологии толп. Конечно, во все времена происходили войны. Вместе с тем войны, следуя друг за другом, друг на друга не похожи. Страны, охваченные войной, подвергаются разрушениям не в равной мере. Война 1914-1918 гг. началась после долгого мирного периода. Достаточно долгого, чтобы подцерживать у большинства людей надежду, или иллюзию, что наука, про мышленность и дух универсальности заставили отодвинуть страсти предыдущих веков. Они считали, что разрушитель ные противостояния и борьба между соседними нациями - принадлежность прошлого. Социалисты, как мы это видели, рассчитывали иметь возможность мобилизовать рабочих про тив войны. Философы и ученые думали, что прогресс знания и человеческого разума, разоблачая абсурдность войны, уст ранили ее. Сюда можно добавить всех тех, для кого войны не являются ни справедливыми, ни несправедливыми, а только ужасными. Они говорят, как Мопассан:

"А самое поразительное в том, что народ не поднимается против таких правительств. Какая же тогда разница между монархиями и республиками? Самое ошеломляющее заклюшет-ся в том, что все общество не возмущается уже одному только слову "война" '."

Ни оптимизм, ни пацифизм, ни возмущение не помеша ли вспыхнуть войне. С победой союзных стран она принесла падение двух империй. Германии и Австро-Венгрии. Так же, как цепь национальных и социальных революций. Одна уда лась: революция в России. Все другие захлебнулись в крови. Фрейд со своей стороны, ощутил глубокое разочарование от всего этого. Его мир дал трещину. Война и революции, похо же, показали ему с ослепительной ясностью непобедимую си лу масс, охваченных ненавистью.

Ецва замолкли пушки и восстановился мир, и это вторая причина, вспыхнули другие движения угнетенных масс. Они не приблизили народ к правительству, ожидамое демократи ческое общество уступило место тоталитарным движениям. Миллионы людей оказались захваченными речами демагогов, их идеологиями. Те же, кто надеялся на триумф разума и здравого смысла, были жестоко уничтожены. Сила разруши ла право. Свободные люди приняли рабство, господство, на-Дек толп

вязанное насилиемR. И среди всех этих брожений чуткие уши, навостренные, как у зайца, и по тем же причинам, на востренные уши евреев услышали сначала антисемитский ро пот, затем топот сапог марширующих нацистов. Из подвала одной из самых цивилизованных стран мира, я имею в виду Германию со всем ее интеллектуальным богатством, перепол ненным научными, художественными и литературными ге ниями, всплыли остатки варварства. Их мощные удары подо рвали основания хрупкой демократии. И последние надежды, которые могли бы быть возложены на либеральную полити ку, на разумное видение истории, оказались разрушенными этим диким разгулом. Шум и неистовство этих орд пробуди ли у Фрейда и ему подобных страхи, унаследованные от пре дков. Даже будучи плохими советчиками, эти страхи являют ся дурным предзнаменованием. Они оживляют воспоминания о возбужденных толпах, собиравшихся от погрома к погрому.

Фрейд был евреем. Нацисты - антисемитами. Он впитал страх с молоком матери. Как только он заглядывал в архивы своей памяти, он обнаруживал там одну из генеральных ре петиций этой бойни. Память лишала его малейшей иллюзии относительно того, что касается надежды на исчезновение на цистской партии*. Как все интеллектуалы его закалки и его времени, он был пронизан немецкой культурой. Полностью доверяя силе разума и науки, он хотел ассимилироваться, по грузиться в окружающую культуру. Неуклонный подъем ан тисемитизма означал категорическое отторжение его во имя расы. Это ему доказывает, что он никогда не переставал быть евреем.

Это направление к Свану Фрейда ничего не объясняет с уверенностью. Кроме того, я не имею намерения этим удовле твориться. Легче всего было бы остановиться на этом. Однако не заметить данный момент, обойти его молчанием под видом универсальности было бы хуже. Ни в один момент своей жи зни Фрейд не отрицал своей принадлежности к особой исто рии и народу. Он не собирается, как Маркс, решать еврейс кий вопрос. Он не считает себя облеченным полномочиями выполнять особую миссию, как Эйнштейн, который однажды смог полушутливо-полусерьезно написать, что он стал "святым евреем". Фрейд признавал за этой принадлежностью факт своей биографии. Это судьба. С этим нужно согласиться без мистицизма. Если бы кто-нибудь попытался разорвать тысячу невидимых связей, он стал бы еще более зависимым.

В предисловии к изданию на иврите работы "Тотем и табу" Фрейд пишет:

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

"Если бы у наго спросили, что есть в тебе иудейского, когда ты покинул все, что имел общего (религию, национальное чувс тво. - СМ.) с соотечественниками, он бы ответил: еще многое, вероятно, самое главное".

Конечно, он сделал это не с легким сердцем, не по доброй воле. А кто бы так сделал? Но, принужденный к этому, носивший смерть в душе, что очевидно, он отдался этому со всей энергией, которую ему оставила болезнь. Он признается в этом в письме 1930 г. к Цвейгу:

"Я слишком мало знаю о воле людей к власти, потому что я в целом жил, как теоретик. Я также не перестаю удивляться буйству последних лет, которые меня вовлекли так далеко в современность".

А я сам, не был ли я поражен этой книгой? Не спраши вал ли я себя, почему Фрейд посвятил эти последние годы психологии толп, если наша сегодняшняя история, не повто ряя этой, не создавала бы своей собственной?

Третья причина сугубо научного порядка. Как известно, великий поворот в карьере Фрейда был отмечен открытием гипноза во время его пребывания во Франции. Гипноз обна руживает себя как единственный метод, эффективный в то время для лечения неврозов, в особенности истерии. Очаро ванный Шарко, впечатленный результатами, полученными Бернгеймом и Льебо, Фрейд становится их приверженцем и поборником. На самом деле медицинские круги в Германии были враждебно настроены по отношению к гипнозу. Они рассматривали его как чистой воды шарлатанство. Он же применяет гипнотическое внушение и отдает должное его изобретателям. Затем он делает свое собственное открытие: "леченые слобод". Расположившись на диване, пациент рас сказывает все, что ему приходит в голову. Этот метод свобод ных ассоциаций дает начало психоанализу как оригинальной методе терапии психических расстройств. Однако в борьбе, которую Фрейд ведет за то, чтобы внедрить свою теорию и свой метод, он отказывается от гипноза. Он хочет повсеместно заменить его приемом и понятиями, которые он сам открыл.

Однако он замечает, что в науке немалое место занимает очень популярная в то время психология толп, где объясни тельным фактором продолжает быть внушение". Ее понятия постоянно в ходу. Более, чем кто-либо иной, он знает, что психоанализ никогда не сводил счеты ни с гипнозом, ни с обольщением. ( Сегодня, как и тогда, достаточно посмотреть на обстановку психоаналитического приема, чтобы убедиться

277

Век толп.

в этом: кабинет аналитика, ритуальность его речей, церемониальность его поведения и отношения с пациентом. )

Вот и внушение, вернувшееся после двадцати-или три дцатилетнего забвения. Фрейд не может не отдавать себе в этом отчет. Он свидетельствует о ходе своих размышлений, напоминая, что точка зрения, которая сформировалась у него в 1889 г., остается в силе и в 1921 г.:

"Таким образом, можно допустить (в этой психологии), что внушение или, точнее, внушаемость является первичным и ни к чему не сводимым явлением, основополагающим фактором психической жизни человека. Таково мнение Бернгейма, которо го я сам видел в 1889 г., это необыкновенно впечатляло... И, сно ва касаясь сегодня, после туидчатилетнего перерыва, загадки внушения, я нахожу, что здесь ничего не изменилось, за исклю чением лишь того, что свидетельствует о влиянии, которое оказывал сам психоанализ*."

Итак, сражение возобновилось на новой территории. Это скорее способ обновиться, чем противостоять старым привыч ным демонам и иметь возможность еще раз столкнуться с ними. Способ показать в целом, что психоанализ является основанием и для психологии толп**.

Наконец, четвертая причина - личного порядка. Здесь мы располагаем свидетельством самого Фрейда. Бесспорно, он состарился. Но Бог знает, каким образом его старость дала не одному из ученых клеветников повод для дискредитации его трудов, появившихся после 1920 г. Одни приписывают его суждения о толпе общеизвестному консерватизму пожилых людей, а его пессимизм - страданиям, причиняемым раком. Все те, кто толкуют о пессимизме Фрейда, должны были бы, скорее, видеть в нем результат его объективности. О нем мо жно было бы сказать то, что Жак Ривьер говорил о Марселе Прусте: "Пруст подходит к жизни без малейшего метафи зического интереса, без малейшей конструктивной склонно сти, без малейшей попытки утешать". Им бы стоило также вспомнить, что только суеверный обыватель убежден, что стоит закрыть глаза на реальность мира, как сразу все нала дится. Политика страуса не могла быть свойственна Фрейду, не могла не идти вразрез с его настоящей точкой зрения. И его слова оказались трагически пророческими**.

Другие критики ссылаются на спад его интеллектуаль ных способностей. Ни первым, ни вторым неведом тот особый род свободы перед лицом социальных пут, спокойное безраз личие к суждениям ныне живущих, которое дает образован ным умам приближение смерти.

278

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

В любом возрасте устанавливается своего рода равнове сие между интеллектуальными возможностями и нравствен ной силой противостоять нажиму и приманкам общества. С кокетством стариков, знающих, что они не уступают более молодым, Фрейд жалуется на затвердение своих научных ар терий. А возраст ему приносит освобождение. Он многократ но повторяет, надеясь быть понятым, что начало его меди цинской карьеры, его клинические работы были ему навязаны извне. Он чувствовал себя порабощенным, связан ным цепями, которые сдерживали его страсти, душили инс тинктивные порывы его молодости.

Его прошлый мир рухнул. Сам он выполнил свою задачу и с успехом завершил свой труд. Ничто не мешало его возв рату (все оковы сняты) к интересам и идеалам его молодос ти'**. Он в свое время предполагал стать адвокатом, устре миться в политику или же посвятить себя общественным и культурным вопросам**.

Для благого дела никогда не бывает поздно. В послесло вии, которое он добавляет в 1935 г. к своей "Автобиографии", Фрейд отмечает, что в течение последних лет в его трудах можно наблюдать "существенное отличие" Он его объясня ет следующим образом:

"Нити, запутавшиеся по ходу дела, начали распутывать ся, интересы, приобретенные мной в недавний период моей жиз ни, отступили, тогда как изначальные, самые старые увлече ния вновь становятся первостепенными... После поворота всей моей жизни к естественным наукам, медицине и психотерапии мой интерес переместился на проблемы культуры, которые за вораживали меня давным-давно, когда я был юношей, в меру со старившимся, чтобы думать**. "

Другими словами, проблемы, которые были в ведении психологии толп, модной в это время.

Каждая из этих причин - разочарование от войны, по дъем тоталитарных и антисемитских партий, устойчивость модели гипноза и воскрешение личных интересов - объясня ет, почему он обратился к этой науке. С другой стороны, к этому склоняло его буржуазное происхождение, факт слиш ком очевидный, чтобы на нем останавливаться. Нельзя было бы ссылаться исключительно на него в момент, когда ночь стала опускаться на народы, снова увязающие в войне.

Если эти утверждения верны, то я не злоупотребляю именем Фрейда, связывая его, в своих интересах, с наукой,

279

Век толп.

которая знала головокружительный успех и не менее внезап ный упадок. Несмотря на все эти недомолвки, которые вы могли заметить, я хотел бы убедить вас принять следующую гипотезу: интерес Фрейда к психологии толп представляет со бой радикальный поворот, настоящую революцию в его изыс каниях, а значит, и в психоанализе. Взвесив все "за" и "против", я пришел к следующему выводу: этот поворот по зади, и мы оказались перед двумя различными теориями, а не перед расширением той же самой теории, как это предста вляется обычно.

Мне кажется, достаточно сравнить эту гипотезу с обеими теориями Эйнштейна. Одна, частная относительность, несмо тря на ее внешнюю революционность, на самом деле решает проблемы известные и венчает собой классическую науку. Другая, общая относительность, претендует на объяснение законов Вселенной, объединяя электричество и гравитацию. Она все еще остается взлетом мысли, который ничто не пред вещало и мало что подкрепляет. *цинственное ее следствие (но какое!) - обновление науки, утратившей блеск, - кос мологии и открытие для нее пространства звездного мира.

Точно так же перед упомянутым расхождением сущест вовала частная психоаналитическая теория человека и семьи, невроза и снов, которая завершает развитие психиатрии и классической психологии. Со своей первой встречи с гипно зом она открывает три ключевых понятия: либидо, чтобы объяснить мир, заключенный в человеке, бессознательное, чтобы изучать его психическую жизнь и, наконец, Эдипов комплекс, чтобы определить сферу конфликта, порожденного соперничеством мальчика с отцом и ответить на вопрос: как можно быть человеческим ребенком? А метод свободной ассо циации становится символом новой дисциплины.

После состоялась вторая встреча с гипнотическим вну шением, на этот раз в психологии масс. Из этой встречи ро дилась общая психоаналитическая теория и возникает один достойный интереса вопрос: как можно быть отцом? А следо вательно, как создать группу, управлять нацией? Каковы ис токи культуры, даже человеческого рода? Она без предупре ждения переключает внимание с мира индивида на мир масс. Этот переход открывает неизвестные и ужасные проявления человеческой психики.

И вот Фрейд освобождается от семейственности еще до всех торопливых философов. Он уже рисует профиль анти-Эдипа в масштабе цивилизации. То, что этот профиль был бы профилем пророка, не царя, назовем его Моисеем, составляет

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

уже другую проблему, обширную и сложную. Любая домаш няя драма, действующими лицами которой являются папа, мама и дитя, с этого времени имеет лишь значение образа, аналогии. И только политическая и культурная трагедия имеет значение образца: трагедия смерти вождя и беспощад ной борьбы без настоящего примирения между ним и массой.

С того дня, когда Фрейд предлагает гипотезу убийства домашнего тирана, совершенного его сыновьями, все, что предшествовало, отодвигается и принимает другое направле ние. Он сам это понимает, когда пишет в "Ferenezi" своему любимому ученику: "Я не желал ничего, кроме маленькой связи, и вот меня заставляют в моем возрасте жениться на другой женщине". И какая женщина' Она заставляет его об ратиться к религиям и к коллективным иллюзиям, приме нить к ним небесспорные понятия - идентификация, сверх-"Я". Понятия, которые ему подсказывает время, а время не внушает ему никакого доверия, и нет никакого желания его беречь. Он принимается за все, что попало, а попадается ско рее плохое, чем хорошее: это только сомнительная револю ция, неудавшиеся свободы, китайские тени войны. Он не ви дит никакого просвета в многочисленных науках об обществе, которые, как и политические деятели, культивируют веймар ские теории, обессилевшие идеи. Не утверждают ли они, что спасение поднимается из бездонного существа человечества, в то время как люди опускаются до варварства, чтобы в нем погибнуть?

Эти теории "как если бы" надолго удерживают его в "Будущем без иллюзий", в "Болезни цивилизации", в "Моисее и монотеизме". Чувствуется, что каждый раз, в каждой кни ге что-то кончается, что-то другое рождается. Только "Я" понимает, что за грубость и разочарование обитают вокруг. Здесь проявляется упрямое желание охватить тайны челове ческой природы (несмотря на неприятные истины, которые нужно ожидать, открывая ее 1). Гений Фрейда, терзаясь, пре дается беспощадному подсчету наших психических невзгод. Мы ускользаем от Харибды неврозов только для того, чтобы впасть в Сциллу религий. Конечно, он сомневается, идти ли вперед. По его собственному признанию: "Мы находимся на территории психологии толп, где не чувствуем себя в своей тарелке'*."

В своей тарелке или нет, пространство духовной жизни становится пространством религиозной жизни, верований, которые ее ограничивают. Само время эйнштейнизируется. Это больше не абсолютное и линейное время первой теории,

281

Дек толп.

разделенное на фазы (от О до 5 лет, от 5 до 12 лет и т.д.), но время относительное и цлклическое, время эволюции людей, которые то подчиняются своему повелителю и отцу, то вос стают против него и так далее.

Не откладывая, сразу скажем, что, когда переходят от частной психоаналитической теории к теории общей, мир из меняется полностью. Создается впечатление, что мы оставили астрономию, науку об отдельных планетарных системах, ра ди космологии, науки о жизни и смерти звездных масс и га лактик, которые мы видим звездной ночью. Нет ничего более интересного, чем проследить эту историческую параллель. Но история не единственный предмет этой книги.

Глава I I

От классической психологии масс к революционной психологии масс

Все, в целом, способствует тому, чтобы с презрением от нестись к психологии масс и предать ее забвению. А вместе с ней и работы Фрейда. Мы их уже даже не понимаем. Они кажутся нам простыми и однообразными. И этому есть оче видная причина. В отличие от своих учеников и последовате лей, Фрейд пишет для публики, для мужчин и женщин, ко торые не только не принимают его, но и откровенно враждебно настроены. Отсюда порой элементарный характер его разборов, обилие простых и повседневных примеров, го рячее желание убедить, которое ощущается на протяжении всех его рассуждений. Их новизна, их интерес от этого тем не менее не уменьшаются.

Эти качества утрачиваются. Ныне они кажутся бесполе зными, потому что его ученики обращаются к посвященным. Они лишь стремятся укрепить уверенность публики, уже за ведомо убежденной. Блеск языка, вычурность мысли, экзоти чность выбранных для исследования ситуаций призваны обольстить уже убежденных. Намеки, эзотерические форму лировки, обычные недомолвки перегружают труды психоана литиков, написанные исключительно для использования их психоаналитиками же и философами, которые небрежно чи тают их. Мне самому нужно будет вернуться к элементар ному, к трудоемкой аналитической работе на повседневном

282

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

языке. Сохранить простоту понятий и определенным обра зом подчеркнуть то, что обычно топится в художествен ной туманности. Поскольку психология толп Фрейда, как и психология толп его предшественников, все еще остается неизвестной. Причина такого сокрытия - главным образом недоверие. И только путь обращения к элементарному и близкому поможет нам ее понять. Это, однако, не мешает критически посмотреть на нее и увидеть то новое, что книга поможет нам обнаружить.

Для начала не будем отгораживаться от существенного факта: Фрейд разделяет с Ле Боном и Тардом убеждение, что все зависит от психических факторов и объясняется ими. Ядинственная наука, строго говоря, касается самой сути дей ствительности: психология. Когда он размышляет над вели кими проблемами общества, над мировыми религиями и об щественными движениями, он размышляет как раз над различными типами толп. А что же во всем этом социология? Не что иное, как прикладная психология.

"Поскольку социология, изучая по-своему тоже поведение людей в обществе, может быть лишь прикладной психологией. Строго говоря, существует две науки: чистая и прикладная психология и наука о природе**."

Вот что ясно. Психология - это не та наука, которая делит пирог истины с другими науками, а старается заполу чить самый большой кусок. Она охватывает всю человечес кую реальность, включая историю и культуру, и ничто ей не чуждо. Отсюда вытекает, что вопреки широко распространен ному мнению различные работы Фрейда нельзя считать вкла дом в ту или иную науку: "Тотем и Табу" в антропологию, "Будущее одной иллюзии" в религиеведение, "Моисей и мо нотеизм" в историю, "Психология масс и анализ Я" в социо логию и так далее. Конечно, он изучает материалы, собран ные в этих различных областях. Он обсуждает существующие интерпретации. Но именно для того, чтобы притянуть их к психологии и, в частности, к психологии толп, гранью кото рой каждая из этих областей является** "Вместе с Ницше, - делает вывод один американский историк, - Фрейд объя вил, что господствующая наука будущего - это не история, а психология. История становится психологией масс" Что касается исторических феноменов религии,

"единственная действительно удовлетворительная анало гия, - считал Фрейд, - находится в области психопатологии, в генезисе человеческого невроза, то есть в дисциплине, относя-Дек толп

щейся к индивидуальной психологии, в то время как религиоз ные феномены, естественно, считаются принадлежащими пси хологии масс**"

Все работы, которые я только что упомянул, историчес ки, а прежде всего логически принадлежат к этой психоло гии. Таинственные и великолепные, они повествуют о рожде нии творения, истории романа духа, который неоднократно начинается и, как "Finnergan's Wake", не получает заверше ния, которое в любом случае и не может быть получено. Но здесь, однако, как в последнем аккорде, как в заключитель ном фейерверке, можно услышать все основные темы психо логии толп: растворение индивида в массе, власть вождей, истоки верований и религии, их сохранение в "бессознательном" народа, загадка подчинения людей и ис кусство ими управлять. Для нас, всех, кто интересуется этой психологией, их совокупность равноценна завершенному тра ктату. Именно с этой позиции нужно их рассматривать. Даже если речь идет о произведениях, созданных на закате жизни.

Задачей психологии масс является объяснение всех по литических, исторических, культурных явлений прошлого и настоящего. Это было известно. Но впервые ее призвание оказывается так ясно определенным. До тех пор пока она ос тавалась в своей изначальной среде, ее единственными инте ресами были интересы политические. Либеральная и консер вативная, она преследовала цель защиты общественного порядка. Не потому, что он был наилучшим, а потому, что он был наиболее сносным. Несмотря на свою резкую критику притеснений, несмотря на свои разоблачения условий жизни большинства людей, самых униженных и ограбленных, Фрейд остается связанным с этой традицией. По-видимому, он доверил Цвейгу, своему почитателю той поры, суть своей мысли:

"Несмотря на всю мою неудовлетворенность существую щими экономическими системами, у меня нет надежды, что путь, избранный Советами, приведет к какому-то улучшению. По правде говоря, всякая надежда подобного рода, которую я питал, исчезла в течение этих десяти лет советского режима. Я остаюсь либералом старой школы".

Правда о его позиции, определявшейся исторической си туацией, невольно вырывается у него. Наблюдая эту ситуа цию, он видит, что люди на земле живут на самом деле в преисподней. Вполне естественно, что на этом этапе его

284

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

мысль сосредоточивается на теориях и методах, нацеленных на то, чтобы заставить людей осознать этот ад. И на помощь им в их высвобождении. Не пробудить прежние иллюзии, всегда им сопутствовавшие и их как бы примирявшие с зем ными невзгодами, а раскрыть их. Пробудить людей от этого состояния сна наяву, привести их к пониманию, заставить их осознать собственные силы и возможности. Тогда они смогут переделать действительность так, чтобы иллюзии им больше не понадобились.

Именно в целях разоблачения иллюзий Фрейд делает из "Будущего одной иллюзии" безжалостное обвинение, в луч ших атеистических традициях направленное против религии и мнимого разрешения тягот человеческого существования, предлагаемого ею. Он обнаруживает аналогии между религи ей и неврозом навязчивых состояний. Этот последний своими ритуалами и повторениями иссушает жизнь людей и отрыва ет их от реальной действительности. Вспомним, что для него, как для Ле Бона и Тарда, религия - это первейшая структу ра из всех коллективных верований. В этом следует видеть разоблачение любых форм мировоззрения, каким бы ни было их конкретное содержание.

Отчасти вскрыть реальное существо связи, объединяю щей вождя с толпой -это то, чему, по всей видимости, пос вящены многие тексты, начиная с "Психологии масс и ана лиза Я". В целом явление неблагоприятное, вождь оказывается силой одновременно многоплановой и полностью открытой, которая вырисовывается за гипнотизером, его про тотипом. Гипноз - это насильственное соблазнение, соверша емое против воли человека. Регрессия толпы - расплата за это. По Фрейду, великие соблазнители - это не Дон Жуан или Казанова и их соперники. Несколько сотен соблазненных женщин, вот невидаль! Ничтожная добыча. Нет, истинные соблазнители, поднимающие целые толпы в порыве влюблен ности, чтобы швыряться ими в своих интересах, как другие деньгами, - это вожди: Наполеон, Сталин, Мао. Огромные массы собираются вместе, чтобы им рукоплескать, теряют рассудок, слушая их, стремятся быть на них похожими, уби вают или дают себя убить ради них. Живые, они являются предметами обожания; мертвые, они продолжают вызывать страсти, оказывать губительное воздействие на эмоции и па мять каждого*R. Фрейд прав. Если это не украденная лю бовь, тогда что же?

От всех текстов этого периода веет беспощадным фрон дерством. Обработка идей и реалий производится здесь без

Век толп

всякой снисходительности. Из апологетической психология толп вдруг становится критической и заостренной. Фрейд яв ляется, быть может, "старым либералом", как все ее первоп роходцы. Он таков именно в силу наиболее последовательного желания свергнуть всех идолов, которые засоряют дух века. Он переносит идеи психологии толп в иную социальную сфе ру, критикует общество, захваченное революцией.

Первое поколение, поколение Ле Бона и Тарда, настаи вало на консервативном элементе масс как щите против рево люции. Новое поколение, близкое Фрейду, озабочено этим, потому что оно, напротив, видит в нем тормоз революции. Каковы причины этого, спрашивает данное поколение, поче му массы не могут быть втянуты в революцию, когда эконо мические и социальные условия благоприятствуют ей ? Пре пятствие находится в сфере психологии - вот вывод, на котором все сошлись.

С целью проанализировать это препятствие, здесь и там, а вначале с Федерном и Фроммом, зарождается революцион ная, или левая, психология масс*. Название книги Поля Федерна, ученика Фрейда, появившейся в 1919 г., уже явля ется программным: "Вклад в психологию революции: общест во без отца". Автор считает, что авторитарная и патриар хальная структура, которая встречается даже в социалистических партиях, держится на рельсах буржуазного общества. Если эта структура, увековеченная в нас через се мью, не разрушится, можно сомневаться в успехе истинной революции.

Этот труд является пламенным выступлением в защиту рабочих советов, "советов" вообще, которые создают новую братскую и сестринскую этику**. Все предыдущие массовые организации формировались сверху вниз, начиная с руково дителя. Пирамидальная организация обеспечивала идеальную модель отношений отца и сына. Новая организация, совет, вырастает из масс. Она происходит из низов и из низов полу чает импульс и незримую психическую структуру: отноше ния между братьями. Но Федерн - пессимист, он считает, что семья составляет самое большое препятствие для устой чивой победы рабочих советов.

Итак, еще до того, как появляются работы Фрейда по психологии толп, она уже проникает в его круг. Она вносит в него некоторые абсолютно новые темы, которые в дальней шем будут непрестанно развиваться. Часть учеников Фрейда, из самых изобретательных, обратились к психологии толп, озабоченные тем, как наилучшим образом подготовиться к

286

Садни верный последователь Ле Бона, и Тарда: Зигмунд Фрейд

кризисам политики и культуры. Их труды и деятельность доказывают, что психоанализ имеет отношение к феноменам толп и не сможет остаться замкнутым лишь в клинических рамках.

Далеко от Европы, в Америке, а также в Англии, мыс лители могут и не интересоваться этими явлениями. Но в Ге рмании, в Австрии, на пороге социалистического режима и нацистской угрозы, эта дистанция сокращается** Не только революция провалилась, но и грядет антиреволюция. Повсю ду в старой Европе массы выражают свое одобрение, в то вре мя как вожди их закабаляют. Вильгельм Рейх если не пер вый, то по крайней мере с усердием, достойным первого, прикладывает все силы для осуществления целей психоана лиза в рамках левой политики. Он ставит важнейшие вопро сы, те, что психология толп ставила уже по поводу других лидеров:

"Как оказалось возможным, что какой-то Гитлер, какой-то Джугашвили (Сталин. - СМ.) могут царить над восьмьюс тами миллионами человек? Как это стало возможным? Еще е 1927 г. я перенас этот вопрос в социологический план. Я долго говорил об этом с Фрейдом**."

И вот какая чехарда получается. Рейх (как Фромм, Крох или Адорно 1) бросается в психологию толп, чтобы понять Ги тлера и нацистское движение. Он, конечно, не знает, что Ги тлер ассимилировал эту психологию, чтобы создать свое дви жение, стать Гитлером. Один интересуется ей, чтобы объяснить социальную реальность, другой - чтобы приме нить ее к той же самой реальности. Очень скоро Рейху стано вится очевидным, что союз психоанализа с экономической и политической теорией Маркса дал бы ответ, так как они до полняют друг друга:

"Психология масс, - пишет он, - видит проблемы именно там, где непосредственное социоэкономическое объяснение ока зывается недейственным. Психология масс, противопоставля ется ли она социальной экономии? Никоим образом. Так как мышление и иррациональное поведение масс кажутся рассогла-сованными с социально-экономической ситуацией рассматрива емой эпохи, не вытекают ли они сами из более ранней экономи ческой ситуации**"

Порвав с теорией своего учителя, он показывает, что се мья, сама являющаяся продуктом экономических условий, через процесс воспитания детей создает структурный тип ха рактера. Она создает тип, который сам поддерживает полити ческий и экономический порядок общества в целом. Резуль-287

Век толп.

тат: подавление сексуальности, дисциплина тела, конформность по отношению к силам порядка. К концу детства каж дый из нас готов склониться и ждет, чтобы вождь им коман довал.

Признаем, что в некотором смысле то, что утверждает Рейх, так или иначе присутствует у Ле Бона и Тарда. А еще больше у Фрейда. Из этих составных элементов Рейх выделя ет некий набор, энергично утверждая, что триумф нацизма в Германии не может объясняться только харизмой Гитлера или махинациями немецких капиталистов, а является также результатом психического склада немецких масс, которые способствуют тому, что эта смесь становится взрывоопасной.

Как бы ни было, возникает другой аспект, согласно ко торому нужно понимать и объяснять деспотические и автори тарные явления нашей эпохи. И его утверждение, "что фа шизм должен рассматриваться как проблема, релевантная психологии масс, а не личности Гитлера или политике на ционал-социалистической партии"**, осталось запечатлен ным в сознании нескольких поколений вплоть до наших дней. Здесь еще отражается красный отблеск пламени кост ров аутодафе и мрачных церемоний, на которых автор при сутствовал. Действительно, большинство ближайших учени ков Фрейда рассматривали сексуальное подавление как один из главных механизмов политического господства. Они виде ли в семье фабрику авторитарной идеологии и консерватив ный тип характера*R.

Их идеи прокладывают путь Герберту Маркузе. Он вновь обращается к ним и обновляет эти темы. В противо положность Рейху он идет от марксизма к психоанализу, а именно, проходя через знаменитую франкфуртскую шко лу. Она поставила себе задачу соединить концепцию клас сового общества с концепцией массового общества. Она стремится критиковать классовое общество с точки зрения реалий анонимных и одиночных масс и критиковать мас совое общество, разоблачая его эксплуатацию, его классо вую суть так, как их представляет марксизм. Отсюда бес конечные вариации, но также и широкий горизонт. В любом случае, что касается "Психологии масс и анализа Я" Фрейда, она является произведением, "наиболее часто цитируемым франкфуртской школой"**, и обеспечивает основу, на которой создаются тексты членов этой школы. Они все вместе выражают одну и ту же идею: психология масс - это один из важнейших моментов нашей эпохи.

288

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Это критическое и революционное крыло выдвигает на пер вый план возможности освобождения и сопротивления масс вла сти. Они способны победить лиДое сексуальное и экономическое подавление, всякую власть, которая их не признавала. Они мо гут снести преграду, которая блокирует восстание против общес твенного порядка. Вождь - это не ответ на их психологическую нищету, особенно когда он называется Гитлером или Сталиным. Он сам является этой нищетой.

Следуя этой линии, психология толп меняет направле ние и утверждает себя слева. Утвердив в правах массовое об щество, она становится его критиком и цензором. И если бы это было только так. Но благодаря объединенному влиянию этих изобретательных бестий, каковыми были ученики Фрей да, из которых Рейх оставался наиболее значительным, и вдохновленных им утонченных умов, среди которых Адорно и Маркузе кажутся наиболее сведущими, их воздействию на недавнее общественное движение в Европе и Соединенных Штатах психология толп сделала историю. Таким образом, она показала, что может послужить не только вождям, но и массам. Работы Фрейда лежат в основе этих перемен.

"Л конце, - пишет один из мастеровых этих изменений, - ато была современная глубинная, психология, которая завершилось очисткой открытий психологии масс Ле Бона от их сом нительной политической позиции**"

Без желания Фрейда и даже против его воли. По большому счету, большинство наук о человеке - скажем, экономика, история, социология или антропология - претерпело аналогичные изменения. Рожденные как науки социального порядка, они свернули в сторону революции. Эти виражи прошли в каждой науке с сохранением стержня классических понятий*R. И когда хотят полностью очистить эти понятия в психологии толп, нужно вернуться к Фрейду. Это наш последний и самый длительный этап.

Глава III Три вопроса психологии масс

Имена Ле Бона и Фрейда часто ассоциировались, и по праву. Что бы ни говорили, эти два ученых - две различные планеты, но они являются частями одной и тон же солнечной системы. Сам Фрейд признал это с самого начала. Чтобы

Дек толп

описать толпы, он берет палитру и цвета "книги господина Гюстава Ле Бона "Психология толп", по праву ставшей знаменитой"**'. Вам уже знакомы основные черты этой кар тины. В толпе индивиды утрачивают свое собственное мне ние, свои интеллектуальные способности. Господство над соб ственными чувствами и инстинктами ускользает от них. Они начинают думать и действовать неожиданным для них самих и для всех тех, кто их знает, образом. Основными признака ми их превращения в человеческую массу, я это напоминаю, являются: исчезновение сознательной личности, ориентация их мыслей и чувств в одинаковом направлении посредством внушения и заражения, тенденция к реализации внушенных идей.

Эти феномены делают единодушными наблюдателей. Тем не менее они ставят перед нами три вопроса. Что такое мас са? Как ей удается влиять на индивида в этом смысле? В чем состоит психическое превращение, которому он подвергается? Психология имеет своим объектом состояние духа и инстинк ты человека. Исходя из его мотивов, она анализирует его дей ствия: она интересуется его отношениями с другими. Этим обычно ее задача исчерпывается. Здесь начинается в нашем случае новая задача, еще не решенная, так как ей необходи мо сейчас выяснить, какое представление имеют индивиды о себе самих в качестве индивидов-массы, что они чувствуют и думают, как они действуют - поскольку их психология пол ностью отличается от психологии индивида.

"В этом состоит теоретическая задача психологии толп - дать ответы на все три вопроса"**. Они касаются различия между отдельно взятым человеком и человеком, связанным с другими людьми. И психология толп, делая это, начинает с третьего вопроса: как человек изменяется? Ход размышлений очевиден. Нужно исходить из симптомов, из результатов, а затем подходить к их причинам. В заключение можно сказать, что все они выражают регрессию людей.

В недрах толпы подавление бессознательных тенденций уменьшается. Моральные запреты исчезают, господствуют инстинкт и эмоциональность. Человек-масса действует как автомат, лишенный собственной воли. Он опускается на нес колько ступеней по лестнице цивилизации. Масса импульси вна, изменчива, легко возбудима. Будучи слишком доверчи вой, она отличается недостатком критического ума. Ее поведение определяется почти исключительно бессознатель ным. Она думает образами, порождаемыми один из другого ассоциациями. Она не знает ни сомнений, ни колебаний, ис-290

Садни верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

тинное и ложное не составляют для нее проблемы. Отсюда ее нетерпимое поведение, а также ее слепое доверие власти.

Консервативные по существу, массы имеют глубокое от вращение к новому, к прогрессу, безграничное уважение к традиции. Кроме того, они

"никогда не знали жажды истины. Они требуют иллюзий, от которых не могут отказаться. Они всегда отдают предпо чтение ирреальному, а нереальности; нереальное действует на них с той же силой, что и реальное. Они обнаруживают явную тенденцию не отличать одно от другого**."

Каждую фразу Фрейда нужно было бы комментиро вать и перечитывать, чтобы нарисовать полную картину социальной жизни. Прочитать фразу - значит потянуть за нить и раскрутить весь клубок. Отрывать их друг от друга - значит снижать их очевидность. Но не нужно вести аналогии Фрейда слишком далеко. С одной стороны, он нам говорит без обиняков, что (употребяя традиционный словарь) массы примитивны, инфантильны, ненормальны. С другой стороны, мы без большого труда понимаем, что примитивные люди, о которых он говорит, находятся не где-то там, далеко от нас. Это не индейцы, не африкан цы, они находятся прямо здесь, люди, которые презирают творения цивилизации и законы разума. Примитивные люди, которых он изучает, которых он знает,- это мы сами.

Все эти аналогии, ясное дело, предназначены для того, чтобы показать нам, что массы свидетельствуют об эмоцио нальном и интеллектуальном, иногда даже моральном паде нии людей. По ту сторону сознания, когда барьеры уничто жены, существует темный мир, который сформировался в давние времена. Он оставил следы на нашем теле и в нашей памяти. Ему достаточно небольшого сдвига, чтобы взять ре ванш. Он переворачивает вверх дном представление о психи ческой и социальной норме.

В большинстве случаев это потрясение происходит на пике праздника, мятежа, религиозной процессии, войны, па триотической церемонии. Во всех этих случаях, по крайней мере теоретически, возникает впечатление, что улицы навод няет бессознательное. А массы служат ему телом. С ними оно кричит, гневно размахивает руками, отбрасывает запреты, оскорбляет вышестоящих, сеет повсюду беспорядок и недо вольство. Оно предается всякого рода крайним действиям, не виданным жестокостям. Реальность уничтожается, массы живут в диком сне.

Дек толп

"Как во сне или под гипнозом, испытание реальностью в по ведении толп не оказывает сопротивления силе желаний, отя гощенных аффективностъю**"

Трудно поверить, что Фрейд не знает, что он делает, ког да пересказывает Ле Бона. Трудно поверить, что он не осоз нает связи, существующей между его теорией и суждениями о массах. Их сопоставление имеет лишь ограниченную зна чимость. Но Фрейд подчеркивает одно скрытое родство между двумя их дисциплинами, внешне чужими друг другу. И это родство заключается в их общем открытии бессознательного. Разве Ле Бон не писал:

"Интеллектуальную жизнь можно сравнить с маленькими островками, вершинами невидимых огромных подводных гор. Ог ромные горы представляют собой бессознательное**."

И Фрейд признает, что именно это является причиной их встречи:

"Мы использовали в качестве отправной точки сочинение господина Ле Бона, потому что, судя по акценту, сделанному народи бессознательного в психической жизни, психология это го автора значительно сближается с нашей**."

Но в соответствии с датами ему стоило бы сказать, что это его психология сближается с психологией французского психолога.

Отметив это сходство, он спешит добавить, что утверж дения Ле Бона не вполне оригинальны. Многие государствен ные деятели, поэты и мыслители утверждали то же самое до него. Мы уже знаем это. Но ведь тем более неоригинально упрекать кого-то в том, что не у него первого возникла та или иная идея. Этот, скорее банальный, способ дискредита ции использовался против всех исследователей, включая Фрейда. Когда их клеветники устают, называя их скандалис тами, когда им надоедает повторять, что они наводят тень на солнце здравого смысла, их осмеивают, мол, нет ничего ново го под этим солнцем. Все, что они говорят, было давно извес тно.

В действительности Фрейд расходится с Ле Боном в том же самом пункте, где он разошелся с Юнгам. Этот спорный пункт - коллективное бессознательное. Действительно, Фрейд отмечает, что бессознательное у французского психо лога представляет собой по большей части унаследованный от предков субстрат нации или расы - мы отметим это в соот-292

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

ветствующем месте. Источник его силы в наследии, аккуму лированном длинной чередой поколений, каждое из которых нечто к нему добавило. Это коллективная память вида и культуры. Но бессознательное, такое, каким его понимает психоанализ, содержит преимущественно остатки вытесне ния, подавления. "Я" прячет там инстинкты и аспекты инди видуального. Отсюда существенное различие между этими двумя классами реальности, обозначенными одним и тем же словом. И Фрейд старается исключить понятие бессознатель ного масс, а также покончить со смешением их психической жизни и жизни индивида.

Еще одно разногласие касается следующего. По Ле Бону, индивид не обладает той совокупностью особенностей толп, с которыми мы уже познакомились. Он их приобретает, лишь смешиваясь с другими индивидами в массе. Однако Фрейд считает, что это не так - мы это только что видели. Такие черты существуют в каждом, но подавленные. Но, как только мы оказываемся в толпе, происходит общее уменьшение нап ряжения. Индивид регрессирует к массе.

"Новые характерные черты, которые он (индивид) тогда обнаруживает, являются не более чем проявлениями этого бес-сознатального, где накоплены зародыши всего того, что есть плохого в человеческой душе, того, что голос совести молчит или что чувство ответственности исчезает в этих обстоя тельствах,- именно здесь обнаруживается то, что нам совсем не трудно понять**."

Когда индивиды объединяются между собой, результат не является, как это предполагал Ле Бон, распадом их инди видуального сознания. Они возвращаются на более примити вную стадию их психической жизни, и каждый раз "этот зародыш всего того, что есть плохого в человеческой душе," незаметно берет верх, и ничто не может ему противостоять. Именно этим объясняются интеллектуальная регрессия и аф фективная преувеличенность, которые мы пространно описы вали.

Наконец, последнее расхождение, скорее, имеет отноше ние к предвзятости. Ле Бон во многих отношениях считается психологом толп, который более всего настаивал на роли во ждя и описал его с излишними подробностями. Целые главы его трудов посвящены ему. Без него толпа не может действо вать. Трагическая ошибка, в которой французский психолог обвиняет современные общества, заключается в нехватке во ждей. Они лишают толпы этого необходимого для их благо получия элемента. В этом пункте Фрейд также следует за Ле

Век толп

Боном, но с некоторыми недомолвками. Несмотря ни на что, анализ кажется ему неполным. Объяснения, касающиеся во ждей толп, являются, на его взгляд, недостаточно ясными. Они почти не способствуют пониманию законов этого явле ния. Именно поэтому

"трудно не признать, что то, что господин Ле Бон говорит о роли вождей и о природе авторитета, совергиенно не согласу ется с его блестящим живописанием души толп?*"

Неточно назвать живописание толп буквально более бле стящим, чем живописание вождей. Процесс, который Фрейд инициировал против Ле Бона, в сравнении с посредственной болтовней и оскорблениями, которыми его обычно осыпают в наши дни, может считаться данью уважения. Однако это не делает его более справедливым. Фрейд со всей очевидностью заявляет, каким будет основной стержень новой теории. В этом смысле такой процесс оправдан. В психологии толп, ко торую разрабатывает Фрейд, толпы достаточно быстро исчез нут из поля исследования. Вместо них на горизонте возник нет вождь. Он займет господствующую и центральную позицию, пока она не станет исключительной. Это вполне по нятно: изучив семью и сделав из отца ее стержень, психоана лиз должен был сказать о власти и о вожде больше, чем обо всем остальном.

Если Фрейд и критикует концепцию Ле Бона, то лишь с определенной целью: четко ограничить рамки собствен ного учения. Поэтому было бы неинтересно останавливать ся на этом дольше и подробно перечислять его возраже ния. Кроме одного, позволяющего нам понять, каковы же эти рамки. Как и другие до него, Фрейд обращается к Ле Бону и спрашивает его: "Являются ли толпы менее ин теллектуальными, чем индивид, и такими уж бесплод ными, как вы полагаете?". Возможно, это так в том, что касается великих интеллектуальных творений, открытий искусства и науки. Здесь, полагает Фрейд, решающий вклад является единственно результатом работы одиночек. Но тем не менее и толпы сыграли созидательную роль - доказательством тому наш язык, наши ремесла, фольклор и т.д. Кроме того, неопровержимо, что коллективные про изведения предшествуют во времени произведениям инди видуальным. Народная поэзия, устная традиция являются предшественницами и образцом обработанной, письменной поэзии. Народные религии также появились раньше рели-294

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

щи, проповедуемых духовным человеком: Христом, Маго метом, Моисеем, Буддой и т.д. Между тем, что утверждает Ле Бон, и тем, что наблюдается в действительности, имеет ся очевидное противоречие. Как его разрешить? Итак, яв ляются ли толпы бесплодными или созидательными?

Чтобы преодолеть эту трудность, достаточно признать, что утверждения Ле Бона применяются в его психологии лишь к некоторым из толп. Между тем существуют и другие созидательные толпы, которые имеют очевидные интеллекту альные способности и психология которых отличается. Та ким образом, Фрейд учитывает разграничение, которое нам уже известно, между естественными толпами и толпами ис кусственными. Предоставим ему слово:

"Очевидно, в общем определении "толп." смешаны разные образования, между которыми важно установить различия. Данные Сигеле, Ле Бона и других относятся к преходящим то лпам, быстро образующимся благодаря скоплению некоторого количества людей, приведенных в движение общим интересом, но отличающихся один от другого во всех остальных отноше ниях. Несомнанно, что эти автары в своих описаниях находи лись под впечатлением революционных толп, особенно времен Великой французской революции. Что же касается противопо ложных утверждений, они являются результатом наблюдений над устойчивыми толпами, или постоянными объединениями, в которых люди проводят всю свою жизнь и которые воплощают ся в социальных учреждениях. Толпы первой категории по от ношению к толпам второй - это то же самое, что короткие, но высокие волны на широкой поверхности моря?*"

Пересмотрев описание масс, данное Ле Боном, Фрейд принимается за их классификацию, данную Тардом. Как и последний, он приходит к выводу, что нужно разделять неор ганизованные массы, с одной стороны, от организованных, с другой, изучение последних вызывает значительно больший интерес. Посредством ряда независимых суждений он присое диняется к французскому ученому в том, что касается функ ции иерархии, традиции и дисциплины,, т.е. организации. "Речь идет о создании у толпы способностей, которые были характерны именно для индивида и которые он потерял вследствие его поглощения толпой''T. Это, конечно же, ин теллектуальные способности.

Вот эта трудность и разрешена. Можно сказать, что стихийные, естественные толпы всегда оказываются бесп лодными. Наоборот, искусственные, дисциплинированные толпы - село, партия и т.д. - проявляют себя плодотвор-Зек толп

ними творцами культуры. Там, где одни регрессируют, другие прогрессируют. Фрейд предлагает изучать в пер вую очередь психологию искусственных толп. Они явля ются устойчивыми, длительно существующими. Обычно ими управляет видимый лидер. Черты, по которым они со впадают с семьей, позволяют установить аналогию между психоанализом и психологией толп, перейти от одного к другой. Такова истинная причина выбора Фрейда. Она не имеет ничего общего с мнимыми лакунами у Ле Бона.

Среди различных искусственных толп две наиболее близки к семье - это церковь и армия. Они ее принимают за идеал, имитируют до навязчивости и претендуют на то, чтобы реализовать в огромном масштабе то, чем семья яв ляется в малом: мир под покровительством отца и его сы новей. Совсем как в семье, они подчиняют ее членов вне шнему принуждению. Те обязаны быть ее частью, хотят они этого или нет:

"Они несвободны войти или выйти из нее по своему жела нию, а попытки бегства строго наказываются или подчиняют ся некоторым четко определенным условиям. (Эти попытки, помимо прочих, обозначаются как дезертирство, отступничес тво.) Нас интересует именно то, что эти высокоорганизован ные толпы, определенным образом защищенные от всякой воз можности распада, раскрывают перед нами некоторые особенности, которые в других толпах остаются в скрытом со-стоянии*"."

Благодаря сделанному им выбору Фрейд в конечном сче те создает область психологии толп, равнообъемную области общества и культуры. Но мы не очень удивляемся этому. Скорее, нас удивило бы обратное. О реальном мире, таком, как его видит Фрейд, можно было бы сказать то, что говорил Борхес о воображаемом мире Тлена:

"Не будет преувеличением утверждать, что классическая культура Тлена содержит одну-единственную дисциплину: психологию, другие подчиняются ей. Я же сказал, что люди этой планеты принимают мир как серию психических процес сов, которые развиваются не в пространстве, а последователь но во времени**"

Намек на Фрейда прозрачен. И даже если это не намек, описание не становится от этого менее точным и достовер ным. Мы сейчас и обратимся к тому, что Фрейд так упорно отстаивает.

Самый верный последователь Ле Бока и Тарда: Зигмунд Фрейд

Глава IV Толпы и либидо

Замечания предыдущей главы носят предваряющий ха рактер. Они означают, что большинство изменений, красочно описанных различными наблюдателями, сводятся к одному и тому же: упадку психической жизни в толпе. Я напоминаю некоторые его проявления. Сознательная личность каждого стирается, верх берет эмоциональность. Толпа имеет тенден цию переходить к действию, в действиях выражать идею, ов ладевшую умами. Идеи и чувства всех ориентированы в од ном направлении: толпа обладает психическим единством.

Примем это. Теперь речь идет о том, чтобы это объяс нить. Каковы причины, побуждающие людей претерпевать глубокие изменения, когда они окружены другими людьми или составляют часть группы? Почему мы делаем своими, не желая и не зная этого, мнения и чувства наших друзей, сосе дей, вождей, сограждан? Почему, будучи людьми, разными и несхожими, собравшись вместе, мы стремимся стать людьми-массой, единообразными и похожими?

До сих пор психология толп объясняла эти различные проявления регрессии внушением:

"Как только массы образовались, - пишет русский психо лог Бехтерев, - как только общий психический импульс их всех объединил, тогда внушение и взаимное внушение стано вятся решающим фактором для всех последующих событий**."

Но является ли внушение объясняющим понятием? Представляет ли оно собой явление первичное, ни к чему не сводимое, причину психических реакций любого человека? Мы с уверенностью можем сказать, что оно является опреде ляющим фактором гипноза. Почему? Просто потому, что большинство людей более или менее внушаемы. Отсюда со всей очевидностью вытекает их естественная склонность к тому, чтобы позволять на себя влиять, выполнять данный им приказ и переходить от состояния бодрствования в состояние сна. Факты остаются фактами, о них говорят клинические наблюдения, лабораторные опыты или статистика. И эти фа кты позволяют нам утверждать одно: внушаемость - это свойство всех социальных существ, так же как тенденция па дать вниз - это свойство тел, имеющих вес, или воспроиз водство - это свойство живых существ.

297

Век толп-Установить, что какое-то качество имеет общий харак тер - значит сделать важное открытие. Однако это означает лишь описать его, а не объяснить. Открыть, что все тела имеют тенденцию опускаться, а не подниматься или ориенти роваться влево или вправо - значит определить природу тел как имеющих вес. Это не объясняет, ни почему они падают, ни согласно какому закону. Нужно еще понять силу гравита ции и сформулировать закон Ньютона. Приступая к разре шению загадки внушения, Фрейд верно замечает, что к этому моменту внушение уже было описано и показан его всеобщий характер.

"Но мы все еще не располагаем объяснением относительно природы внушения, то есть условий, при которых можно под вергнуться воздействию без всякой логической причины**."

Я процитировал этот отрывок, чтобы напомнить, что с того времени, когда внушение было точно описано и доказана его эффективность, до той поры, когда Фрейд заинтересовал ся психологией масс, его применяли понемногу повсюду, не понимая механизма. Короче говоря, не было продвижения ни на йоту. А в научной сфере повторять одни и те же вещи - значит отступать. В этом случае внушение остается просто словом, скрытым свойством, как бы снотворным действием наркотика. Этого можно избежать. И для того, чтобы объяс нить то, что связывает людей, составляющих толпу, а также те психические изменения, которым они подвергаются, Фрейд без лишних оговорок предлагает понятие "либидо".

В более конкретном варианте это понятие лучше извест но в качестве ядра сексуальной любви. Оно охватывает и син тезирует все разновидности любви - любовь к самому себе, к детям, своим близким, своим идеям и так далее. Это слово, как и сам предмет, внушает страх. Особенно когда речь идет об определении природы связей, объединяющих людей в тол пе, и цемента этих социальных отношений. Тард, как извест но, тоже предчувствовал это. Он признавал, что в основе лю бой ассоциации лежит любовь, сексуальная или нет, симпатия одного человека к другому. Но Фрейд подходит к этому систематически. Он делает из либидо объяснительный принцип коллективной психологии.

Он не намерен отступать перед противодействием, кото рое он ожидает встретить. Тем более он не принимает сомни тельного компромисса, заменяющего те откровенные слова, которые обозначают это явление, на слова "с душком" или, наоборот, изящные. В этом и состоит установка других уче-Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

них, избегающих подлинного термина и ему советующих по ступать также:

"Я и сад мог бы с самого нашла делать та же самое, - по ясняет он, - благодаря чему избежал бы немалого числа возра жений. Но я не сделал этого, так как не люблю малодушно от ступать: сначала поступаются словами, а кончают тем, что поступаются делами... и, наконец, тому, кто умеет ждать, не надо идти на уступка*."

Приходится думать, что большинство не умеет ждать, когда видишь, с какой стремительностью слово "либидо" ис парилось из языка сегодняшнего психоанализа, потерявшись и растворившись в облаке парафраз, от латинских до матема тических.

Продолжим мысль Фрейда: именно под воздействием импульса любви образуются связи между людьми. В любых отношениях, с виду нейтральных, абстрактных и безличных, как те, что связывают солдата и офицера, верующего и свя щенника, студента и преподавателя, одного работника с дру гим, кроются сильные и, разумеется, очень смутные эмоции, действующие без нашего ведома. Они наиболее могуществен ны там, где мы меньше всего это осознаем. Либидо образует суть души толп. Это сила, поддерживающая единство толпы и укрепляющая ее сплоченность, поскольку необходимо, что бы такая сила существовала.

Именно либидо действует и в отношениях между гипно тизером и гипнотизируемым как причина внушения. Врачи и психологи предпочитают ее игнорировать, стыдливо прикры вать вуалью науки.

"То, что могло бы соответствовать любовным отношени ям, скрыто у них за ширмой внушения.**."

Мы и в самом деле присутствуем здесь при очень стран ном повороте. На протяжении целого века, начиная с Месме-ра, вначале враги животного магнетизма и затем гипноза уверяли, что в действительности существуют лишь ловкие трюки, фокусы, шарлатанство. И что под прикрытием тера пии пытаются скрыть сексуальные отношения между врача ми и пациентами или пациентками. Что это злоупотребление влюбленной доверчивостью женщин. Тогда как сами приемы гипноза ничуть не эффективны. Магнитизеры и гипнотизеры яростно опровергали эти обвинения. Они, напротив, подчер кивали безличный, объективный и несексуальный характер своих методов.

Вот что, с одной стороны, говорит Фрейд: противники животного магнетизма и гипноза правы. Внушение не играет

299

Век толп.

никакой роли, любовные отношения - это все. Пусть же спадут маски и прикрытия. Прекратим подвергать цензуре действительность, чтобы узнать ее немного лучше, чем преж де. А с другой стороны, сам Фрейд возражает своим против никам, заявляя: вместо того, чтобы подвергать цензуре либи до или просить меня сделать это, признайте лучше, что это вещь необходимая, фундаментальная и имеющая научное значение. И только благодаря ему врач или психолог могут действовать. В этом отношении, как и в любых других, оно позволяет устанавливать социальную связь.

Чтобы понять действие либидо, нужно переместиться в строгий научный контекст. Обычно допускается, что че ловек по сути своей - существо общественное. Ему припи сывают естественную склонность объединяться с другими людьми, чтобы удовлетворять свои нужды, работать и со зидать. Но психология толп так не считает. Согласно ей, люди, напротив, имеют антисоциальные наклонности, ко торые препятствуют объединению. Любая группа или лю бая толпа, чтобы установить длительную социальную связь, должна преодолеть эти наклонности. Существуют две антисоциальные тенденции.

Во-первых, нарциссизм, привязанность к себе, исклю чительная любовь к собственному телу и к собственному "Я". Он делает человека нечувствительным к желаниям других, нетерпимым ко всему, что не есть он сам. Как это можно ин терпретировать? Индивидуум хранит свое либидо для себя. Он отказывается делить его, переносить на другой объект. Самовосхищение и самоуважение не прекращают раздуваться и превращаются в тщеславие. В широком смысле этот культ тела и собственного "Я" становится исключительной любовью жителей к своему городу, членов футбольной команды к сво ему клубу, граждан к своей стране, французов к Франции, активистов к их партии и вождю и т.п. Действенная и восто рженная симпатия к своим соотечественникам, к своему классу или к приверженцам одной идеи может обернуться антипатией, не менее действенной и восторженной по отно шению к национальностям других стран, обитателям другого города, к тем, кто исповедует другую религию. Или к иност ранцам, неграм, евреям.

Соединение симпатий к тем, кто составляет часть одной массы, нашей, и антипатий к чужакам имеет определенные следствия: мы считаем себя лучшими, в чем-то превосходя-300

Садни верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

щими других. Почему так часто мы согласны обращаться, как с людьми, лишь с теми индивидами, которые принадле жат к нашей группе, этносу, языковому сообществу, нации? Того, кто к ним не принадлежит, мы считаем меньше, чем человеком. Названия, которые дают себе многочисленные ин дейские племена Америки, означают лишь люди, тело, народ (навайос, апачи, юты). А греки награждали всех неэллинов именем варвары.

Безмерная гордость, с одной стороны, местничество, ра сизм, враждебность к чужому, классовые предрассудки, с другой, суть отравленные плоды, которые дает дерево нар циссизма. Эти плоды, имеющие вкус неприязни и презрения, мешают нам завязывать социальные отношения. Если лю бишь что-то с исключительной силой, уже не можешь не от бросить все отличающееся:

"Это объясняет неприязнь галлов к германцам, арийцев к семитам, белых к цветным**."

Там, где любовь останавливается на себе, находит себе место ненависть к другому.

Немедленное удовлетворение желаний и инстинктов, особенно сексуальных, является вторым препятствием на пути создания общественных связей. В самом деле, эроти ческое влечение привлекает одних людей к другим и сое диняет их. Но, как только желание удовлетворено, они снова разделяются. А, разделившись, они меняют партне ра. Проблема вам ясна. Если менять объект, то есть муж чину или женщину, каждый раз, когда желание удовлет ворено, то никакая стабильная связь не была бы возможной. Толпа, получившаяся в результате этого, име ла бы лишь недолгое существование:

"Непосредственные сексуальные стремления, - отмечает Фрейд, - испытывают знаштельнае понижение уровня после каждого удовлетворения и требуют нового накопления сексу ального либидо, а объект, который ранее привлекал, может быть заменен другим**."

Колебания желания мешают стабильности, которой тре буют социальные установления и коллективная жизнь. Лишь поворот от этих тенденций, отказ от их удовлетворения могут уменьшить амплитуду колебаний. И, стало быть, побудить людей создать постоянную толпу, базирующуюся на органи зации и высшем идеале. Таково логическое заключение, ко торое можно вывести из этих наблюдений.

Век толп.

Нарциссизм и прямое удовлетворение влечений являют ся двумя главными помехами при рождении коллектива, дос тойного этого наименования. Попытаемся понять, как они могут быть преодолены, начиная с первого. Для этого вспом ним вкратце природу либидо. Гипотеза о его главенствующей роли заставляет думать о двойственности, которая обнаружи вается почти повсеместно. Очевидно, что, с одной стороны, мы обладаем нарциссическим либидо, направленным полнос тью на нас самих, привязанным к одному объекту - нашему телу и нашему "Я", как к нашей тени, не имея возможности от него избавиться. Оно возникает посреди либидо эротичес кого. Второе либидо находится в беспрестанных поисках дру гого человека, оно постоянно меняет объект, чтобы самоудов-летвориться. Любовь оплачивается любовью, говорит испанская поговорка. Таково и его правило. Оно развивается только благодаря последовательной смене объектов, то есть партнеров. Ему случается перейти границы конкретного и распространиться на всех женщин и всех мужчин, на киноз везду, фанатиками которой становятся, или на вождя, за ко торым следуют. Человек, объявляющий, что готов отдать свою жизнь за кого-то другого, пожертвовать собой ради сво его руководителя, декларирует и выполняет акт любви. Мно го признаков указывают на эту способность отдавать себя все время меняющимся объектам. Они составляют часть любов ного потока, первоначалом которого является сексуальное ядро.

Если просыпается желание соединяться, эротическое ли бидо побеждает либидо нарциссическое. Здесь, как и при многих других обстоятельствах, любовь позволяет преодолеть препятствие нарциссизма, подавить антисоциальные, эгоис тические тенденции индивидуумов: "При добавлении эротических элементав, - пишет Фрейд,

- агоистические наклонности, преобразуются в наклонности социальные. Незаяедлителъно устанавливается, что быть лю бимым - это преимущество, ради которого можно и нужно пожертвовать множеством других**."

Впрочем, для него любовь - это не то чувство, которое переживается просто и естественно. Любовь не может быть так легко разделяемой, как здравый смысл. Мы очень живо сопротивляемся чувствам другого человека. Мы или презира ем тех, кто свидетельствует нам свою привязанность, или презираем себя, считая недостойными их любви. Большинст-302

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

во человеческих, существ требует от подобных им того, чего они не умеют и не могут получить. Эта неспособность делает отношения между ними очень хрупкими. Однако другого ре шения не существует. Любовное стремление обязывает людей преодолевать самих себя. Она формирует первую частицу спо собности жить в обществе:

" В развитии человечества, как и в развитии одного индиви да, именно любовь раскрылась как основной, если не единствен ный, фактор цивилизации, определяя переход от эгоизма к аль труизму. И это верно как для сексуальной любви к женщине, с вытекающей отсюда необходимостью заботиться о том, кто дорог, так и для любви несексуальной, гомосексуальной и субли мированной на других людей, рождающейся в процессе общего труда. Также и в толпе мы наблюдаем ограничения нарциссиче-ского агоизма. которые не проявляются вне толпы, и это нас тойчивое указание на то, что сущность формирования массы заключается в либидозных связях нового типа между членами массы*."

Вот заявление, достаточно странное под пером Фрейда, поскольку известно, как мало он доверял спонтанному вели кодушию, "молоку человеческой нежности". Но не нужно обманываться словами: в конечном итоге любовь означает се ксуальность. Все изменения, которые происходят внутри че ловека и в отношениях между людьми, носят печать сексу альности. Они не связаны, как это полагали ранее, с таинственным и ни к чему не сводимым внушением, причина их - в состоянии влюбленности, которое отрывает нас от одинокого созерцания собственной персоны в зеркале, к кото рому нас склоняют наше тело и наше "Я". Это же состояние определяет и толпу:

"Когда человек, поглощенный толпой, отказывается от ли чного и особенного в себе и позволяет воздействовать на себя другим, создается впечатление, что он делает это потому, что испытывает необходимость в согласии с другими членами тол пы больше, чем в разногласии с ними: следовательно, он, воз можно, делает это "из любви к другим"*''."

Мораль истории проста: люди живут в обществе не по тому, что они сомнамбулы, а потому, что они влюблены. В обоих этих случаях, однако, они теряют голову. Мы хорошо видели результаты. Но до сих пор мы ошибались в причине.

Наблюдения, которыми мы располагаем, больше подхо дят для выявления роли либидо в искусственных толпах, в

303

Дек толп.

церкви и армии, например, чем в естественных. Существует, однако, некоторая сложность в составлении окончательного суждения о важности этой роли. Другие факторы материаль ного порядка, власть и интерес - вмешиваются сюда, и ими не следовало бы пренебрегать. Но прелесть исследования, психологического, в частности, состоит в том, что не сущест вует ничего окончательного. Речь идет лишь о воображаемой реконструкции на основе относительно небольшого количест ва фактов, подобно тому, как это делают палеонтологи, воск решая доисторическую цивилизацию на основе анализа нес кольких костей, орудий и стратиграфического обзора местности.

Искусственные толпы предстают перед нами как дисци плинированные человеческие сообщества. На одном полюсе

- глава (или группа предводителей), на другом полюсе - масса. Они обнаруживают то, что нас здесь интересует,- распределение, согласно иерархии, двух категорий любовных чувств: любви к себе и любви к другим. Предводитель, сог ласно намечающемуся здесь объяснению, - это человек, ко торый не любит и до определенного предела не может любить никого, кроме самого себя. Причиной этого может быть иск лючительная вера в свои способности, идеи и чувство превос ходства. .Нарциссизм у него не сдает позиций перед любыми трудностями. Его огромная любовь к самому себе, если она не проявляется явно, может даже сойти за любовь к другим. То, что Фрейд писал о вожде архаических толп, верно и для вож дя в целом:

"Даже в одиночестве его интеллектуальные действия были сильны и независимы, его воля не нуждалась в подкреплении во лей других. И кажется вполне логичным, что его "Я" не было слишком ограничено либидозными связями, что он никого не любил, кроме себя, и уважал других в тай мере, в какой они служили удовлетворению его потребностей*'*."

Независимый индивид, существо особенное, предводи тель не нуждается ни в одобрении других, чтобы действовать, ни в их оценках, чтобы восхищаться собой. Он не нуждается в подстраховке, которую мы постоянно ждем от своих близ ких. Если нам нужно принять важное решение или мы прос то колеблемся, выбирая фильм, чтобы провести вечер, то нам очень трудно обойтись без мнения другого человека. Вождь не пребывает в страхе потерять любовь других: друзей, кол лег, сограждан. Перефразируя выражение поэта Раймона Ра-диге, можно сказать, что вожди - это "нарциссы, любящие и ненавидящие свой образ, а любой другой им безразличен".

304

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Толпа, напротив, теоретически формируется из инди видов, для которых привязанность себе подобных и необ ходимость чувствовать себя любимыми так же, как и лю бить самим, - это главное. По правде говоря, они восхищаются собой и ладят с собой лишь в той мере, в ка кой ими восхищаются и с ними ладят. Они постоянно за висят от проявлений эротического либидо, общего для них. Если же довести это противопоставление до предельного выражения, то можно сказать, что вожди любят себя, не любя других, а люди-масса любят других, не имея возмо жности любить себя.

Когда государственные деятели говорят с другими о тра гическом одиночестве власти, о необходимой дистанции с на родом, они приподносят это как жертву, совершенную во имя всеобщего блага. Но они опрокидывают порядок вещей. Ведь именно потому, что они обладали этой способностью самодо-вольствоваться, обходиться без других, даже презирать их, они и достигли вершины пирамиды. И там они самоизолиру-ются, сохраняют дистанцию в любых обстоятельствах - все это для того, чтобы еще больше насладиться этим эмоцио нальным изобилием в своем привилегированном положении. Югославский писатель Джилас, бывший соратник Тито, бли зко наблюдал его отношения со своим окружением. Они весьма показательны:

"И, однако, в опасных ситуациях, как и в моменты пере дышки - в опасности даже меньше, чем в моменты отдыха - Тито оставался сдержанным, непроницаемым, отстраненным. Между ним и его товарищами, и даже между ним и его супру гами, особенно последними, присутствовал непреодолимый ба рьер. Не ров, а барьер! Он устанавливал этот барьер, существо вавший у него на инстинктивном уровне и в сознании, и когда кто-нибудь приближался или угрожал ему, барьер становился заметным в немного более жестком выражении лица, в измене нии глаз, выражавших презрение или раздражение, в резкам ого-вете**."

Мы знаем или думаем, что знаем, почему Тито отказы вался от разделенности эмоций, от любых взаимных чувств, от риска видеть других приближающимися к нему. Его собс твенный нарциссизм требовал этого. В самом деле, как поста вить себя на их уровень, как их любить? Ведь он был спосо бен любить только самого себя. В этом барьере нет ничего исключительного. Мы сталкиваемся с этим каждый день, ко гда имеем дело с людьми нарциссического типа, или, как их называют в обыденной речи, с эгоцентриками, эгоистами.

Век толп

Мы возвращаемся к идее распространенной, но следст вия которой, по-видимому, остаются непризнанными. Пото му что, если эта идея приемлема, мы сталкиваемся со следу ющим парадоксом. В принципе толпы формируются из индивидов, которые, чтобы участвовать в толпе, победили свои антисоциальные наклонности или пожертвовали любо вью к себе. Однако в центре находится единственная лич ность, сохранившая эти наклонности даже в преувеличенном виде. По странному, но объяснимому воздействию связи, ко торая их объединяет, массы не расположены признавать, что они отказались от того, что их предводитель сохраняет нетро нутым и что становится центром их внимания, то есть любовь к себе.

Одним словом, они не хотят признать, что здесь нахо дится источник их зависимости, который иссяк бы, если бы они умели сохранять то, в чем привыкли себе отказывать. Не правда ли, есть глубокий смысл в следующем утверждении Робеспьера: "Чтобы любить справедливость и равенство, народ не нуждается в великой добродетели, ему достаточно полюбить самого себя!". Все вожди символизируют собой этот парадокс присутствия антиобщественной личности на верши не общества - так как, у кого нет нарциссизма, у того нет и власти.

Все эти замечания дополняют то, что мы уже знаем из психологии масс: вождь - основа искусственных толп. Члены этих толп влюбленно относятся к нему. Согласно Фрейду, в армии и церкви каждый индивид связан либи-дозными отношениями с руководителем: Христос, высший руководитель, с одной стороны, и все члены группы-с другой. Но эти отношения находятся под постоянной угро зой, и мы знаем почему. Во-первых, из-за риска, что бу дет раскрыт парадокс, на который мы только что указали, из-за разоблачения того, что эти связи не взаимны. Во-вторых, среди членов толпы распространяется подозрение, что вождь благосклонен к одним в ущерб другим, что он любит одних больше других. Мораль, которая является сладкой помадкой, вылитой на реальность, недостаточна, чтобы успокоить эти страхи. Люди считают себя равными между собой и хотят, чтобы с ними обращались, как с ра вными. Это разделяемое всеми стремление порождает ил люзию, что их будут любить взаимно, не делая различий.

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Каждый любит вождя, вождь любит их всех и не покрови тельствует никому в особенности:

"В церкви (мы берем в качестве модели прежде всего като лическую Церковь) как и в армии, имеющих, впрочем, некоторые различия, царит одна и та же иллюзия, иллюзия присутствия, видимого или невидимого, лидера (Христос в католической цер кви, главнокомандующий в армии), который любит равным об разом всех членов этого сообщества. Все остальное увязывается с этой иллюзией; если бы она исчезла, армия и церковь не заме длили бы распасться в той мере, в какой это допускалось бы внешними ограничениями**."

Любовь, либидозная связь - это их цемент, фактор их соединения и жизнеспособности. Церковь сознает это. Она представляет христианскую общность как обширную семью. Верующие в ней - братья в любви, оживляющей Христа, и взамен он сам или его представители свидетельствуют им эту любовь. По отношению к каждому христианину, составляю щему толпу, он находится в позиции старшего брата: он за меняет им отца. Именно это объединяет верующих между со бой. В армии также предполагается, что командир представляет собой отца, который одинаково любит всех сво их солдат. Так оправдываются их товарищеские отношения. То же, бесспорно, можно сказать и о партии: связь, которая соединяет каждого ее члена с вождем, с Лениным или с Де Галлом, например, служит, для связи этих членов между со бой.

Итак, можно утверждать, что либидо указывает путь для объяснения великих феноменов психологии толп. Мы его проследили. Это, во-первых, единство, объединяющее и удерживающее людей вместе. Единство эротического по рядка, существующее на разных уровнях. Во-вторых, по дчинение толпы вождю, вызванное тем фактом, что она отказывается от любви к себе и обнаруживает преоблада ние любви к другим. Но это подчинение остается хрупким и подверженным угрозе, так как вождь даром получает от толпы ту привязанность, в которой он ей отказывает или которую неспособен дать взамен. Чтобы сгладить это несо ответствие, действительную невзаимность между обоими полюсами социальной иерархии превращают в иллюзор ную взаимностью Тогда люди воображают себе, что полу чают взамен эквивалент того, что отдают. В эмоциональ ной экономике общества, как и просто в экономике, неравный обмен приобретает видимость равного. Каждый думает, что получает плату за свои чувства, что ему пла за?

Дек толп

тят за его любовь, тогда как на деле ничего этого нет. Но иллюзия справедливого распределения эмоций поддержи вается самой природой либидо, которое имеет этот взаим ный характер:

"И сегодня людям, составляющим толпу, необходима знать, что самому вождю нет нужды никого любить - он наделен природой властелина, его нарциссизм абсолютен, но он полон уверенности в себе и независим. Мы знаем, что любовь сдержи вает нарциссизм, и нам было бы легко показать, что благодаря этому она способствует прогрессу цивилизации**."

Двойная и единая природа либидо, то есть любви, беко-нечно увеличивает ее возможности. В толпе люди, можно сказать, переполнены обилием эмоциональных связей между собой и своим вождем. Когда они в одиночестве наслаждают ся спокойствием и безопасностью, распоряжаясь своими чувс твами, они могут рассуждать, доказывая независимость суж дения. Как только кто-то захватывает их эмоции, их интеллектуальная деятельность снижается. Тогда наблюдают ся чрезмерная доверчивость, экстремальные порывы. Их пе ременчивость материализует интенсивный и заразительный характер любовных импульсов. Всякое неуместное излияние этих последних приобретает вид насилия. Оно пугает. И тол пы внушают страх, в этом нет почти ничего удивительного, так как они вновь воскрешают перед нами архаическое про шлое.

"Все эти, свойства, - пишет Фрейд, - и другие, аналогич ные им, которым господин Ле Бон дал столь впечатляющее описание, представляют собой, без сомнения, регрессию психиче ской деятельности к предшествующей фазе, которая не удивля ет нас, когда мы ее находим у ребенка или у дикаря?*"

Явно наметилось продвижение вперед. Чтобы по нять это описание, мы располагаем теперь объяснением. После того, как мы узнали "как", мы получили предс тавление о "почему", как бы приблизительно оно ни было. Сексуальность, более или менее непосредственная, кажется причиной, которая легко затмевает сознание, играет с его засовами, открывает дверь самым древним и самым антисоциальным импульсам. Но в конечном итоге она также оказывается единственной силой, спо собной победить эгоизм, намагнитить противостоящих друг другу индивидов. Она собирает их в толпу, где, как в ссоре влюбленных, все кончается объятием.

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Глава V

Происхождение эмоциональных привязанностей в обществе

В предыдущей главе мы отметили, что немедленное удо влетворение потребностей и влечений является вторым пре пятствием при создании длительной социальной связи в тол пе. В частности, любовь, более или менее десексуализированная, представляет силу, способную отор вать индивидов от их нарциссического эгоизма так же, как большое количество энергии отрывает электроны от атома и соединяет их вместе. Эта сила не смогла бы , однако, гаранти ровать стабильность социальных атомов. Что же ей препятст вует? Просто-напросто ее собственная природа, которой свой ственны взлеты и падения до и после сексуального акта, эмоциональные нагрузки и облегчения. Сюда же добавим во зможный хоровод партнеров от раза к разу. Эрос - враг пов торения, а повторение - враг эроса. Это доказывается опы том. Теории надлежит сделать из этого вывод.

Но никакое общество, никакая культура не смогли бы установиться на столь непрочном фундаменте, на базе настро ений и на зыбкой основе любовных переживаний людей. Ме жду тем, одни общества уже установились, другие продол жают это делать. Причина в том, что они открыли определенные способы отвлекать людей от немедленного удо влетворения эротической склонности, сосредоточивать их на стабильных связях. Памятники, которые воздвигает культу ра, суть также и алтари, на которые она приносит в жертву любовь. Скажем в ее оправдание, что она и не пытается пре доставить замену.

Каковы же эти способы, используемые обществом? Один из них - подавление. Оно отрицает существование либидо и относится к нему так, как если бы его не существовало. По давление строится вначале на запретах. Они предписывают, как объединяться и с кем: с кузиной, но не с дочерью, с кем-нибудь одной религии или одного и того же общественного класса, а не с кем-то другой религии или иного общественно го класса.

Другой способ ведет к отказу от удовлетворения жела ния, каков бы ни был его объект, мать или отец, например, - во имя высших доводов. Предполагается, что индивид ин-Век толп

териоризировал запрет или внешнее подавление. Он, таким образом, добровольно принимает то, что раньше выполнялось невольно. Другими словами, правило, навязанное в общест венной жизни, отныне инкорпорируется в жизнь психичес кую.

Такую эмоциональную привязанность к кому-то - к отцу, другу, учителю обозначают понятием идентификации. Она замещает любовное желание по отношению к этому ли цу. Желание интериоризируется, и человек, который любит, становится как тот, кого он любит. Подражая ему, он овладе вает им. Принесенная жертва позволяет властвовать над со бой и властвовать над отношением с другим, согласно завету Гете: "Обладают лишь тем, от чего отказываются". Суро вый завет, применение которого имеет следствием установле ние стабильности социальных атомов. Нужно проникнуться идеей, что либидо, ограничивающее нарциссический эгоизм, и мимезис, укрепляющий эмоциональную связь,- они оба необходимы для формирования человеческой массы. В одном из своих восхитительных комментариев к Библии Моисей Маймонид утверждал, что "две меры безопасности лучше, чем одна". И каждая выполняет свою миссию по-своему: од на зажигает огонь, другая поддерживает его и не дает погас нуть или сжечь дом.

Каким образом приобретены эти способы? Вот что нам нужно теперь уяснить. Я и здесь последую за Фрейдом. Но то, что он писал по этому поводу, осталось незавершенным. Мне придется продолжить, следуя его указаниям. И, кроме того, я должен буду удалить лишнее, чтобы представить пре дмет более точным. Я приступлю к этому с учетом преемст венности между понятиями идентификации и подражания, преемственности, которую один швейцарский автор оценил такими словами: "Разительна родственная связь теорий Та-рда и Фрейда?*"

Слово "идентификация" имело успех. Но суть тем не менее ускользает от нас, и мы оказываемся перед самой сло жной тайной глубинной психологии. Она приучила нас к смутным понятиям, иллюзия понимания которых создается у нас только по недоразумению, из любопытства или в силу ас социации идей. В этом отношении понятие идентификации бьет все рекорды. Ни клинические уточнения, ни многочис ленные комментарии, упускающие ее роль в психологии толп, не могут рассеять этот густой туман.

310

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Несмотря ни на что, моей целью остается по возможнос ти выделить это понятие из неопределенного контекста, даже ценой досадных упрощений. Его последующее применение оправдывает такую процедуру. Труднее всего решить, с чего начать. Чтобы внести ясность в идеи, я предлагаю различать общую идентификацию, свободную от всякой привязки к ли бидо и инстинктивным импульсам любого рода, и частную идентификацию, связанную с либидо и импульсами. Первая обнаруживает себя в больших человеческих массах, в их со вокупности, вторая относится к семье. До определенного мо мента в этом различении можно сослаться на Фрейда, кото рый полагает, что в случае,

"часто встречающемся и особенно значительном", "идентификация осущесталлатся вне и независимо от всякого либидозного отношения к копируемому лицу**". Она "может иметь место каждый раз, когда лицо открывает в себе какую-то черту, общую с другим лицом, не являющуюся объектом ли-бидозного желания для первого лица. Чем более общие черты важны и многочисленны, тем более полной будет идентифика ция и тем больше, следовательно, она будет соответствовать началу новой привязанности*З."

Если вы принимаете различение, которое я предлагаю, мы можем перейти к сути вопроса. Начнем с наиболее явно го: с того, о чем говорят теории и факты. Общая идентифи кация, мы знаем это интуитивно, выражается в акте подра жания, в воспроизведении образца. Кроме того, она предполагает чувство привязанности, общности с тем, кому подражают и кого воспроизводят. В основе привязанности и находится то, что называют "идентификацией", то есть

"ассимиляция одного "Я" другим, в результате которой первое "Я" ведет себя в определенном отношении так же, как и второе, имитирует его и в некотором смысле вбирает его в себя?*"

В то же время эта ассимиляция расширяет нашу сенсор ную палитру от зон тактильных к зонам зрительным, так как взгляд играет здесь основную роль. Имитатор прощупывает, выслеживает и рассматривает во всех деталях свою модель. Он следует по ее стопам, чтобы пропитаться ею. И как актер смотрит на себя в зеркало, так и он проверяет на самом себе, хорошо ли он усвоил подмеченные черты, удачна ли его ими тация, стал ли он двойником. В конце концов, этот взгляд, брошенный на себя в зеркало, доставляет ему удовольствие. Зрительный образ - смысл имитации, смысл общественный и в высшей степени артистический. "Видеть" и "желать

Дек толп

имитировать" было бы для него одним и тем же, написал Марсель Пруст об этой идентификации посредством взгляда.

Рассмотрим более подробно ее различные грани. Возьмем сначала ясное и простое повторение жестов, слов и действий другого человека. Мы обладаем бессознательным стремлением воспроизводить движение, звук и т.д., как только индивид или группа индивидов делает это движение или произносит этот звук в нашем присутствии.

"Подражание, - пишет русский психолог Вехтерев, - ко торое так удачно было освещено Тардоя, есть естественное следствие воспроизведения какого-то своего действия или чужо го, выполнение действия, оставляющего в нервных путях следы, которые облегчают повторение и побуждают его павторять*О."

Тард верно описал стремление преступников вновь пере жить в воображении свое преступление или вернуться на мес то преступления и повторить свое злодеяние. Он видит в этом частный случай более общей тенденции сознательно или нет повторять действия и ситуации, почерпнутые из нашей собст венной историиR*. В письме от 1907 г., адресованном Юнгу, Фрейд говорит об "общем стремлении людей беспрерывно из влекать новые копии и клише, которые они носят в себе". Таков один из стержней его теории, и он будет часто к нему возвращатьсяR* .

В действительности через повторение звука или движе ния, произведенного другим, даже через повторение идеи воспроизведение призвано восстановить нарушенную гармо нию. Оно нацелено на возвращение в прежнее состояние, ре альное или воображаемое, в котором находился субъект. Раз ница между ним и другими стирается. Он делает своим то, что было их особенностью, и у него создается впечатление ов ладения ими. Когда группа детей играет в "воспроизведение" отношений, "странных" слов вновь прибывший - знаменитое "Шар Бовари!" Флобера - подбирает повторение к предыду щей ситуации. В ней они все вместе испытывали и делали одно и то же.

Повторение, впрочем, всегда имеет значение подтверж дения какой-то связи и ее усовершенствования. Таковы праздники, годовщины и чествования: из года в год повторя ются слова, песни, жесты, шествия и т.д., утверждая незыб лемость Республики или какой-то местной традиции. Приве рженцы какой-нибудь научной школы повторяют одну и ту же идею. Толпы тысячу раз выкрикивают один лозунг. Это способ утверждения преемственности, упрочения своей при надлежности к группе, защиты себя от всегда существующей

312

Садни верный последователь Ле Бона и Гарда: Зигмунд Фрейд

опасности разъединения. Настойчивое неустанное повторение, которое наблюдается у взрослых, многократно усиленное от мечается уже у детей:

"...ребенок, - пишет. Фрейд, - не устает повторять их (события.) и воспроизводить их, упорно стараясь достичь иде альной идентичности всех повторений и воспроизведений како го-то впечатленш**."

Таким образом он его фиксирует. Это доставляет ему многократное наслаждение. Кроме того, он чувствует, что из бегает ловушек расхождений. Он открывает единообразие по рядка среди переменчивости беспорядка. Мир носит печать его стереотипов, и поэтому он признает его своим. Когда он взрослеет, на смену приходят ритуалы общества. Они еще больше углубляют колеи, след которых уже заметен.

Идентификация раскрывается также как прием притвор ства. Ее цель - предотвращение опасности, враждебности людей или чего-то другого. Вы часто замечали, что человек, входящий в салон или на собрание, ищет глазами, а затем присоединяется к определенной группе: к тем, кто одного с ним возраста, одной профессии или кто придерживается тех же убеждений. Поговорки это утверждают, а лабораторные исследования удостоверяют: те, кто собирается вместе, похо дят друг на друга. Почему же люди ведут себя таким обра зом, а не подходят к кому угодно? С одной стороны, отыски вая знакомые лица, выполняя ритуальные жесты признания, индивид явно стремится экономить свои усилия. С другой стороны, он предохраняет себя от возможных отказов, враж дебности неизвестных лиц, даже от своей собственной враж дебности по отношению к этим незнакомцам. Он надевает защитную маску похожести, идентичности с группой.

Искусство камуфляжа используется во всем животном царстве: некоторые насекомые походят на ветки, ящерицы приспосабливают свою окраску к цвету мест, где они обита ют, есть млекопитающие, которые имеют такую пятнистую шкуру, что теряются в зонах контрастной светотени. Сущест вуют крабы, которые так "рядятся" или "украшают" себя та ким образом, что наблюдатель замечает их присутствие, лишь однажды сев на них сверху. Люди также бывают скрытны, потому что, имея на то основания или нет, они рассматрива ют другого как опасность. Она всегда дамокловым мечом на висает над головой подчиненного, ребенка или чужеземца.

Стремление иностранца усвоить, даже преувеличить чер ты, речевые выражения или привычки национальности, в среде которой он живет, быть более французом, чем францу-313

Век толп.

зы, более американцем, чем американцы, короче говоря, большим роялистом, чем сам король, отвечает потребности защиты. Оно ограждает от боязни быть исключением. Это та же видимость социального: в идентификации с другими ин дивид всегда ищет способ обезоружить их и дезориентиро вать. Он хочет отвести от своей личности враждебность, прои сходящую от их любви к себе самим, от обостренного нарциссизма.

Пойдем дальше. Каждая серия миметизмов, имитацион ных игр выполняет аналогичную функцию. Клоун - а кто из нас не клоун в какой-то момент своего существования? - превращает в комическую ситуацию напряженную, даже тра гическую. Шут разрушает недоверие. Шутовским тоном он произносит истины, о которых любимцы не смеют даже шеп тать. Карикатура жестко воспроизводит что-то смешное, идею или персонаж, над которым не посмели бы смеяться в иных обстоятельствах. "Человек, который смеется - силь ный среди сильных", - подчеркивает Сартр, имея в виду пе рсонаж МальчикаR*, тоже клоуна, изобретенного и вопло щенного Флобером, чтобы реагировать на презрение семьи, делая себя более гротескным, чем на самом деле.

Все формы масок, пародий, травести, переодеваний и весь юмор входят в эту категорию. Они направлены против людей, обладающих властью в группе. Как в детских играх.

"Миметизм, - пишет Фрейд, - лучшее искусство ребенка, мотив, направляющий большинство его игр. Честолюбию ребен ка больше льстит подражать взрослым, чем быть первым среди равных. Отношение детей к взрослым - это также основа снижающего комизма, который соответствует снисходитель ности взрослых по отношению к жизни детей?*"

Эти примеры, взятые среди многих других, позволяют видеть, в какой мере идентификация избавляет от опасности отвержения или агрессии, исходящей от группы, вышестоя щих или близких. Возможность быть, как другие, аноним ным и подобным часто придает уверенность в жизни. Иногда таким образом мы спасаем видимость. Иногда мы ее создаем. Неважно. Главное, чтобы эта видимость существовала. Без нее жизнь в обществе невозможна.

Наконец, идентификация принимает форму настояще го присвоения другого человека. Тогда она служит для то го, чтобы завладеть им, овладеть отношением с ним. Наи более непосредственное, наиболее живое ее выражение - желание слиться с другим, растворить его в себе. Одним словом, поглотить его, чтобы иметь возможность заявить:

314

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

"Другой? Это я f", "Я отец, я чрево, я правая рука." . Людо вик XIV уже говорил "Государство - это я!". Здесь мы достигаем абсолютной идентификации. Иногда любовь соз дает из нее иллюзию. Иногда это ненависть; и много убийств, публичных или частных, не имели другого моти ва, кроме этой невероятной подмены. Есть современный пример. Убийца Джона Леннона сначала старался стать похожим на эту звезду, занимаясь музыкой и коллекцио нируя его диски. Он написал имя Леннона на своей рабо чей одежде вместо своего имени. Как Ленной, он женится на японке. Но однажды вечером он подстерегает его и уби вает"R.

Менее непосредственным, менее резко выраженным было бы обладание вещами другого, его женой, машиной, домом и т.п. В своем стремлении завладеть его желаниями мы желаем того, чего желает он. Становясь подобными ему, обладая тем, чем обладает он, мы и есть он. Или мы воображаем, что мы есть он. Так же тот, кто имеет богатый дом или спортивную машину, считает себя богачом или спортсменом. По крайней мере до той поры, пока ничто не разрушит его иллюзию. По ка он не возжелает еще более роскошный дом, еще более мо щную машину.

Этот аспект отношений между человеческими существа ми является основным. Он определяет наш выбор объекта. В большинстве случаев мы предпочитаем .один объект другому потому, что один из наших друзей уже его предпочитает, или потому, что предпочтение представляет заметное социальное значение. Как и дети, взрослые, когда они голодны, ищут те продукты, которые ищут другие. В своих любовных связях они ищут женщину или мужчину, которых любят другие. Они отвергают того или ту, кто нелюбим. Когда говорят о мужчине или женщине, что они желанны, это значит, что другие их желают. Не потому, что они одарены каким-то особым качеством, а потому, что они отвечают образцу, соот ветствуют моде этого момента.

Никто из писателей не сумел показать лучше, чем Мар сель Пруст, "сердечные перебои", чередование порывов и ох лаждений, потребность в любимой женщине или в той, кото рая кажется любимой, муки подозрений, раздирающую ревность, когда видишь, что другие на нее смотрят, касаются ее, ладят ее, и это ужасное безразличие, которое чувствуешь в ее присутствии. Лавируешь, унижаешься, чтобы заставить ее прийти к себе, а когда она уже здесь, не хочешь больше ни видеть ее, ни говорить и скучаешь в ее обществе. Выпрово-Век гаолп.

Лить ее? Но тут же вновь начинается страдание... Вспомните следующее признание Свана:

"Подумать только, что я впустую мтратил годы, моей жизни, что я хотел умереть, что моей самой большой любовью была женщина, которая мне не нравилась, которая была не в моем вкусе**."

Нужно ли из этого заключить, что мы ревнуем пото-му.что любим? Нет, как раз наоборот, мы любим потому, что ревнуем.

Под другим углом зрения миметизм, как воспроизведе ние с помощью иных средств, жестов или ситуаций, осущест вленных другом, родственниками, школьным товарищем, та кже представляет собой способ присвоения и контроля над лицом или объектом, который избегает нас. В связи с этим Фрейд приводит пример ребенка, который отбрасывает боби ну, затем подтягивает ее к себе и повторяет эту игру много раз. Ребенок таким образом инсценирует и имитирует отъезд и возвращение матери с помощью предмета, простой бобины, которая у него есть под рукой. Он действует как фокусник, который воображает, что с помощью песни или танца он зас тавит пойти дождь. Благодаря игре отсутствие любимой ма тери становится переносимым.

"В том, что касается детской игры. - пишет Фрейд, - мы думаем, что, если ребенок воспроизводит и повторяет событие, даже очень неприятное, это дм того, чтобы иметь возмож ность посредством своих действий подчинить себе сильное впе чатление, которое он получает от этого события, а не ограни чивать себя переживанием его, сохраняя чисто пассивное отношение**."

Стараясь овладеть другим человеком более примитивным или более изощренным способом, приходят к тому, что ста новятся, как он. Но копиями никогда долго не довольствуют ся. Эти копии быстро становятся нашей второй натурой, то есть нашей истинной социальной натурой.

Эти различные грани - повторение, имитация, прис воение - присутствуют в любой идентификации с челове ком, группой или идеей. Каковы их последствия? Иденти фикация дает нам возможность наверняка избежать ситуаций напряжения или недовольства. В той степени, в какой нам приятно повторение жеста, имитирование чувс тва или цели, признание каких-то черт общими с другими людьми и обычными, идентификация преобразует огорче ние в удовольствие:

316

Садни верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

"Кажется, - пишет Фрейд, - в целом можно допустить, что открытие заново чего-то уже знакомого, "узнавание" ощу щается как приятно**."

Вергилий знал это: даже воскрешение прошлых горестей сладко. Наес quoque meminisse jwabitfmlm.) эти события также станут приятным воспоминанием, говорит он устами героя "Энеиды". Можно предположить, что это удовольствие способно занять место других, сексуального удовольствия, например, и успешно конкурировать с ними. Если принцип замещения основан на схожести с общим объектом, не удиви тельно, что все подвержены давлению идентичности. Каждый побуждается копировать модель настолько точно, насколько возможно, желать того, что желает другой, и так, как этого желает другой. В конечном итоге каждый освобождается от объекта желания. Этот объект перестает быть целью, вызы вающей поступок или потребность, и становится средством связи с человеком, с группой.

Как в экономике, выбор объекта определяется его стои мостью на рынке, меновой стоимостью, то есть тем, насколь ко этот объект или человек ценен для других. Это не его пот ребительская стоимость, не подлинное удовлетворение от потребности в этой вещи или в этом существе. Перенимая вкусы, желания, мнения у своей модели, мы избираем те же предметы, что и он. Как следствие мы имеем те же вкусы, лкДим те же вещи и тех же людей. Мы ждем, чтобы нам ска зали, что нужно ценить или любить, чтобы желать и приоб ретать эти предметы - большие американские машины или маленькие английские, отпуск у моря или в горах, стройных женщин или дородных и т.п.

Можно резюмировать это утверждением, что идентифи кация ведет нас к ситуации, аналогичной той, в которой мы находились до того, как научились распознавать наши жела ния и выбирать предметы сами, до того, как мы приобрели индивидуальность и стали отличаться от других. В этом смы сле она борется против любого изменения, любого изобрете ния, которое может нарушить коллективное однообразие. Индивидуальность преобразует любой импульс в рефлекс. Таким образом, она обнаруживает существование внутренней силы, которая в результате долгого окольного пути заставля ет существо индивидуальное регрессировать к существу соци альному и обязывает его соединяться с другими, победить свою отделенность от них. В итоге идентификация приходит к абсолютной конформности: каждый любит только то, что любят другие, никто не имеет своих собственных вкусов или

317

Век толп.

страстей. Никто и ничем не отличается от общей модели: хо рошего - сына, больного, писателя, солдата, верующего. Индивиды походят друг на друга, как две капли воды. Су ществует только толпа лиц, носящих одно и то же имя, выс тавивших напоказ одно и то же лицо, одинаково одетых.

Если, как мы только что видели, идентификация стре мится вернуть нас в состояние, предшествующее отделению, индивидуальному самовыражению, можно также предполо жить, что она возвращает нас к прежнему партнеру, объекту наших желаний, которого некогда мы стремились поменять. Она возвращает нас к нему потому, что он нам уже знаком, и, значит, является источником удовольствия. Даже если мы хотим поменять его, идентификация заставляет нас воспроиз вести наш начальный выбор, то есть искать нового партнера, похожего на первого. В конце концов, если мы ничего не мо жем сделать против взлетов и падений, напряжения и облег чения либидо - кроме как подавить его, - можно быть уве ренным в постоянстве его объекта и найти дополнительное удовлетворение в регулярности отношений с ним. Этого впол не достаточно, чтобы поддерживать стабильную социальную связь.

Конечно, существует постоянное напряжение между ли бидо и мимесисом. Первое не признает возвращения к преж нему. Второй желает найти это прежнее и восстановить пре дшествующее состояние. Каждый индивид, каждая группа хитрят, лавируют между ними. С течением времени между ними происходит разделение и устанавливается сотрудничес тво. Разделение проявляется в том, что либидо характеризу ет, если можно так сказать, субъект желания и определяет его интенсивность. Идентификация характеризует объект и определяет то, что желаемо. Например, потребность любовно го порядка толкает нас к женщине или мужчине. Однако то, что мы предпочитаем женщину материнского типа или муж чину отцовского типа женщине-ребенку или юноше, полнос тью зависит от силы идентификации с фигурой матери или отца, наследием нашего детства. И этот род союзов всегда имеет благоприятные последствия. Так, Фрейд пишет по по воду женитьбы американского президента Вильсона:

"Чем, больше его жена, будет, походить на его мать, тем, бо гаче будет юток его либидо в этом браке*''"

Теперь мы имеем если и не до конца ясное, то достаточ ное представление об общей идентификации, благодаря кото рой формируются стабильные социальные связи. Размышляя о ее свойствах, можно заметить, что они имеют много общего

318

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

не только с подражанием, без обращения к гипнозу, но также и с инстинктом смерти, описанным Фрейдом в его знамени том эссе "По ту сторону принципа удовольствия". Это не должно нас удивлять. В самом деле, почти все то, что Фрейд излагает по поводу этого инстинкта, было уже изложено от носительно имитации. Можно было бы просто заменить в этом эссе одно слово другим, не нарушая смысла целого.

Можно предположить, что смерть, на которую он ссыла ется, - это смерть человека, вернувшегося к жизни социаль ной, а не к неорганической. Стремление к разрушению, к аг рессии есть следствие этого. Так, начиная с идентификации с отцом, учителем или начальником, у ребенка, ученика, под чиненного может зародиться искушение уничтожить его, по лностью заменить его собой. Но не будем предвосхищать то, что должно последовать. Запомним только это сходство. Оно не случайно, вскоре я сделаю из этого выводы.

Идентификация состоит в выборе модели. В обществе это может стать проблемой. В самом деле, выбор может идти ме жду множеством лиц, множеством объектов. Более того, ка ждый человек принадлежит ко множеству групп и в разной степени связан с каждой. Так, молодой человек, входящий в жизнь, может идентифицировать себя со своей возрастной группой, со своим классом, идеалы, образ жизни и мышле ния которых он усваивает, с нацией, становясь шовинистом и даже расистом в своих отношениях с другими молодыми людьми. В частности, из-за этой неопределенности, из-за этой проблемы общая идентификация оказывается автоном ной от чисто любовных желаний, о которых я упоминал.

В семье все иначе. Неопределенность исчезает, выбор ус тановлен заранее. Частная идентификация существует в рам ках семьи и не создает проблемы. Она прививается на любов ные чувства ребенка к своему отцу и своей матери. Будем придерживаться Фрейда еще точнее, чем делали до этого. Войдем вместе с ним в одну из ячеек общества, где каждый начинает свое существование. Забудем о девочках и останемся в компании мальчика. Занавес рождения поднят. Достаточно скоро можно заметить, насколько дискомфортно его положе ние. С одной стороны, он желает свою мать. С другой сторо ны, очень привязан к своему отцу. Он восхищается им, хочет подражать ему и стать таким, как он. Это рождает в нем стремление делать то, что он не должен делать: например, иметь интимные отношения со своей матерью. В то же время

Век толп

его отец представляет собой такой же сексуальный объект, который женская часть его либидо желает, скорее, пассивно. Таким образом, мальчик хочет того, что невозможно. Его же лания окружены и ограничены со всех сторон. Он находится между двумя ветвями дилеммы: привязанность к отцу и сму тное любовное чувство по отношению к нему.

"В первая случае отец тот, кем хотелось бы быть, во вто ром тот, кого хотелось бы иметь. В первом случае затронут субъект "Я", во втором - его объект'*"

Мальчик на собственном опыте познает, что его сопер ник-отец мешает ему найти выход его кровосмесительной склонности к матери, и отказывается отделиться от нее. Он даже противоречит сам себе. Выступая в качестве примера для подражания, отец говорит ему повелительно: "Подражай мне". В качестве всемогущего человека, старшего соперника, он шепчет интимно: "Не подражай, мне". Самое меньшее, что можно было бы сказать: между тем, что приказывает отец и что запрещает этот отец, огромное разногласие. Ребенок постоянно наказывается, когда ждет вознаграждения, и воз награждается за то, за что его стоило бы наказать. Такая несправедливость вносит в отношения с отцом враждебность. Если бы у мальчика была возможность, он бы убил его. Тогда он смог бы заменить его, "даже около матери". С самого ро ждения наши отношения с родителями отмечены амбивален тностью. Эти отношения есть смесь притягательного и оттал кивающего, любви и ненависти. Ни одно чувство не существует само по себе, всегда в нем прячется другое, про тивоположное ему, его тень.

Но если наш мальчик развивается нормально, как и миллионы других, он находит способы выйти из дилеммы, в которой заперт: соблазн и отказ. С одной стороны, потерпев неудачу в своих попытках любовного обладания, он меняет тактику. Мальчик (или девочка) пытается обольстить своих родителей. В эротических текстах Востока подражание рас сматривается как средство вызвать влечение. Например, в трудах на санскрите особое место уделяется игре, в которой женщина копирует одежду, выражения, слова своего возлюб ленного. Этот род мимодрамы рекомендовался любовнице, которая "не имея возможности соединиться со своим возлю бленным, имитирует его, чтобы рассеяться*'.

Ребенок тоже благодаря уловкам имитации отношений, одежды и т.п. пытается, с магическими намерениями, собла знить отца или мать, чтобы "рассеяться". Идентификация

320

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

означает: в одно и то же время отказываются и не отказыва ются от удовлетворения своих любовных желаний. Она - приманка, на которую ребенок хочет поймать своих родите лей. И они действительно поддаются. Так же происходит и с массами, которые имитируют своего лидера, носят его имя и повторяют его жесты. Они преклоняются перед ним. И в то же время они бессознательно заманивают его, пока он не по падает в ловушку. Большие церемонии и пышные манифес тации суть скорее сцены обольщения вождя массой, чем нао борот.

С другой стороны, осознав соотношение сил, их пределы, ребенок понемногу отказывается иметь этого отца (или эту мать), чтобы иметь отца, интериоризировать его и стать, как он. Для этого он старается приобрести как можно больше сходства с ним. Он пытается быть похожим на него как две капли воды. Модель отца заменяется отцом, объектом любви и ненависти. Идентификация замещает реальных родителей на родителей идеальных, какие они должны быть внутри, а не снаружи.

Она становится также наиболее важной связью, которую индивид завязывает в период своего существования. Она по буждает его инкорпорировать лицо, навязанное ему как про тотип. Путем идентификации он учится усваивать и подчи няться любым вариантам этого прототипа, всем "местоблюстителям" отца (или матери), которых он встре тит в течение своей жизни.

Идентификация в семье взаимна. Именно это придает ей такую силу и делает ее следы столь глубокими. Фрейд обошел стороной реакции родителей и интересовался лишь реакциями ребенка. Но в конце концов, если родители да ли ребенку жизнь, то именно потому, что они стремились воспроизвести и продолжить себя в детях. Воспроизводство было их общей целью, так как оно является целью челове ческого рода. Они стремятся сделать из ребенка копию во плоти, соответствующую модели, которая существует в их сознании и которую общество требует от них. Еще до того, как он откроет глаза, они спрашивают себя: "На кого он похож?" и уже никогда не перестают задавать себе этот во прос.

Если мальчик во всем подражает своему отцу, если он привязан к нему изо всех сил - это значит, что цель его ро дителей стала его целью. Тогда всякая сексуальная связь мо жет иметь результатом лишь неловкость, которая ужасает родителей. Она происходит из неясности желаний. В самом

Век толп

деле, родители, по крайней мере сознательно, желают восп роизводиться не с ребенком, а в ребенке. А это совсем не одно и то же.

Итак, идентифицируясь, ребенок заставляет себя лишь отказаться от своих желаний. Он также выполняет желание своих родителей увековечить себя. Если он перенимает их че рты, одного, другого или обоих вместе, то только потому, что верит: чем лучше он будет отвечать их желаниям, тем лучше его примут в семье. Например, когда отец говорит ему "Подражай мне", он выражает этим нечто большее. Чтобы быть уверенным в повиновении, он готов изолировать ребенка от всего остального мира. Таков отец Стендаля. В самом деле, Стендаль говорит, что был любим лишь "кок сын, который должен продолжить фамилию"**, и страдал от этого. Поэто му, замечает писатель,

"а этот, период жизни, столь веселый для других детей, я был злым, сумрачным, неразумным, рабом, одним словом, в са мом худшем смысле этого слова, и понемногу усвоил чувства, свойственные этому состоянию*З."

До современной эпохи многие дети испытали строгости подобного заточения. Некоторые познают их и в наши дни. Я выдвинул на первый план этот аспект идентификации, так как следует заметить, что она не только заместитель подавля емого желания ребенка, но и проявление обостренного жела ния родителей. Она, без сомнения, является наиболее ранней и наиболее примитивной привязанностью, учитывая ее глу бокую связь с воспроизводством социальной ячейки и челове ческого рода. Все действия и реакции, которые я только что описал, сводятся к единственному результату: любовные же лания в отношении кого-то регрессируют, чтобы появилась возможность идентифицироваться с ним.

Нетрудно показать, что ход развития ребенка ставит его в ситуацию неуверенного и колеблющегося Гамлета, который спрашивает себя: "Быть или не быть, как мой отец (или моя мать), вот вопрос". И призрак отца ему шепчет "Будь, как я" и "Не будь, как я", - вот ответы. Вся его личность точно определена тем, что существуют два ответа на один вопрос, и нет единого решения, как в загадке Сфинкса, которую Эдип смог разгадать. По ходу своих колебаний и сомнений мальчик усваивает свойства, мнения, приказы своего отца.

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Отец оказывается в глубинных слоях психики как инс танция, которая его представляет, идеал "Я" или "сверх-Я". По всей очевидности, Фрейд определяет ему функцию быть моральной инстанцией, судьей и постоянным критиком на ших дел и поступков, взглядом и голосом наших родителей и руководителей, даже общества в душе каждого из нас.

"Я" раскалывается на две противоположные стороны, которые терзают одна другую. Первая была сформирована ус военными суждениями и запретами тех, с кем мы себя иден тифицируем. Она преследует вторую своими суровыми и не лицеприятными комментариями. Она говорит с ней всегда жестким и строгим тоном прокурора, даже мстительного бо га, который заставляет людей оставаться на праведном пути. Он отчитывает их, как только они рискнут отклониться от этого пути: "Не делайте этого", "Все, что вы делаете, - плохо" и так далее. Этот голос совести побуждает нас усми рять свои стихийные порывы и оставаться в подчинении об разцам, которые были нам вдолблены. Время от времени он одобряет нас, говоря, что мы сделали что-то, как положено. Это потому, что мы действовали соответственно его приказам. Тогда и только тогда мы находим удовлетворение в глазах нашего идеала "Я".

"Мала-помалу, - пишет Фрейд, - он заимствует из воз действий внешней среды все требования, которые она предъяв-лмт к "Я" и котарым "Я" не всегда способно соответстпаоватъ, чтобы в случае, когда человек считает, что он имеет причины быть недовольным собой, он не мог найти удовлетворения в идеале "Я", которое отличается от "Я" как такового**."

Представляя наших родителей, оно одобряет, поощряет нас и доставляет нам такое же удовольствие, как если бы мы удовлетворяли наши эротические инстинкты. В нашем созна нии мы, должно быть, подменяем всех подобными персона жами; призовите на помощь ваш опыт в этом вопросе, и вы убедитесь в этом. Увы, когда это не отцы, матери или братья, их место часто занимают вожди. Их деспотическая роль зас тавляла достойного жалости, но все же жуткого Геринга го ворить: "У меня нет совести, моя совесть - это фюрер". Я не могу сказать, что это заявление меня на самом деле удив ляет. Оно не ново, его повторения часты в ходе истории.

Иметь такое сверх-"Я" означает, согласно Цицерону, "установить над нами учителя". Как и всякий учитель, он беспрестанно ругает нас, а время от времени подбадривает, как родители. Когда он силен, он подталкивает нас, тормо шит. Он без конца внушает нам:

323

Лей? толп

"Нужно, чтобы ты сделал невозможное возможным! Ты можешь совершить невозможное? Ты же любимый сын отца! Ты и сам отец! Ты - Бог!"**.

Или, по крайней мере, как родители тех, кто уже в воз расте. Ведь традиции утрачиваются и некоторые описания психоанализа блекнут и устаревают. Они походят на те фото графии минувшей эпохи, которые открываются, когда пере листывают семейный альбом. В нем можно увидеть малень кого мальчика с робкой улыбкой в матросском костюме, потерянно выглядящего рядом с высоким господином в шля пе и с тростью, с усами и строгими глазами. К счастью, отцы теперь не те, что были раньше, не сверх-'' Я" . Когда оно сни сходительно, менее требовательно, оно позволяет нам жить, как остальным людям, простым смертным, каковыми мы и являемся.

Здесь мы касаемся самого главного. Сверх-"Я" покрови тельствует нам и угнетает нас, как наш отец, бог нашего дет ства. Как и провидение, бог нашей зрелости, оно держит в своих руках нити судьбы. Отсюда вытекает любая мораль и любая политика, что божественный Аполлон высказал сле дующим образом: "Пойми свое человеческое положение; де лай то, что говорит тебе Отец; и ты в безопасности завт ра". Завтра, когда ты вырастешь, когда ты откажешься наслаждаться. Или когда ты сам станешь отцом и будешь об ладать властью навязывать свою волю твоему сыну.

По поводу этой частной идентификации можно было бы еще поспорить, так как она слишком быстро стала общим ме стом в глубинной психологии. Это правда, что Фрейд многое изменил в этой области, многое перевернул. Это огорчает умы, влюбленные в точные гипотезы, которые можно проил люстрировать тремя конкретными фактами. Как и его пред шественники, он повторял, что ребенок должен следовать за своим отцом и подражать ему. Это избитое утверждение его не удовлетворяло. Он модифицировал идею и придал ей дра матический характер. Но он остался верен представлению о простой идентификации, будь то с отцом или с матерью*R.

Только что приведенное напоминание указывает, однако, на то, что идентификация с отцом осуществляется посредст вом другой идентификации - с матерью. Обе они играют одинаково важную роль в психическом развитии ребенка. Он стремится к двойной идентификации как с одним, так и с другим. Он пересматривает в своей голове и в своем сердце

324

Садни верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

отношения между ними, являясь и судьей, и частью пары, которая уже имела какую-то историю до того, как он вме шался в нее. Одним словом, он строит "семейные романы", более или менее соответствующие реальности. В процессе это го его "Я" расширяется и выделяется, включаясь в семейную группу и беря на себя заботу о ней с психологической точки зрения. Это и приводит к утверждению, что сверх-"Я" или идеальное "Я" формируется не по образцу господствующего человека - отца, а по образцу социальной мини-группы, ко торая включает в себя, по меньшей мере, две родительские фигуры. Когда мы слушаем голос нашей совести, мы слышим диалог множества голосов, смесь прошлых мнений и сужде ний, а не монолог одного**. Возможно, что голос отца часто оказывается более громким, но он не единственный.

Таким образом, можно было бы объяснить, почему в дальнейшем индивиды могут принадлежать к множеству масс, идентифицировать себя с их идеалами, не испытывая при этом значительных коллективных проблем. Возможно, они ищут эти многочисленные связи, чтобы комбинировать их и играть с ними. "Каждый индивид, - пишет Фрейд о современном человеке,

- это составная часть многочисленных масс, множественным образом связанных посредством идентификации, он построил свой идеал "Я" по различным образцам. Таким образом, каждый человек обладает частицей многочисленных душ масс, души своей расы, своего круга, своего вероисповедания, гражданского состояния и га.д. н, преодолеем их, может подняться до неко торого уровня независимости и оригинальности**"

Подведем итог этих рассуждений. В истоках социальной связи лежат очень взыскательные идентификации, оставля ющие след в жизни людей. С одной стороны, они приводят к регрессии желания в отношении сексуального объекта. С дру гой стороны, они влекут за собой дифференциацию психичес кого аппарата, инкорпорируя в него внешние влияния. Он разделяется на собственно индивидуальное "Я" и "Я" соци альное, или сверх-"Я", которое доминирует над ним. Эти по нятия важны и послужат нам в дальнейшем. Эта особая структура личности представляет интерес тем более, что она одновременно может объяснить и уподобление, замечаемое в толпах, и подчинение вождю.

"Мы признаем, - заявляет Фрейд, - что то, чем мы могли способствовать прояснению либидозной структуры массы, от сылает к разграничению от"Я" и идеала "Я" и к двойному типу

Век толп.

связи, который становится возможным: идентификации и за мещению объекта на месте идеала ".Р"*.''

Конечно, сверх-"Я" становится отныне стержнем тео рииR*. Оно представляет собой наивысшую инстанцию эволю ции человека и является гарантом всех его социальных фун кций, религии и идеологии. Именно этот голос напоминает нам, что мы всегда ответственны за выживание нашей куль туры, и именно он отказывается свалить на козлов отпуще ния - окружение, власть, эксплуатацию - то, чем дорожит наша натура. Как Эдмунд в "Короле Лире", сверх-"Я" зап рещает нам возлагать

"ответственность за, наши бедствия на солнце, луну и зве зды: как если бы мы были злодеями по мобходимости, дурака ми по воле неба, мошенниками, ворами и предателями из-за преобладания каких-то сфер, пьяницами, лгунами и прелюбоде ями из-за подчинения планетному влиянию и виновными во всем по божьему принуждению. Восхититальная отговорка для развратного человека: возложить на звезды ответственность за свои козлиные инстинкты".

Это человек, который отказывается карабкаться по кру тому склону разума.

Глава VI Эрос ч. Мимесис

Предыдущие главы показали нам совокупность отноше ний между людьми, которые заключены в словах "любовь" и "идентификация". Они относятся к двум группам желаний. Нам известно к каким: желания влюбленности, которые стремятся отвлечь личность от самой себя, чтобы объединить ее с другими, и миметические желания, представляющие со бой стремление к идентичности, исключительной привязан ности к другому, к четкой модели. Первые подталкивают нас объединяться с людьми, которыми мы желали бы обладать, вторые - с людьми, воплощающими то, какими мы хотели бы быть. В принципе, этих двух понятий достаточно, чтобы объяснить симптомы психологии толп.

Предвижу ваш вопрос: что же это меняет по отношению к тому, что мы видели до сих пор? С точки зрения содержа ния очень мало, но с точки зрения теории очень много. До

326

Садни верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

сих пор полагали, что все можно объяснить одним лишь ди намическим фактором, желанием влюбленности. Идентифи кация была лишь механизмом отвлечения от нее, внутренним подавлением инстинкта. Именно недостаток возможности лю бить кого-то - своего отца, начальника и т.д. - заставляет нас идентифицироваться с ним. Впредь мы будем рассматри вать ее как второй динамический фактор, автономный и нес водимый к другим. Эрос не зависит от миметической модели, как Мимесис не зависит от эротической модели - вот посту лат, которым мы руководствуемсяR*. Любое человеческое су щество пытается разрешать конфликты, вытекающие из это го: между многочисленными желаниями либидо и между либидо и требованиями миметических желаний, связанных с реалиями социального мира.

Такая двойственность между Эросом и Мимесисом, по-моему, существенно рационализирует наши объяснения пси хологии толп. Коллективные отношения могут поворачивать ся к людям со стороны любовной страсти. Тогда они связы вают их и объединяют. Они могут обнаруживать себя в виде повторений и подражаний. Тогда они принуждают людей становиться похожими друг на друга или противостоять друг другу в соответствии с тем, похожи или нет они на образец.

Эта двойственность отдаляет нас от теории Фрейда, в строгом смысле. Однако мы продолжаем сверяться с ней. В его трактовке эти две психические силы, два инстинкта всег да противопоставлялись для объяснения важнейших феноме нов. Уточнения, которые я хотел бы сделать следующие. Дей ствительно, всегда и повсюду мы находимся перед лицом этих двух динамических факторов. Но с одной разницей: что касается индивида, эротическая тенденция преобладает над миметической; в том, что касается массы - наоборот.

От этих общих рассуждений перейдем к вопросам спе цифическим, чтобы показать их значение. Каким образом люди в толпе становятся равными? Почему толпы нестабиль ны, переходя от паники к немыслимой жестокости? Почему они цикличны, переходя от экзальтации к депрессии? Эти феномены часто описываются, но редко объясняются. Именно это нас и занимает.

Все объяснения, к которым мы придем, я сразу отмечаю это, вращаются вокруг единственной формулы: прогрессия миметических желаний уравновешивается регрессией жела ний влюбленности. В конечном счете мы всегда имитируем вместо того, чтобы любить. Мы отказываемся от удовольствия быть с кем-то ради чувства удовлетворения, что мы стано вимся, как он. Императив психологии толп всегда и повсюду

Век толп

выражается следующим образом: то, что начинает Эрос, за канчивает Мимесис.

Я опасаюсь того, что объяснения, которые я представ лю вам, опираясь на эту формулу, вас разочаруют. Ведь они полностью оставляют в тени исторические и экономи ческие условия масс. Они пренебрегают их принадлежнос тью к социальному классу, рабочему или буржуазному, сельскому или городскому. Они предполагают наблюдения, которые никогда не производились с достаточной строгос тью. Это недостатки, которые подрывают изнутри все, что было написано до сих пор, и все, что будет написано. Тог да к чему продолжать? Зачем стремиться к объяснению так мало изученных фактов? Чтобы подогреть любопытст во по отношению к столь сенсационным явлениям? Да, есть и это. Но мое единственное извинение, на которое я мог бы сослаться, предлагая вам эти объяснения, - это то, что у нас нет других. Если только закрыть глаза на эти социальные реалии и отодвинуть их в разряд безумств, во зникших в ходе истории - таково отношение большинства исследователей, - нельзя позволить себе ни этих гипотез, иногда надуманных, ни этих решений.

В толпах проявляется сильное принуждение к равенству, равенство - одна из их безусловно признанных черт. Какова причина этого? В общественной и семейной жизни мы знаем множество людей, с которыми мы хотели бы иметь исключи тельную связь - женщина, наш отец, знаменитый художник и так далее. Достаточно того, чтобы друг, брат, сосед поддер живали подобные отношения, чтобы они стали желанны нам. Почему он, а не я? Таков вопрос, который мучает большинст во из нас на пртяжении всей жизни. Неуверенность душит нас с детства. Мы беспрестанно спрашиваем себя, любят ли нас наши родители, наши учителя так же, как других своих детей, других своих учеников. Но в то же время мы хотели бы быть единственными любимыми. Когда кто-то говорит "я очень люблю Такого-то" или "Такой-то умен", мы испыты ваем укол ревности, как если бы этот человек сказал "Я люб лю Такого-то больше, чем вас", "Такой-то умнее вас", даже если бы у него не было абсолютно никакого намерения срав нивать нас. Никогда не ослабевает напряжение между стрем лением к исключительному и несравнимому отношению и стремлением к отношению идентичному и сравнимому. Мы не хотели бы быть, как кто-то другой. И в то же время хоте-328

Садни верный, последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

лось бы, чтобы никто не выделялся, не представлял собой не что большее, чем мы сами.

Перейдем от этих общих описаний к более конкретной ситуации. Представим себе первого ребенка в семье, который переживает появление второго ребенка. Его стихийная реак ция будет реакцией ревности и враждебности по отношению к новорожденному. Этот последний нарушает его тет-а-тет с родителями. Он отвлекает их исключительное внимание. Он заставляет поделиться любовью, которая доставалась только старшему. Не говоря уже о почти чувственном желании, ко торое он испытывает, видя, как мать кормит младенца. Пред ставим себе теперь первых "фанов" эстрадной звезды, которая поднимается по ступеням славы и становится все более и бо лее знаменитой. Они также испытывают лишь ревность и враждебность по отношению к новым фанатам, которые по хищают у них любовь их идола. В этих двух ситуациях ребе нок или фон хотели бы устранить незнакомца, нарушителя счастья, остаться один на один с любимым существом. Бро сить этого новорожденного в мусорное ведро? Обстрелять этих "фанов" ? Невозможно, это противоречило бы желанию роди телей иметь много детей, желанию звезды иметь много пок лонников. Каковы бы ни были их предпочтения, родители чувствуют себя в долгу перед всеми своими детьми, а звезды - перед всеми своими почитателями, не выделяя никого.

Итак, из-за невозможности убрать со своего пути навяз чивых людей и устранить соперников, а также дать волю сво ей ревности и враждебности, не угрожая собственным отно шениям с теми, кого они любят и кто бы не сумел этого вынести, дети и "фаны" вынуждены отступить. Мы наблюда ем регрессию взаимной враждебности, привязанность к сопе рникам берет верх. Конфликт преобразуется в альянс. Одни отказываются от привилегии, от прошлой исключительнос ти, другие - от идеи получить ее в будущем. По ходу дела дистанция недоверия и ненависти сокращается, все иденти фицируются друг с другом, копируют и повторяют друг дру га, занимаются одинаковой деятельностью, успокоенные в какой-то мере тем, что находят удовольствие в имитации.

'Только асс вдесгае, - пишет Канетти, - они могут осво бодиться от бремени дистанции. Именно эта происходит в массе. Вместе с этим бременем они отбрасывают то, что их разделяет, и все чувствуют себя равными... Огромное облегчение. Именно для того, чтобы наслаждаться этим счастливым мо ментом, когда никто не выше и не лучше, чем другие, люди становятся массой?*"

Век толп

При этом они продолжают следить друг за другом с тем, чтобы никто не добился ни большей милости, ни какого-то особого покровительства.

Это освобождение от бремени есть знак того, что любов ная склонность заменяется взаимной идентификацией этих индивидов, которая представляет собой наилучшее связующее звено отношений внутри толпы. Доказательством этого будет рождение чувства общей судьбы, духа сообщества, первое требование которого есть

"требование справедливости, равного обращения со всеми. Известно, с какой силой и с какой солидарностью это требова ние утверждается в школе. Поскольку мы не можем сами быть любимчиками и привилегированными, надо, чтобы все были по ставлены в равные условия и никто не пользовался особыми привилегиями*З."

Оно проявляется также у поклонниц какого-нибудь ки-ноидола или эстрадной звезды:

"Вначале они были соперницами, в конце концов им удалось идентифицироваться друг с другом, объединившись в одной и той же любви к одному и тому же объекту**."

Толпы подчинялись бы в этом случае принципу негатив ной демократии, уравновешиванию по нижнему уровню. При виде удачи другого, его радости задается вопрос: "Почему он? Почему они? Почему не я?" Зависть всегда находит что-нибудь, к чему придраться. Никто никогда не может ни иметь все, ни получить все, что желает. Тогда как в соответс твии с желаниями всех каждый имеет то же, что и другие. Зависть провоцирует соперничество. Равенство позволяет из бежать этого, если оно должно осуществиться в лишениях всех и всеобщем дефиците.

В основе корпоративного духа, общественного духа ле жит этот резкий поворот: мы отказываемся от своих жела ний, ставим крест на самых дорогих амбициях, чтобы всех обязать совершить подобное жертвоприношение. Это часто выражается в лицемерии и в том, что нас водят за нос. Счас тливы мы или нет, главное -быть вместе, да так, чтобы ник то не знал иной судьбы, чем судьба согражданина, соседа или Друга.

"Именно это требование равноправия лежит в основе соци ального сознания и чувства долга. Именно оно совершенно нео жиданно для нас оказывается в фундаменте того, что психоа нализ открыл нам как "страх заражения" сифилитиков, страх, котарый сопутствует борьбе этих несчастных против бессоз-Садни верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

штельного желания заразить своей, болезнью других: почему лишь они одни должны оставаться зараженными и отказывать себе во многом, тогда как другие чувствуют себя хорошо и мо гут участвовать во всех утехах?**".

Давление конформности становится таким сильным, ко нденсируется до такой степени, что малейшее отклонение или шаг в сторону становятся угрозой, направленной против группы. Она видит в этом разрыв негласного договора между ее членами, искру, которая вызывает неожиданный взрыв враждебности, долгое время затаенной. Не забудем, что это по принуждению. Мы отреклись от своей индивидуальности, чтобы стать похожими на наших соперников. Равенство и справедливость вознаграждают за этот тяжкмй труд ограни чения. Любое нарушение представляет собой вызов и ставит под сомнение его пользу. Вот почему равенство и справедли вость совершают над нами в каком-то роде насилие, а демок ратия предполагает строгую внутреннюю дисциплину: каж дый амбивалентен по отношению к себе и готов поставить ее под сомнение. И, несмотря ни на что, некоторые хотели бы, по словам Оруэлла, быть более равными, чем другие.

С другой стороны, равенство толпы - это что-то вроде тихой гавани. Это убежище, окрашенное чувством обретения себя. Индивиды испытывают ощущение освобождения. У них создается впечатление, что они сбросили тяжесть, бремя со циальных и психологических барьеров, обнаружив, что люди равны. С другими они чувствуют себя, как с самими собой. Отсюда и некоторый беспорядок. Толпа кажется пронизанной бесконечным броуновским движением. Она предается вечно му волнению, которое называют "кишением." массы (milling, по-английски).

В этом смысле можно сказать, что массы анархичны. Их равенство питает анархию. Такая позитивная демократия об ладает удивительной силой притяжения. Каждая революция, как и каждое сообщество, освежает ее и обещает претворить ее в жизнь на земле. Какова же ее психологическая движу щая сила? Я сказал бы, что она в удовольствии, которое изв лекается из миметического желания идентифицировать себя со своими близкими, родителями, детьми, в воображаемом отсутствии всякого различия. Обычно это желание навязыва ется борьбой. Оно вынуждает нас к жертвам и провоцирует затруднения. Теперь же мы считаем возможным беспрепятст венно наслаждаться им.

Речь идет об имитационном наслаждении, которое ана логично сексуальному. Но существует различие. Если имита-Век толп

ционное наслаждение заставляет как бы исчезать индивидов в толпе, сексуальное изолирует их парами.

"Два человека, объединившиеся с Целью сексуального удов летворения, представляют собой, своим поиском, одиночества, наглядное доказательство против стадного инстинкта, про тив коллективного чувства. Чем больше они влюблены, тем ле гче они обходятся без посторонней помаши**"

Наложение обеих версий равенства делает так, что толпа предстает одновременно как средство крайнего принуждения по отношению к человеческой личности и как поле свободы, крайнего индивидуализма, который ничто не ограничивает. Одни ретируются, чтобы не поддаваться ей. Они замыкаются в себе. Другие, наоборот, стремятся к ней, чтобы в ней поте ряться, вести жизнь, о которой они мечтали. Вечное недора зумение. Некоторые восхваляют возвращение к сообществу в старое село. Но именно жители того же самого села покидают его, чтобы укрыться в городской и анонимной массе. Здесь они избавляются от надзора со стороны соседей, от контроля семьи - от ревностной тирании всех этих людей, которые желают им добра, а причиняют зло.

Обе эти версии допускают исключение: вождь. Иначе го воря, группа требует от своих членов быть идентичными, вес ти один и тот же образ жизни и иметь одинаковую судьбу. От всех, кроме одного.

"Однако, - пишет Фрейд, - не надо забывать, что требо вание равенства, выдвигаемое толпами, относится только к индивидам, которые ее составляют, а не к вождю. Все индивиды хотят быть равными, но руководимыми главой. Много равных, способных идентифицироваться друг с другом и единственный высший: такова ситуация, которая реализуется в любой жиз неспособной толпе**."

Толпа тем самым аналогична солнечной системе: мно жество планет вращаются вокруг Солнца, их очага. Но, что бы описать их движение, надо определить отношение между любовью и идентификацией, так же, как во Вселенной уста навливается отношение между притяжением и отталкивани ем.

Теперь мы опишем другой класс явлений: переход от паники к террору, или колебания между страхом и насилием. Их основная причина: на одном полюсе деидентификация, а на другом - сверхидентификации индивидов, растворенных в толпе. Ограничимся искусственными толпами. Чтобы еде-332

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

дать наше изложение более ясным, нужно рассмотреть вождя как краеугольный камень всей системы отношений. Что же происходит, когда этот камень больше не держит и свод уг рожает рухнуть? Проявляются две крайние реакции, я бы сказал, не соответствующие реальности - паника и террор.

В армии, одной из наших образцовых толп, каждый со лдат идентифицирует себя со своими товарищами и с вышес тоящими. Войска высказывают главнокомандующему свою любовь и разделяют иллюзию, что они любимы им. Но вот возникает ослабление, изъяны в стиле командования. Это может произойти в случае поражения, которое само по себе еще не вызывает паники. Паника имеет место лишь тогда, когда уходит лидер. Разгромленная в ходе русской кампании французская армия начинает терять самообладание лишь то гда, когда Наполеон ее торопливо покидает, чтобы возвра титься в Париж.

"Ом покинул Великую армию а ужасная состоянии, - пи шет один из его биографов. - Это была армия, полная энергии и надежды. Император ушел, и началось беспорядочное бегство, "спасайся, кто может". Каждый думает о своем спасении. По виновение прекращается. Нет дисциплины даже в руководст ве>>."

Вы хорошо знаете симптомы этого. Индивиды уединяют ся, занимаются собой. Они пренебрегают самыми элементар ными приказами и правилами. Страх охватывает всех. Он выражает разочарование, иначе говоря, выясняется, что мы не любимы, взаимной связи не существует. Страх выражает также дезидентификацию, может быть, мгновенную, с тол пой. В ответ это и возникают чувство заброшенности, реак ция ухода, подобные поведению ребенка в состоянии анорек-сии, не знающего, против кого направить свою враждебность. "Он спас свою шкуру - а я?" - говорит себе каждый. Тогда пробуждается ненависть к себе. Или же агрессивность обра щается против других, с которыми объединялись лишь на основе общего образца. Стремление к саморазрушению инди видуальному или коллективному, к самоубийству витает в воздухе. Золя великолепно описывает это в романе "Разгром", посвященном войне 1870-1871 годов, роковой исход которой во многом был предрешен из-за растерянности Наполеона III и военачальников.

"Тогда, среди солдат, - пишет Золя, - царило настоя щее отчаяние. Многие хотели сесть на свои мешки пряма в грязи размокшего плоскогорья и ждать смерти под дождем. Они высмеивали, оскорбляли своих командиров: ха-ха! зна-333

Век толп.

менитые командиры, безмозглые, вечером уничтожающие то, что они сделали утром, прохлаждающиеся, когда врага здесь не было, удирающие, как только он появился! Окончательная деморализация довершила дело превращения этой армии в стадо, без веры, без дисциплины, которое вели к мяснику по непредсказуемой дороге**."

Разрыв идентичности со своей группой, со своими това рищами или согражданами превращает их в чужаков, то есть во врагов. И страхи, до того момента укрощенные, всплыва ют. Это не раз подтверждалось на полях сражений, во время уличных беспорядков, пожаров в зрительных залах, прототи пом которых остается пожар на Благотворительном Базаре. Даже если опасность не столь велика, каждый становится чувствительным к малейшему шуму. Любое движение толпы беспокоит. Нарастает чувство покинутости. Рождается общее недоверие, которое выражается во взаимной враждебности, тенденции не признавать более себе подобного и никому не доверятьT.

Это доказывают многие сцены массового бегства в 1940 г. в Бельгии и Франции. Так, перед лицом вторжения немцев и почти полного исчезновения политической и военной влас ти у населения рождается взаимное недоверие. Повсюду ви дели шпионов, эту знаменитую Пятую колонну, которую бо ялись и страх перед которой еще долго сохранялся.

"Я не знаю, благодаря какой, ассоциации идей, - рассказы вает Треппер, организатор службы антифашисткой контрраз ведки, - психиатры и специалисты по коллективной психоло гии могли бы, быть может, объяснить это нам - родилось подозрение, что гитлеровские шпионы переодевались в священ ников. 11 мая на площади Брукэр в Брюсселе я был свидетелем невероятного зрелища: истеричная оголтелая толпа бросается на молодого священника и срывает с него сутану, чтобы удос товериться, нет ли под ней немецкого мундира*'."

Настоящий шпион вряд ли носил бы мундир. Но, разде вая этого безобидного кюре, каждый, по-видимому, мыслен но раздевал своего соседа, своих начальников, чтобы увидеть, не скрывается ли за ними враг.

По правде говоря, паника ничего нового не создает. Она лишь позволяет проявиться страхам, враждебности, которые есть в каждом. Ослабление идентификаций преобразует обы чное окружение в чужой и угрожающий мир, подобно тому, как наступление ночи повергает ребенка в ужас. Это удруча ющее зрелище и крайнее проявление "психологической ни щеты масс". Фрейд описал ее следующим образом:

334

Самый верный последоаателъ Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

"Кроме задач подавления влечений, к которым мы подгото влены, перед нами возникает опасность состояния, которое можно назвать "психологической нищетой масс". Эта опас ность сильнее всего грозит там, где социальная связь сформиро вана главным образом на основе идентификации участников друг с другом, в то время как личность вождей не достигла еще той значимости, которую должна была бы обрести в ходе фор мирования массы?*"

В случае когда индивидуальности уже утвердились, но затем спасовали, как в случае с Наполеоном или военачаль никами войны 1870-1871 гг., воздействие идентификации ос лабевает. Социальные связи разорваны, и масса доходит до разложения на элементы, на нарциссические атомы.

"Когда индивид, охваченный паническим страхом, начи нает думать лишь о себе, - пишет Фрейд, - он тем самым обнаруживает разрыв эмоциональных связей, которые до сих пор уменьшали опасность в его глазах. Тогда у него соз дается впечатление, что он один перед лицом опасности, и это заставляет его преувеличивать ее серьезность**."

В условиях коллективного разложения перед лицом кра ха желания влюбленности индивида и миметического жела ния он сосредоточивается на самом себе. Он ищет спасения в исключительной любви к самому себе, которая, как он дума ет, позволит ему выжить.

Самая стойкая из антисоциальных сил сразу и неминуе мо берет верх. Она распространяется как вирус и никто не может ей препятствовать. "Каждый за себя!'', - этот возглас множится и заглушает все другие голоса, идущие извне и из нутри. Занятый исключительно своим телом, своим благопо лучием, индивид становится аутичным, слепым и глухим к нуждам других.

Я думаю, это вовсе не случайность, что во времена силь ной паники, вследствие катастроф или эпидемий, люди, бес сильные противостоять им, возмущенные сдачей позиций властями, позволяют себе невиданную, отчаянную разнуз данность. Дезидентификация настолько велика, что Эрос за нимает все свободное место. История чумы в средние века то му пример. У тех, кто избежал оссуария, зараженных мест, желание жить обостряется. Их тяга к наслаждению ищет удовлетворения в пиршествах, танцах, любовных объятиях - когда смерть зачастую сопровождает бал. Другие не могут оторваться от опустошения заброшенных домов, находясь под гипнозом костров и общих могил. Этот эротический шедевр,

Век толп.

"Декамерон", был рассказан людьми, которые верили в воз можность обмануть панику с помощью любви.

В редкие моменты масса снова берет верх. Идентифика ция возобновляется, каждый ищет виновника своей нищеты. Каждый стремится найти того, кто породил панику, или ав тора преступления. Вместо ослабевшего вождя клеймят позо ром его активного двойника и недоброжелателя. Беспомощ ность всех замещают всесилием кого-то ответственного: еврея, черного, бедного, богатого, большевика и так далее.

Живопись средних веков представляет нам эти сцены Апокалипсиса: преследования евреев, обвиняемых в отравле нии колодцев. Их мучают, сжигают их жилища под громкое ликование толпы, наблюдающей, как мучители заталкивают с помощью оружия в костер беглецов, надеявшихся ускольз нуть. Вторая мировая война принесла нам вновь повторивши еся сцены ужаса, порожденные всегда присутствующим стра хом, одним из признаков которого является жертвоприношение.

Все это заставляет думать, что паника, быстрота, с кото рой она распространяется, представляет собой по существу нарциссическую инфекцию. Так же, как во всех инфекциях, здесь присутствуют в скрытом виде вирусы и микробы. Но, когда мы здоровы, когда наше психологическое состояние удовлетворительно, ничего не случается. Однако при скудном питании, чрезмерной усталости, плохих условиях жизни сос тояние здовровья ухудшается, вирусы и микробы выявляют ся и размножаются. Именно поэтому так трудно сдерживать панику. Не стоит думать, что достаточно успокоить людей, дать им "ясные" указания, чтобы заставить их вести себя ра зумно. Только восстановление идентичности, воссоздание структуры толпы с помощью твердого управления поможет достичь этого.

f! * *

В религиозной толпе, которая идентифицируется нас колько с верой, настолько и с личностью, реакции иные. Уверенная в любви вождя, например Христа, на угрозу поте ри идентичности она отвечает обновлением и усилением иден тичности. Вместо страха у нее наблюдается экзальтированное подчеркивание общности и отторжение всего, что ей не отве чает, например неверных, совсем как во время войны интер нируют иностранцев. Терпимость превращается в нетерпи мость. Преследуют людей, которые подвергают опасности связь, объединяющую верующих.

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

"По сути дела, - пишет Фрейд, - каждая религия - это религия любви лишь для тех, кого она объединяет, и каждая ре лигия готова обернуться жестокой и нетерпимой к там, кто ее не признает?* "

Нетерпимость приобретает форму террора, направленно го против тех, кого она считает "врагами", то есть людей, не принадлежащих к их вере, против приверженцев другой ре лигии. И, если их не существует, надо их выдумать, для того чтобы восстановить разрушенную сплоченность, как Сталин выдумал когда-то врагов народа. Агрессивность, которую вы зывают эти так называемые враги, обладает всеми атрибута ми кровопролития. Но только обстоятельства мешают им проявиться в полной мере. Несомненно, общество страдает от этого разгула насилия, роста нетерпимости, которое сопрово ждается неприкрытой демонстрацией силы - повешениями, четвертованиями, кострами, аутодафе, пытками всех видов, а также судебными процессами, грабежами, конфискациями. И вообще всем, что можно сделать, чтобы отделить зерна от плевел, используя знамя Христа, Лютера и других святых религий. Инквизиция и Контрреформация создали в Европе эталон для многократного подражания.

Но нужно полагать, что церкви всех типов, которые гос подствуют в обществах, не могут без этого обойтись. Согласно Фрейду, они никогда без этого не обойдутся. То, что сегодня они стали более терпимыми, не должно вводить нас в заблу ждение, предупреждает он. Не нужно в этом усматривать особенно глубокого изменения психологии толп. Это всего лишь показатель временного ослабления религиозных веро ваний и связей с церквью. Нравы не стали мягче. Это верова ния ослабели.

"Когда другая массовая формация займет место религиозной формации, как, кажется, это удалось социалистической форма ции, она проявит такую же нетерпимость к тем, кто нахо дится вовне, как в эпоху религиозных войн, и, если бы различия между научными концепциями смогли некогда приобрести по хожую значимость для масс, результат был бы подобным, по тем же самым причинам**."

Вот поистине поразительный вывод, датированный 1921 г., если учесть, что в тот момент ничто не могло предвещать ни идеологических войн марксизма, ни того, что Сталин ста нет Наполеоном концентрационных лагерей. В любом случае Фрейд дает понять, что мы имели бы больше шансов пра вильно предвидеть будущее, если бы выдвинули гипотезу, что все общественные движения подчиняются психологии масс,

337

Дек толп.

вместо того, чтобы строить предположения, поверив в их зая вления о намерениях, что они станут исключением из этих законов. Возвращаясь к теме нашего разговора, заметим, что нетерпимость (и террор), которые Ле Бон относит к потребно сти толпы в определенности, объясняется фактором привя занности, большей частью эмоциональной, людей, составля ющих толпу.

Какая связь существует между паникой и террором? В панике индивид обращает свой страх против толпы и слепо ее разрушает. Это можно видеть в отдельных частях коллекти ва, малочисленных группах, вырванных из их изначальной среды. Они воображают, что им угрожает опасность, и делают вид, что убегают. В действительности они спешат убежать со смешанным чувством страха и ярости. При терроре же имен но толпа направляет свой страх против человека. Она высма тривает малейший изъян, подвергает насилию всех и вся, кто ей сопротивляется. Такая толпа в экзальтации приносит в жертву всех, кто не разделяет ее рвения, прежде уничтожив тех, кто до сих пор ее опекал. Была ли эта реакция насилием против себя или других людей, она всегда происходит от пси хологической нищеты масс, когда под угрозой либо их лю бовь, либо идентичность. Только избавление от такой нищеты может остановить жестокость и удержать людей вместе. На долго ли?

Говорят, что толпы - это женщины. Их объединяют в общем осуждении: одинаковые непостоянство, скачки настро ения, переходы от одной крайности к другой. Действительно, толпы цикличны. Им свойственны чередования радости и грусти. Их настроение меняется так же неожиданно, как и людей. Ленин, например, был очень чуток к колебаниям в общественных настроениях масс, он часто об этом говорилRR. В дальнейшем мы оставим сомнительную аналогию с причу дами женщины, чтобы заменить ее более точной: аналогией с меланхолией и манией.

Отправной точкой, конечно, будет служить разделение на "Я" и сверх-"Я". Обычно сверх-"Я" надзирает, делает внушение. Оно устанавливает дисциплину. Запрещена любая шалость и ограничены инстинктивные наслаждения "Я". Ко нформизм, предсказуемость, побуждение идентифицировать себя с идеалами коллектива дают определенное удовлетворе ние. Однако никто не может долго выносить столько жертв, разделение на "Я" и сверх-"Я" с постоянным давлением,

338

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

оказываемым вторым на первое. Другими словами, уничто жение эротических склонностей миметическим желанием, обязанность всегда желать того же, что и другие, неизбежно приводят к затруднениям, вплоть до депрессии.

Когда одна из точек насыщения достигнута, стремятся найти выход. Намечается резкая перемена. "Я", которое ис пытывало ностальгию по единству, стремится к примирению со сверх-"Я". Если эти обе инстанции соединятся, как ребе нок, который находит своих родителей после долгой разлуки, они проводят вместе медовый месяц, в течение которого ца рит ликование. Сверх-"Я" перестает терзать "Я". Оно позво ляет ему одновременно любить себя и идентифицироваться непосредственно со всеми другими "Я" толпы, слиться с ни ми. Это настоящий праздник. Опьяненные таким освобожде нием, они нарушают все запреты, пренебрегая ими, буйству ют, как человек в маниакальном состоянии. Карнавалы, а порой митинги представляют собой такие буйства. Присутст вуешь при почти полном разрушении барьеров между людь ми, классами, полами. Промискуитет терпим, если не явля ется надлежащим. Мир окрашивается в цвета насилия. Различные модальности любви и агрессии дают себе волю. Предусмотрительные, заботящиеся о благополучии своих членов общества, даже создают для этой цели соответствую щие промежутки времени, они закрепляют для этого кален дарные периоды, как, например. Сатурналии у римлян. Рас путство и протест, переходящие всякие границы и разбазаривающие добро, терпеливо собранное, вот цена, кото рая платится за душевное спокойствие каждого. Они дают способ довести следующую за всем этим терпимость до степе ни рутины и скуки.

Но могут возникнуть и другие проявления, непредусмот ренные календарем. Они развиваются аналогичным образом. Это - бунты, мятежи, грабежи. Карнавальные элементы и элементы агрессивные смешиваются в них во взрывчатую смесь, способную поднять на воздух любые ограничения и стереть в порошок существующие законы. Многочисленные наблюдатели заметили, что в мае 1968 г. имела место подоб ная экзальтация толп. Каждый был свободен говорить когда, где и как он хотел. Самые разные общественные группы, обычно игнорирующие друг друга, встречались, узнавая друг друга с глубоким чувством вновь обретенной общности. "Все позволено", "Запрещено запрещать", эти лозунги стали жиз ненными девизами.

Век толп

На месяц нормальное общество прекратило существова ние. Другое общество, необычное, воцарилось на его месте. Все казалось неразумным, но не беспричинным.

"Итак, - пишет Фрейд, - поскольку идеал "Я" соот ветствует сумме всех ограничений, которым индивид дол жен подчиниться, возвращение от идеала к "Я", его прими рение с "Я" для человека, который таким образом снова обретает удовлетворенность собой, должно быть равносиль но чудесному празднику**."

Но, как гласит народная мудрость, все самое лучшее имеет конец. Тонус начинает падать. Разочарование бродит вокруг. Музыка смолкает. Мир возвращается в колею повто рения, монотонной рутины. Берет верх идентификация со своей группой, профессией, семьей, классом. Сверх-"Я" отде ляется от "Я". Оно восстанавливает свои дистанции и свою оппозицию. Оно снова начинает свою работу крота, подтачи вающего удовольствие. Нищета депрессий распространяется, как эпидемия. Ее вирус вгрызается в толпу, разгоняет ее, рассеивает.

"На смену экзальтации вскоре приходит депрессия, тем бо лее ярко выраженная, чем более бурной, была коллективная ли хорадка, и эта депрессия неизбежно приводит к пробуждению индивидуальных инстинктов самозащиты и самосохранения?*."

Все эти так называемые инстинкты поднимают голову и заставляют индивидов вернуться к порядку повседневности и скуки.

Таким должно было быть объяснение цикла, которому подчинены естественные толпы. Они переходят от дионисий-ской экзальтации к аполлоническому спокойствию. Цикл по вторяется с регулярностью морских приливов и отливов: си яющие дни, залитые солнцем, сменяются пасмурными днями с моросящим дождем, иллюстрирующими возвратно-поступательное движение коллективных настроений. Боль шим упущением с нашей стороны было бы, увлекшись той мощной аналогией, которую Фрейд провел с манией и мелан холией, не учесть одного элементарного факта. А именно, что временное прекращение действия правил, даже их переворачивание во время праздников, тех дней, когда нижестоящие оскорбляют вышестоящих, когда дети перестают слушаться родителей, а слуги своих хозяев, - весь этот беспорядок уп равляется порядком. Он следует предписанным правилам, вполне устоявшимся обычаям. Это повторяется с фиксиро ванными интервалами, то есть в соответствии с требованиями

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

сверх-"Я". Никто не сумел бы уклониться от него. Никто не помышляет о возможности спрятаться от этого, не подвергая себя риску серьезных санкций. Праздники обязательны, как и воскресный отдых.

Ничто из этого не опровергает объяснения чередования периодов силы и слабости в борьбе между Эросом и Мимеси-сом. Более того, мы можем видеть, что некоторые общества поняли ее важность и решили превратить в метод то, что бы ло стихийно.

Можно рассмотреть другие объяснения феноменов, кото рые я вспоминал, придав им практическую значимость. Ну жно попытаться проверить их наблюдениями, настолько мно гочисленными и разнообразными, насколько это возможно (экономическими, политическими и т.д.). Но важно приз нать, что психология толп способствовала прогрессу уже тем, что изобрела подобное объяснение. Кроме того, она может представить свойства толпы так, как их описали Ле Бон и Тард. Несмотря на возможные оговорки, мы имеем сейчас бо лее логичный взгляд на этот вопрос, чем вначале.

Глава VII Конец гипноза

Наше объяснение становится более ясным и емким. Оно позволяет уловить такие свойства толпы, как регулярность или изменения, паника или террор, как результирующая конфликта между двумя желаниями. Мы увидим в дальней шем, что именно это объяснение в расширенном варианте многое объясняет в психологии вождей в целом и в деталях.

Какая же, однако, роль приписывается гипнозу? До сих пор он слыл механизмом объединения людей в толпу. Мы уже знаем из первых глав, что он основан на непосредствен ной вакцинации гипнотизируемого мыслями и приказами гипнотизера. Гипнозу, обоснованному сомнительной теорией, но подчерживаемому признанным авторитетом практиков, приписывается могущественная способность воздействовать на кого бы то ни было, чтобы заставить делать все что угод но. Гипнотизм впечатлял настолько, что Мопассан, будучи свидетелем его воздействия, говорил о врачах-гипнотизерах:

"Они играли с этим оружием нового Господа, с владычест вом таинственной влаати над -человеческой душой, оказываю-341

Дек галдя

щейся в рабстве. Они называли это магнетизмом, гипнотиз мам, внушением... откуда мне знать? Я видел, как они забавля лись этой страшной силой как неблагоразумные дети. Горе нам! Горе человеку .*''.

Что бы он написал, если бы вернулся к нам пятьдесят лет спустя, когда все в нашей цивилизации подтверждает его тревоги? Он увидел бы, что в тот момент, когда гипноз начи нает приносить большие результаты в практике, он становит ся бесполезным в психологии толп.

Родство между состоянием влюбленности и гипнозом бросается в глаза. То же подчинение гипнотизеру-соблазнителю, тот же отказ от всякого суждения, та же пере оценка со стороны пациента. Пациент исполняет все, что ему приказывают сделать, сохраняя при этом впечатление, что он действует и думает сам, в то время как он подчиняется вну шению. Ничего нет более естественного. Он ведет себя, как влюбленный, который впитывает в себя чувства, суждения, приказы любимого человека. Он отказывается от своих собст венных суждений и чувств, чтобы соответствовать чувствам и суждениям другого. Ничего удивительного, если, кроме того, этот самый индивид находится в состоянии сна, сомнамбули зма. В самом деле, гипнотизер руководит его доступом к ре альности и направляет его конкретный опыт. Он ничего не видит, ничего не чувствует. Ничего, кроме того, что идеал "Я", воплощенный в гипнотизере, ему приказывает видеть и чувствовать. Этот идеал "Я" становится единственным объек том его внимания. Волнующий объект, который просит смот реть ему прямо в глаза.

Взгляд передает власть человека. Слово очаровывает, скрывает, лукавит для своей выгоды. Оно - слуга, а не хо зяин. Взгляд обращается к личности, здесь и теперь, копает ся в ее сознании. Безмолвно он затрагивает "прежние и при вычные чувства, желания и стремления"*''''. И это также

"облик вождя, самый примитивный, полный угрозы и нес терпимый, как и позднее, смертный не сможет без опаски пе реносить облик божества. Моисей принужден был служить по средником между своим народом и Иеговой, так как его народ не мог выносить вида Бога: и когда он спускается с Синая, его лицо озаряется сиянием, потому что, как у посредников первобыт ных людей, какая-то, часть Мала (пат.) остается на мед*."

Можно также индуцировать гипноз, прося испытуемого зафиксировать взгляд на блестящей точке или заставляя его

342

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

слушать монотонный звук. Этот метод рассеивает сознатель ное внимание, отвлекает его от разнообразия внешнего мира и намерений гипнотизера. Он перемещает все мысли и эмо ции на него, как ранее на родителей.

"Именно так этими приемами гипнотизер пробуждает у субъекта часть его архаического наследил, которое уже прояви лось в его отношении к родителям и особенно в представлении об отце: представлении о личности всемогущей и опасной, с ко торой можно было общаться пассивно или мазожистски, перед которой нужно было полностью отказаться от своей собствен ной воли и чей взгляд невозможно было встретить, не проявив непростительной, отваги***."

Перед столькими объединенными силами, силой любов ных чувств и идентификации с гипнотизером и пробуждаю щимся представлением об отце "Я" отступает. Все-таки оно не прекращает сопротивления и остается зрителем игры, в которой занято. Следовательно, оно стремится достигнуть одобрения сверх-"Я", разделяя его желания и восприятия. Насколько исключено любое действительное сексуальное от ношение, настолько стремление к идеализации врача и к пас сивному подчинению ему обостряется:

"Гипнотическая зависимость, - заключает Фрейд, - состоит в полном любовном отступлении, в исключении лю бого сексуального удовлетворения, тогда как в состоянии влюбленности это удовлетворение вытесняется лишь на ко роткое время и всегда существует на заднем плане в виде возможной Цели"'*."

Подобная зависимость аналогична медицинской, педаго гической, религиозной и, конечно, политической зависимос ти. Эта обольщающая связь описана и Ле Боном. Теперь мы понимаем ее причины и знаем, что делает ее эффективной. Если аналогия верна, можно предположить, что во всех этих случаях предводителю запрещено вступать в сексуальные от ношения со своими последователями, с людьми, на которых он хочет влиять*"*.

Если предположить, что он поддерживает подобные от ношения или допускает их возможность, то его влияние уменьшится и престиж упадет. Это рассуждение подходит для учителей, священников, врачей и, очевидно, для полити ческих вождей. Такова цена, которую они платят, когда ис пользуют свое превосходство, чтобы преобразовать любовное восхищение в эротическое завоевание. Истинный смысл пос ловицы "Никто не может, быть героем для своего слуги", во-Век толп.

эможно, заключается в следующем: никто не может быть ни идеалом, ни руководителем для своего любовника.

Фрейд не прекращает накапливать аргументы, и хотя он уже приближается к концу своего предприятия и к концу своей жизни, он серьезнейшим образом продолжает объяс нять, что он все более и более убеждается в том, что никогда, увы, не удастся раскрыть тайну гипноза. Он прав, когда ви дит в предшествующих гипотезах самое большее второй план науки, который лишь позволяет осмыслить явления гипноза менее мистическим образом. Гипноз лежит в основе лкйого воздействия человека на человека, будь то в психиатрии или в политике. И он приносит большую пользу, но при условии не применять его в корыстных целях. С психологической то чки зрения гипноз, оставляя в стороне вопрос количества, идентичен толпе.

Можно сказать, что он представляет собой отдельный фрагмент, поведение каждого индивида, составляющего толпу по отношению к вождю:

"Гипноз по праву может быть обозначен как масса вдвоем; внушение можно было бы определить как убеждение, но лишь основанное не на восприятии, на на умственной работе, а на эротической саязц*.''

Теперь вообразим десять, сто, тысячу фрагментов одного порядка, очень большое число связей, похожих на спицы од ного колеса, которые соединяют с одной ступицей каждую точку обода. Таким образом, ситуация вдвоем множится с приходом в массу нового пополнения. Центральная фигура остается той же. Зато отношения между периферическими фигурами, между точками, к которым примыкают спицы со циального колеса, меняются. Если мы перейдем от индивиду ального гипноза к гипнозу коллективному, получим образ толпы, имеющей центральной фигурой вождя, который за нимает позицию, идентичную позиции гипнотизера по отно шению к своим пациентам.

"Элю множество, - с полным основанием говорил Тард, - по существу, всего лишь гигантское единоборство, и, как бы многочисленна ни была корпорация или толпа, она является неким подобием пары, где либо каждый подвергается внушению совокупности всех других, коллективного внушающего, включая господствующего предводителя, либо целая группа подвергается внушению с его стороны'T."

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

Однако миметическое желание берет верх над первич ным эротическим желанием и интенсифицируется. Каждый хочет походить на соседа и на собирательный образ. Все за канчивается взаимной идентификацией, как среди приверже нцев одного культа и поклонников одной знаменитости. Ко пируя друг друга и их идола, они приобретают единообразный облик и манеру говорить, по которым узнают друг друга между собой и которые позволяют классифициро вать их в ту или иную социальную группу.

Отныне легко понять психический строй толпы. По вер тикали - любовный порыв каждого индивида к вождю. По горизонтали - множество людей, которые имеют один и тот же объект в качестве идеала "Я" и, следовательно, идентифи цируются друг с другом. У них идентификация заменяет ли-бидозные привязанности посредством регрессии. В толпе сек суальные отношения, даже замаскированные, отсутствуют, и их важность сведена к минимуму:

"Любовные отношения, - пишет. Фрейд, - остаются вне этих организаций (Церковь и армия. - СМ.). Даже в толпах, составленных из мужчин и женщин, сексуальные различия не играют никакой роли'"* "

Такова картина, которую нам предлагает сплоченная то лпа: все любят вождя, и каждый идентифицирует себя со своим соседом. Запомним эту ассимметрию распределения че ловеческих привязанностей. Каждое желание обнаруживает тяготение к одному из полюсов - Эрос к вождю, Мимесис к толпе. Вождь любит себя и любим, толпа любит и имитирует его вместо того, чтобы любить себя. Это общее явление. Ящин-ственное исключение - это католическая, то есть религиоз ная, толпа. Даже если христианин любит Христа и иденти фицирует себя с другими христианами. Церковь требует от него намного больше. А именно, любить других христиан так, как их любил Христос. Но, отмечает Фрейд, здесь су ществует отклонение, которое "явно выходит за, пределы конституции столпь*''*. Картина, на которой мы останови лись, достаточно верна, она отображает суть явления.

В этой картине отсутствует гипноз, так как он стал бес полезной гипотезой. Даже если он останется обидной загад кой, отныне это загадка, которую можно обойти, объясняя динамику масс. Его сменяет психоанализ. Он одновременно дает необходимые представления и понятия. Мы больше не имеем дела с галлюцинацией, сомнамбулизмом, с вереницей

Век толп

грезящих наяву, с автоматическими умами в психологии толп. Мы теперь встречаемся с реалиями желания, с влюб ленными и подражающими индивидами, собравшимися вок руг вождя. Играя по отношению к каждому из них роль со вести, он провоцирует их регрессию к примитивному состоянию, например, к детству.

Принцип бесконечного конфликта между Эросом и Ми-месисом изложен очень точно. Недостаточно объяснен - с этим я согласен. Но изменения капитальны. Магический элемент, с готовностью культивировавшийся, исключен из психологии толп, так же, как и сила тяжести некогда устра нила картезианские вихри из механики. На место гипноза приходят более вразумительные и легче наблюдаемые поня тия. Эта наука благодаря Фрейду способствует прогрессу. Я употребляю это слово здесь с большой долей колебания, вплоть до того, что множество предыдущих работ и сочине ний устарела'***. Демонстрируя свою непрязнь к идеям, кото рые противоречат разуму, он отклоняет их или свободно ком бинирует с другими. Принимая к сведению описания Ле Бона и разборы Тарда, он опрокидывает существовавшее до сих пор представление о массах. Их иррациональность, то есть подчиняемость и странное безразличие к реальности, прони кает по каналам символической мысли, "мысли слепой или же символической" (cogitatio caeca vet syrnbolica), о которой говорит Лейбниц.

Это верно, но кто не видит, что отныне вопрос совсем в другом, нежели автоматическал мысль? Почти любовное по читание вождя, тот факт, что индивиды, составляющие тол пу, идентифицируют себя благодаря ему - вот что выражает эта мысль. С этой точки зрения, он не кажется больше просто существующей данностью, каким-то придатком. Наоборот, он выступает важнейшим параметром толпы. Он в ней слы вет подстрекателем, но в реальности сливается с ней. Теперь мы знаем, почему массы царят, но не правят.

В психологии толп вождь - общий элемент, сверх-"Я" и социальное "Я" каждого, без которого люди не смогли бы обойтись и вокруг которого они объединяются. Она не гово рит ничего другого, кроме того, что говорил Мао Цзе Дуй: "В самом деле, всегда необходимо, чтобы были вожди". Конечно, выбирать между слабостью масс и силой вождя

- то есть партии, церкви, армии и так далее - не значит выбирать между раем и адом, истиной и ложью. Это значит выбирать между двух зол, из которых ни одно не назовешь меньшим - чумой и холерой, потому что по отношению к

346

Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд

свободе индивида любая масса иррациональна и любой вождь деспотичен. Но по здравому размышлению понятно, что это свойственно любому выбору. Выбирая то, что дает сила, оде рживают победу над слабостью и обеспечивают выживание общества, к которому принадлежат. Эту философию разделя ли все классики писхологии толп, включая и Фрейда. Но, в отличие от других, он кладет в основу ее логичные гипотезы. Отсюда его упрек

"авторам в том, что они не учитывают важности руково дителя в психологии толп, тогда как выбор основного объекта наших исследований (в психоанализе. - СМ.) поставил нас в более выгодные условиям *о "

Уместно добавить, что, поскольку все отныне объясняет ся с точки зрения любви и идентификации, в психологии толп закрепляется субъективность. Конец внушаемым мари онеткам Льебо и Тарда. Их упрятали в чулан вместе с гипно зом. На их месте появляются неистовые орды, персонажи ан тичных трагедий и герои Шекспира - мы увидим их через некоторое время. Современное, я бы сказал американское, от вращение к эмоциональному и субъективному*** замаскиро вало эти изменения. Их влияние на реальность, однако, гора здо глубже, чем все мудреные расчеты. Но зачем беспокоиться об этом?

В такт этому изменению естественно решается политиче ское уравнение, если так можно выразиться, способом рацио нальной эксплуатации иррациональной сущности масс. Ина че и быть не могло. Именно стратегии, предназначенные управлять обоими основными желаниями, отдают власть то одному, то другому.

Дек толп

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Психология харизматического вождя

Глава 1 Авторитет и харизма

В психологии толп вождь - это квадратура круга. Все, кто пытался разгадать его загадку, оказывались непонятыми или нерешительными. Некоторые даже этим прославились, относя к себе слова Паскаля: "Не упрекайте нас в том, что мы непонятны, это наша профессия". Позиция пагубная и достойная осуждения, так как они не стремились прояснить природу явлений, за которые они брались, нагромождая одну сложность на другую. Я указывал на некоторые из них по мере нашего продвижения. Пришло время приняться за са мую сложную из всех.

Анализируя портрет вождя, который рисуют Ле Бон, Тард и Фрейд, испытываешь странное ощущение. Под одним углом зрения этот портрет кажется правдоподобным. Он соо тветствует фактам, описанным историей. Под другим углом зрения - это всего лишь лубочная картинка, доведенная до крайности, карикатурная. Она скорее отражает предрассудки той эпохи, чем обезличенное наблюдение нашей. В самом де ле, разнообразие лидеров таково и соответствует столь разли чным формам власти - сравните Рузвельта и Робеспьера, Ганди и Мао, Шарля Де Гопля и Валери Жискар д'Эстена или же Лесна Блюма с Марше или Миттераном, - что нево зможно их свалить в одну кучу. Как отнести их к одному классу, если не найдена общая для них черта, но предпо лагается, что она существует?

Поразмыслим. Соответствуют ли вожди, которых описы вает психология толп, социологической реальности или это лишь вымысел, собранный из каких-то фрагментов? Если бы невозможно было ответить на этот вопрос, не стоило бы и продолжать нашу работу. Неизвестно было бы, к чему отно-348

Психология харизматического вождя

сятся данные объяснения, поскольку невозможно объяснять то, чего не существует, неважно, монстр это или химера. Тео рия может быть истинной или ложной, и большинство теорий то истинны, то ложны. Но без конкретного предмета она не является ни тем, ни другим. Она лишь миф, а невозможно строить науку только на мифах.

Однако, в социальном мире существует тип власти, ко торый позволяет представить себе, что в психическом мире есть господство, осуществляемое не столько на основе физиче ской, анонимной силы, сколько на основе духовного, личного влияния: это харазматическая власть. В традиционном смыс ле, слово "харизма." относится к священной личности. Оно определяет догмы религии и связано с благодатью, той, кото рая облегчает страдание; со светом, который нисходит на из мученное сознание верующего; с живым словом пророка, ко торое трогает сердца; наконец, с внутренней гармонией учителя и его учеников.

В наше время, по мысли немецкого социолога Макса Вебера, эта благодать присуща вождям, которые очаровывают массы и становятся объектами их обожания. Черчилль обла дал ею так же, как и Мао Цзе Дуй, Сталин, Де Голль, Тито. Она свойственна и папе Иоанну Павлу 11, влияние которого на миллионы верующих, ждущих его и слушающих его с во схищением, поражает наблюдателей. Репортер газеты Фигаро, писавший о его путешествии в Польшу, отмечает: "Великая сила Иоанна Павла 11 заключается как в ясности его речей, так и в его харизме". А обозреватель достаточно жесткого ан глийского еженедельника Экономист идет дальше: "Such magnetism is рои)ет*'( такой магнетизм - это сила).

Сегодня слово "харизма" стало столь популярным, что его используют даже газеты с большим тиражом, полагая, что их читатели понимают его. Этот успех во многом обязан его неясности и неточности. Он будит в нас таинственные от звуки. Идеи Макса Вебера, его создателя, гораздо яснее: этот тип власти

"особым образом отличен от экономической. Он представля ет собой там, где он появляется, "призвание свыше", в высоком смысле слова, как миссию или внутреннюю "работу"'

Другими словами, воздействие харизматического лидера на массы не зависит ни от богатства, ни от промышленности, ни от армии - они представляются всего лишь вспомога-349

Век толп.

тельными средствами повседневного управления, с этом точки зрения. Собственно говоря, харизма означает дар, некое ка чество отношения между верующими или последователями и учителем, в которого они верят, которому подчиняются. Этот дар, это качество - способность излечивать, которую раньше приписывали королям, например, - определяются верой, обыденными представлениями.

Будучи однажды признанным, этот дар действует, как символическое плацебо. Он производит желаемый эффект на того, кто входит в контакт с его носителем. В точности, как безобидное лекарство, которое гасит боль, лечит потому, что оно прописано врачом, в то время как оно не обладает ни соо тветствующими физическими, ни химическими свойствами. Несмотря на прогресс науки, постоянно убеждаешься, что лекарством для одного человека является другой человек, это самый универсальный наркотик. Несомненно, харизма осно вывается в большей степени на верованиях массы, нежели на личных талантах человека. Но и они играют не последнюю роль. Не всякий может быть шаманом или вождем! Ведь по чему так много призванных и так мало избранных? Как бы ни было трудно определить эти таланты, каждый, повидимому, сразу понимает, что они обозначают вождя. Шек спир показал это в примечательном диалоге:

- Лир: Ты узнаешь меня, приятель?

- Кент: Нет, господин, но в вашей наружности есть не что, что заставляет меня назвать вас господином.

- Лир: Что же?

- Кент: Власть.

Как всякая первичная иррациональная власть, харизма одновременно и благодать, и стигмат. Она придает ее облада телю знак чрезвычайной значимости и отметину исключи тельности, неистовой силы. Она вызывает аналогии с необы чайной способностью африканских вождей к излучению и с "триумфальным талисманом" царей Гомера, Kudos*kotopoe, как предполагалось, придавало им абсолютную магическую силу.

Все эти признаки одновременно привлекательны и угро жающи. Они защищают и пугают. Неподвластная разуму харизма вызывает, как и способности, которые я только что пе речислил, противоречивые чувства любви и ненависти, вызова и отвращения. С незапамятных времен она порождает

* Величие (греч.), - Прим.пер.

Психология харизматииского вождя

эмоциональный подъем. Она пробуждает толпы от спячки, возбуждает их и приводит в движение. Я вернусь к этой двойственности чувств, так как она является основополагаю щей.

Считается, что харизматический вождь обладает особы ми качествами, выходящими за пределы обычного. Но отно шения, которые устанавливают с ним, личного порядка, от ношения субъективные и, разумеется, основанные на иллюзии взаимности. Они позволяют каждому индивиду в толпе представить себе, что он находится в непосредственном контакте с человеком, которым он восхищается. Чтобы убе диться в этом, ему достаточно однажды увидеть его, прибли зиться, дотронуться до него, может быть, где-нибудь на поле сражения или, когда тот общается с народом. И человек воз вращается, говоря: "Я Его видел, я до Него дотронулся", "Он со мной говорил", совсем, как солдаты наполеоновской гвар дии рассказывали: "Я был возле пирамид, в Аустерлице или на Березине с Ним". Макс Бобер подчеркивает это:

"Л своей истинной форме харизматическая власть являет ся крайне необычным свойством и представляет собой чисто личное социальное отношение, связанное с харизматической ценностью личных качеств и их подтверждением*."

Другими словами, власть вождя распространяется по верх всех промежуточных образований, организаций, партий, масс-медиа и всех учреждений, которые в каждом государст ве превращают это государство в холодное и безличное чудо вище. Вокруг личности вождя создается некая общность ве рности и надежды, неподвластная иерархии. Каждый может объявить себя учеником, приверженцем, сторонником, не чувствуя себя униженным или ущемленным, "властное объединение - это эмоциональная общность"*.

Кажется, что вождь и его последователи выбирают друг друга взаимно. Под сердечным пристрастием скрывается одо брение вождя. Он создает связи, которые объединяют его с людьми. Они доверяют ему и отдают свою судьбу в его руки, полностью отождествляясь с ним. Они сами не знают, почему они это делают. Они оправдывают свое самозабвение обду манным решением, внутренним откровением или обоими сра зу, по примеру кардиналов, входящих в конклав, чтобы выб рать папу. Исход всегда один: харизма одного признается всеми. Немецкий социолог так описывает эту ситуацию:

Век толп

"Признание теми, над которыми властвуют, свободное, га рантированное подтверждением (в начале, всегда предзнамено ванием), созданное самозабвением в откровении, в почитании героя, в доверии к личности вождя, определяет достоверность харизмы*."

Легко представить обратную сторону медали: подчине ние. Подчинение, которое начинается, вероятно, с общей ве ры, поскольку она заключается в чистом и целостном при ношении личности. Подчиненное существо не ждет ни награды, ни оплаты.Дар вождя распространяется еще даль ше: на возможность располагать личностью, на ее отказ, тем самым, от собственной воли в пользу воли другого, что делает из того настоящего властелина.

Обстоятельства, в которых рождается такая власть, тоже исключительны. Ей предшествуют явный слом существующе го социального уклада, значительное разрушение верований, разочарование в установлениях, теряющих свою жизнеспосо бность. Тогда массам кажется, что все вокруг рушится. Бес смысленные силы грозят смести их, шторм может унести их к неизвестным берегам. Общественная жизнь не течет в обы чном русле - не мир, не война, а нечто среднее. Повседнев ность, похоже, разрушается этим. Люди готовы отдаться вол не энтузиазма, ярости. Они склонны одним ударом решать проблемы, застаревшие от компромиссов и беспрерывных об суждений. За серым дождем мерещится радуга.

Абсолютно ясно, что это кризис, скрытое или явное неб лагополучие. Массы ищут, сами того не понимая, человека, способного оказать влияние на ход вещей, связать идеальное и реальное, невозможное и возможное. В общем, перевернуть существующий порядок, ощущаемый как беспорядок, и при вести все общество к настоящей цели. Тогда и возникает нео бходимость в таком типе власти, которая способна изменить ситуацию изнутри. И лидеры, обладающие харизмой, отве чают этой необходимости. Кто же они?

Узурпаторы с отклонениями в поведении, иностранцы или приехавшие с периферии - Наполеон с Корсики, Гитлер из Австрии, Сталин из Грузии. Часто это узурпация власти, сопровождающаяся цареубийством - Робеспьер, Кромвель, Ленин, великие деятели Сопротивления, Де Голль или Тито, принуждающие законного властелина уйти в изгнание, отп равляющие его на гильотину, в тюрьму. Или теперешний па па, который был избран вопреки традиции, согласно которой

352

Психология жаризжатического вождя

папа должен быть итальянцем. Так или иначе, они кладут конец власти старых лидеров, закостеневших в своих старых привычках, обесцветивших и рационализировавших власть, которая может существовать только в ярких красках и воз буждая воображение. Итак, условием харизмы является брешь в ткани общества и признание авторитета вождя теми, кто ему подчиняется.

По Веберу, харизма, в самом прямом смысле слова, - это власть пророка. Может быть, некоторых героических во инов. Пророки создают новые правила для общества. Их по читают и им подчиняются, признавая их исключительные за слуги. Каждый клянется в верноподданических чувствах к этим историческим личностям, о которых Гегель писал:

"Можно всех их назвать героями, поскольку они нашли свою цель и призвание не в обычном ходе вещей, не в существующем порядке, но в источнике, в этом внутреннем духе, всегда спря танном и который всегда сталкивается с внешним миром и ра збивает его на куски, как цыпленок скорлупу. Такими были Александр, Цезарь, Наполеон".

Как я уже говорил, Макс Бобер имеет в виду, скорее, пророков, тех, кто смог повести народы и дать им новую ве ру, новую идеологию. Вот, в частности, о еврейских проро-K&X >

"Даже в религиозной области , - пишет один американс кий ученый по этому поводу, - где существует самая непосред ственная преемственность с израильским прорицательством, которому это понятие (харизмы) так обязано, обнаруживают свое появление новые стили лидерства*."

Можно возразить, что определение такого типа власти не принимает во внимание экономические интересы, реальные, отнюдь не пророческие. Они были использованы вождями, те ими распорядились и их навязали. Ответ уже готов. Конечно, нужно принимать их во внимание. Нет сомнения в том, что массе, по причине экономических, военных и т.п. интересов, потребовался, чтобы придти к цели, Наполеон, а не Фуше, Цезарь, а не Помпой - то есть обладатель особого дара, влас титель психологии масс.

Я продолжаю свою мысль. Снедаемый сомнениями, я спрашивал себя, соответствует ли вождь, описанный психоло гией масс, определенной социальной реальности. Было много причин считать, что нет. Но, вопреки всяким ожиданиям, мы увидели, что харизматическая власть относится именно к та-Век толп

кой реальности. Все, что мы сказали об авторитете, о его ли чном и символическом характере, о магнетизме, который он распространяет на массы, о безусловной вере, о подчинении, о восхищении, с которым она относится к вождю, все это ук ладывается в харизму. Между этими двумя понятиями нет большой разницы, разве что у харизмы больше выражена пророческая сторона, а у авторитета - эмоциональная, что кладет его в основу всякой формы власти. Теория авторитета предшествовала, даже вдохновила теорию харизмы. Во вся ком случае, появившись приблизительно в одно время, они попытались решить одну политическую проблему: проблему государства и демократии в массовом обществеR.

Эта похожесть позволяет нам обрести более твердую поч ву и иметь более широкое поле для наблюдения. Вернемся теперь к нашему основному предмету: объяснению того, что означает харизматический элемент. Почему он соблазняет то лпы? Почему они соглашаются идти за вождем? Что застав ляет их отказаться от части своих денег, времени, свободы, разорвать обещания и социальные связи, чтобы победила его идея? Каковы пружины его психологии? И когда люди наи более склонны следовать за ним?

Это вопросы одновременно и теоретические, и практиче ские. Ведь все более и более, вместо того, чтобы искать харизму у тех, кто ею и так обладает, масс-медиа, реклама, жур налисты и другие пытаются ее создавать. И иногда им это удается.

При ближайшем рассмотрении я, однако, вижу труд ность. Этот тип вождя не только исключителен, но он кажет ся архаичным по существу. Похоже, он свойственен общест вам прошлых веков, а в наше время интерес к нему скорее исторический. Но не видим ли мы, что он сохранился и расп ространяется, вопреки ожиданиям? Речь не идет о создании ореола, о неком свойстве, предохраняющем его от времени. Надо принять предводителя толп как реальность, направить на него твердый взгляд знания. Я упоминаю об этом, так как, на заре эры толп и массовых партий, психология толп предвидела это восхождение и подтвердила вместе с Ле Бо ном, что

"тип героя, которого любят толпы, всегда будет типом Цезаря. Его блеск соблазняет их, его авторитет им импониру ет, а его меч, внушает страх?"

В противоположность этому, большинство ученых счи тало и продолжает считать, что в настоящее время харизма-Психология харизматического вождя

тический вождь появляется только в период no man's tend" между стабильными социальными фазами, в узкие историче ские периоды кризисов, когда царят стихийная вера и безг раничное восхищение. И что распространение демократии и, особенно, массовых партий, имеющих очень близкую связь с экономической жизнью, влекут за собой его исчезновение. Философ и лидер итальянской коммунистической партии Грамши был уверен, что "е отношении управления коллек тивные организации (партии) заменят отдельных людей, персональных вождей (или харизматических, как говорит Михельс)*."

Эти доблестные слова были опровергнуты коммунистиче скими партиями, на которые делался намек. Когда Грамши их писал в фашистской тюрьме, которую он покинул только чтобы умереть, эти самые партии приводят к власти "персональных вождей", которым должны были служить про тивоядием. Если их роль заключалась в том, чтобы умень шаться с развитием современного общества, то этот прогноз был полностью опровергнут фактами. И самое удивительное, что это никого не удивило. Надеемся, что в будущем ученые и, особенно, политики будут уделять большее внимание при чинам, по которым психология толп в этом отношении ока залась права. С их стороны это было бы использованием эле ментарных научных правил.

Глава I I Постулат психологии масс

Мы лишь бросили взгляд на наш предмет, чтобы предс тавить себе его сложность. Мы согласились вывести на пер вый план отношения между харизмой и психологией масс. Теперь следует спросить себя: что делает возможным эти от ношения. Только после этого мы можем попытаться объяс нить их. Заметим следующее: харизма обладает свойствами воскрешения прошлого, пробуждения чувств и образов, пог ребенных в памяти, авторитетом традиции. Благодаря этому сговору с миром воспоминаний, вождь вызывает немедленную реакцию повиновения. Можно сказать, что достаточно ему

" Безвременья (англ.), - Прим.пер.

Век толп

появиться, чтобы масса признала в нем другого вождя, кото рый играл роль на другой сцене, в других обстоятельствах. Кажется, что он будит в ней своего рода внутреннего демона, как гипнотизер пробуждает в своем подопечном наследие ар хаического прошлого. Единственного настоящего демона лю дей - память.

Впрочем, эта связь харизмы и следов прошлого уже бы ла установлена самим Максом Вебером:

"Харизма. - пишет, он. - есть великая ркволюиионная си ла эпох, связанных с традицией*"

Все было бы хорошо, если бы нам удалось представить, каким образом становится возможной эта связь и каковы ее психические проявления. На самом деле, это чрезвычайно трудно. Чтобы преодолеть это препятствие, нужно для начала допустить один постулат, затем предположить механизм, тре тий, который, вкупе с эротическим влечением и идентифика цией, мог бы позволить нам объяснить феномены психологии масс. Механизм, который, в отличие от двух предыдущих, касается эволюции коллективных отношений и времени.

Уточним. Одна из причин, на которые ссылаются, чтобы объяснить преувеличенные реакции толп, несоразмерные с объективными фактами, и их безрассудства, - это устойчи вость прошлых мыслей и чувств, возвращение которых зату манивает ум людей. Мнения мертвых вмешиваются в дела живых, часто дорогой ценой для последних. Речь идет лишь о той старой доброй истине, что

"прошлое, более или менее фантастическое. - как очень ве рно сказал Поль Валери. - воздействует на будущее с мощью, сравнимой с самим настоящим".

Надо полагать, что в психической жизни ничто не теря ется, все может возвратиться в тот или иной момент. Приня то говорить, что у народа короткая память. Герои и необы чайные события быстро забываются. На самом деле, все наоборот. Память у народа долгая, он никогда не отводит взгляда от зеркала прошлого. Ле Бон и Тард были согласны с этим и принимали это без труда. Фрейд тоже, но он испыты вал трудность с объяснением этого. Двойную трудность, кото рая имеет отношение к сверхживучести воспоминаний и к механизму их передачи.

Это факт: все, что происходит в жизни индивидов, оста вляет мнестический след, записывается в их мозге. Но как

Психология харизматического вождя

говорить о мнестических следах у масс? Проблема становится неразрешимой в том, что касается передачи воспоминаний от поколения к поколению. Индивид или масса, неважно: нет наследственности приобретенных свойств, нет групповой или родовой памяти. Всякая спекуляция в этом вопросе наталки вается со времен Дарвина на вето генетики. В этом случае, невозможно установление корректной аналогии между пси хологией индивидов и психологией масс, перенесение поня тия первой на вторую. Согласно Фрейду,

"ята вторая трудность, касающаяся перенесения на психо логию масс, - издавна наиболее важная, так как поднимает новую проблему, имеющую отношение к принципам. Вопрос сос тоит в там, чтобы узнать, в какой форме действительная традиция представлена в жизни народов: вопрос, который не ставится в отношении индивида, так как здесь он решается наличием мнестических следов прошлого в бессознательному о "

Но определенные очевидности позволяют избежать этого препятствия, выйти из дилеммы. Язык кажется превосход ным средством передачи мнестических следов из поколения в поколение. Символы, которые он несет, незамедлительно уз-ноются и понимаются, начиная с раннего детства. Более того, мы располагаем мифами и религиями, которые лежат у исто ков языка и которые сосредоточивают и сохраняют в течение тысячелетий очень древние идеи и ритуалы. Ниже можно за метить обширную групповую среду, которая включает в себя все празднования великих событий (рождение Христа, рево люция, победа над врагами и т.п.) и годовщины самой груп пы. От поколения к поколению эта среда сохраняет одинако вую эмоциональную нагрузку. Живые архивы, называемые Землей, представляют собой воображаемые географию и био графию. Они создают иллюзию длительности, связи, объеди няющей всех, кто населял планету с незапамятных времен. То, что опирается на подобные очевидности, не может быть доказано, а лишь постулируется.

Постулат гласит, что впечатления прошлого сохраняют ся а психической, жизни масс равным образом в форме мнес-тических следов. При определенных благоприятных услови ях их можно восстановить и оживить. Впрочем, чем более они древние, тем лучше они сохраняются.

Этот постулат определенно не приемлем с научной точки зрения. Он означает, что все, что происходит в нашей насто ящей жизни, определено смутными воспоминаниями прош лого. И что внутренние психические причины наших поступ ков имеют больше важности, чем причины физические и

Век толп

социальные. Но каким бы неприемлемым он ни был, его ну жно принять:

"Если мы поступим по-другому, то не сможем сделать ни шагу больше по дороге, по которой начали двигаться, ни шагу в анализе и в психологии масс. Это неизбежная дерзость'*."

Сделаем одно очень простое, но важное замечание. Под писаться под этим постулатом нас обязывает не столько воз можность того, что это прошлое сохраняется в ментальной жизни, сколько его последствия. И особенно самое порази тельное: История есть движение циклическое. И толпы тоже проходят циклы. Они возвращаются в места, уже посещав шиеся, повторяют прежние действия, не отдавая себе в этом отчета. Харизма из их числа. В ней можно видеть одну из тех материй, что существовали в архаические времена. Периоди чески она возрождается, когда колесо общества выносит ее на вольный воздух, а потом исчезает вновь. Забудем же наши колебания и спросим себя: каков механизм этого явления. Лица и ситуации прошлого принимают в нашей психике фо рму imago - наглядных представлений. По аналогии с кар тинками Эпиналя'", они дают эффект присутствия отсутст вующему, упрощая его черты. В основном, речь идет о лицах и ситуациях, с которыми мы идентифицируем себя, о наших родителях, ношен нации, о воине или революции, с которыми связываются наши особенно сильные эмоции:

"Имаго, - пишут Лапланш и Понталис, - может рав но объективироваться как в чувствах и поведении, так и в образах'*."

Большинство имаго, запрещенные по моральным, поли тическим или культурным причинам, хранят след факта, ко торым они некогда были. Это следствие отбора, который пы тался стереть их из истории народа. Осуждение Годился или казнь Людовика XVI, преследование евреев или распятие Христа имели определенное предназначение: помешать наро ду идентифицировать себя с ними или с их идеалами. Эти акции преследовали цель уничтожить их раз и навсегда. Од нако, не торопясь исчезнуть, эти запрещенные и отобранные элементы перегруппировываются и восстанавливаются в па мяти. В душераздирающих сценах Сельском врача Бальзак с

"' Эпиналь - город во Франции, прославившийся народными картинками. - Прим.пер.

358

Психология харизмати-ческого вождя

прозорливостью гения показывает, как разрозненные бывшие солдаты великой армии тайно и с любовью в сердце собирают обрывки воспоминаний о Наполеоне и создают легенду о че ловеке, чье имя в период Реставрации было запрещено прои зносить.

Да, с ужасным упорством память сначала конвенциона-лизирует малейшую мысль, малейшую данность реальности, равно как и любой персонаж. Я имею в виду, что она освобо ждает их от контрастов, от их комплексов, превращает их в стереотипы, чтобы воспроизводить согласно определенным типическим схемам. Смерть героев всегда будет трагической и грандиозной, великие вожди будут иметь величественное ли цо строгого и беспристрастного отца, пророки - длинную бо роду и нотки гнева и справедливости в голосе и т.д. Они ста ли нам близкими и привычными, похожими одни на других. Работа идентификации автоматически замораживает персо нажи и оправляет их в рамки. И те доблестно все это выно сят.

Затем память снабжает их поглощающей эмоциональной силой. Назовем ее, за неимением лучшего, соблазном нос тальгии. С помощью игры контрастов между настоящим и прошлым наша память противопоставляет лицам и реалиям, которые у нас перед глазами, имаго их эквивалентов, восста новленных нашим сознанием. Избегая всего, что неприятно, отрицательно или невыносимо, мы стремимся запомнить приятные, положительные, выигрышные аспекты. И даже если речь идет о самых кровавых тиранах Истории или если мы вызываем в памяти плачевные периоды нашей жизни, мы всегда возрождаем воспоминания в более удовлетворительном виде, более соответствующими нашим желаниям.

Чаще всего этот соблазн ностальгии делает менее резки ми конфликты прошлого, все равно, думаем ли мы о нашем детстве или об истории нашей страны. Он совмещает вещи несовместимые, делает правдоподобным неправдоподобное. Он рисует имаго, следуя принципу coincidentia oppositorurn, слияния противоположных идей, чувств и персонажей. Собы тия прошлого, таким образом, никогда не кажутся нам таки ми, какими были на самом деле. Но, профильтрованные че рез великие темы нашей собственной истории или культуры, к которой мы принадлежим, они кажутся всегда более блис тательными или более мрачными, чем были. Памяти не су ществует. Существуют множество памятей, похожих на па мяти авторов, что создают их, оправдывая свое существование

Век толп

и стремясь очаровать читателя рассказом о своей жизни, бу дучи уверенными, что говорят чистую правду.

Соблазн ностальгии тем более непреодолим, что речь идет о наиболее эфемерных и наиболее удаленных периодах:

"Отдаленные эпохи, - констатирует Фрейд, - окутаны в воображении живым и таинственным очарованием. Как только люди становятся недовольны настоящим, что бывает доста точно часто, они обращаются к прошлому и в очередной раз на деются найти никогда не забываемую мечту о золотом веке. Без сомнения, они продолжают испытывать магическое очаро вание их детства, которое пристрастное воспоминание предс тавляет как эпоху безмятежного блаженства'*."

То, что передается от поколения к поколению с идолопо клоннической верностью, есть продукт воображения, приви тый на стволе неизменной психической реальности.

Эти запрещенные и отобранные имаго сохраняются в форме мнестических следов. Время от времени они достигают уровня сознания. Согласно Фрейду, мысли, имаго, воспоми нания, связанные с влечением, запрещаются, деформируют ся, душатся волей индивида, его стремлением держать их в области бессознательного. Однако, несмотря на это вытесне ние, они имеют тенденцию возвращаться, выбирая окольные дороги снов, невротических симптомов и недомоганий, наз ванных психосоматическими. Возвратившись без ведома соз нания, бессознательное содержание оказывает на "Я" навяз чивое влияние, которого оно не может избежать. Этот волнующий процесс именуется возвращением вытесненного. Но, строго говоря, он свойственен психологии индивида и плохо применим к психологии толп.

Прежде всего, он предполагает существование фонда бес сознательного. Этот фонд не существует у масс. Психоанализ отказывается его признать**. К тому же возвращение вытес ненного касается большей частью подавления эротических влечений. Именно к этой области относится по большей части забытое и подавляемое содержание бессознательного. Но пси хические остатки отдаленных эпох, наследие масс, имеют скорее миметическую природу. Они имеют отношение к иден тификации с нашими предками, с великим человеком, Эйнш тейном или Наполеоном, с нашим родным городом и т.д. Они возвращаются с каждым поколением. Когда Фрейд на заклю чительных страницах Моисея и монотеизма, принимается в последний раз излагать эволюцию человечества, он утвержда-360

Психология харизматического вождя

Вт, что эта эволюция могла бы быть описана как медленное "возвращение вытесненного". Но он тут же добавляет:

"Я не употребляю термина "вытесненное" в его прямом смысле. Речь идет о чем-то в жизни народа, что прошло, поте рялось из вида, и что мы пытаемся сравнить с вытесненным в психической жизни индивида'*."

Чтобы избежать подобного неопределенного переноса из од ной психологии в другую, мы можем предположить следующую специфическую конструкцию: воскресение имаго. Оно проявля ется во внезапном и почти сценическом, но, в лкбом случае, глобальном, оживлении ситуаций и персонажей прошлого. Это му известно много аналогий. Когда стимулируют височную кору больного эпилепсией, наблюдают внезапный полный возврат пе режитого ранее: образов и ситуаций, поступков и чувств. Также, когда некто переживает эмоциональный шок, он начинает гово рить на забытом языке, реагирует на архаический обр.аз, уже-давно вышедший из употребления. Наконец, то, что некогда происходило и относится к первичной групповой идентифика ции, стремится к неустанному повторению, к навязыванию оп ределенной принудительной модели. Например, все происходит так, как будто участники одной революции воспроизвели и пе режили другую: Французская революция просматривается сквозь Советскую революцию. Или же как будто во всех импера торах непрерывно возрождается один - единственный. Цезарь или Наполеон.

Отметим важное следствие: во всем, что принадлежит настоящему, мы не просто видим копию прошлого, но мы переживаем его, испытывая чувства, связанными с источни ком. Так, можно в будущем обществе видеть претворение со вершенного архаического сообщества или в папе - Христа, в Де Галле - Наполеона или Людовика XIV и т.д. Вспомина ются слова великого арабского философа Саади:

"Велико число женщин, которые кажутся прекрасными в тени шатров и под покровом вуали. Но подними вуаль, и ты увидишь мать своей матери".

Я называю это воскресением, поскольку сама идея очень древняя. Во всех культурах есть верования, имеющие к нему отношения, церемонии, облегчающие его осуществление и обозначающие его результаты. В особенности, когда речь идет о харизматическом вожде.

"Обладание магической харизмой. - пишет Макс Вебер, - всегда предполагает возрождение". Возрождение образа, который масса узнает.

Век толп

Кроме того, в подобном случае вспоминают идентичность с другим персонажем. Главным образом мертвым. Ученики Пифагора представляли его похожим на шамана Гермотима, позже в Сталине находили Ленина. Римляне сделали из этого механизма политическую формулу. В каждом императоре воскресала личность основателя. Он и носил титул redivivus*"'. Октавиан Ромул rediviuus. С той поры эта практика не прек ращалась. Когда советские люди объявляли: "Сталин - это сегодняшний Ленин", они делали это под давлением все той же социальной и психологической необходимости. Все вожди поддерживают свою власть, взывая к имаго прошлого, кото рые, однажды воскреснув, зажигают былые чувства. Бодлер это очень точно заметил:

"Феномны и идеи, которые периодически, через годы, восп роизводятся, при каждом воскресении заимствуют дополни тельную черту варианта и обстоятелъстаа".

Все эти замечания должны показаться вам тяжеловесными и лишенными правдоподобия. Нелегко поверить, что персонажи и события консервируются нематериальным образом в памяти поколений. Что после какого-то промежутка времени они неиз бежно возвращаются, воплощенные в новом физическом и соци альном существе. И, наконец, что причины даже самого незна чительного события, самого легкого волнения масс лежат в их прошлом, а их результаты в будущем, в котором воссоздается прошлое. Короче говоря, что будущее всегда из прошлого. Итак, мы представляем воскресение имаго как гипотетический и даже условный механизм, сравнимый с фантомными полями в физи ке. Он дает нам возможность рассматривать преемственность идентификаций в ходе истории, ничего более.

Глава Ill Первобытный секрет

Массы, не желая этого, хранят следы своей древней жи зни и первобытных времен. Они повторяют их. Важно, преж де всего, уточнить, что именно возвращается и повторяется: связь харизматического вождя с народом. В искусственных

Воскресший, обновленный (лат.), - Прим.пер.

Психология харизматического вождя

толпах - церквях, корпорациях, античных римских collegia."

- можно наблюдать одни и те же церемонии, знаменующие уход и возвращение привязанностей в казну верований и об щих чувств к членам толп. О каких церемониях идет речь? Согласно Тарду,

"это, в особенности, акт совместной еды и общий культ по отношению к одному предку. Запомните эти оба явления, так как они объясняют нам, почему касты, корпорации, античные города придают такое важное значение комменсализму*', пери одическим товарищеским братским банкетам и выполнению погребальных ритуалов".

Эта трапеза, называемая некоторыми тотемической, не сомненно чествует отца-основателя толпы, которого его пос ледователи имитируют и с кем они себя идентифицируют. Канонизированный после смерти, он живет в их сознании, как Христос в сознании священнослужителей и Пифагор в сознании всех вождей его секты. Мы можем допустить это без большой натяжки. Но тотчас же возникает множество вопро сов. Почему мертвый основатель сливается с харизмой его по следователей? Как может он оказывать на них столь сильное влияние, когда в действительности он уже не существует? Что же беспрестанно обновляет его могущество и не дает ему исчерпать себя? Даже сегодня, в век науки и техники!

Решение Фрейда просто. Я резюмирую его несколькими словами. Трапеза, вкушаемая сообща, и погребальные обряды отмечают первостепенное событие: убийство первобытного от ца его сыновьями-заговорщиками. Всякая человеческая эво люция начинается этим доисторическим событием, которое она продолжает искупать и воспоминание о котором периоди чески возвращается. В конечном счете, это единственное, что обнаруживается в нашей психической жизни. Оно образует ядро психологии масс.

"После этого объяснения, - заявляет Фрейд, - я не замед лю сказать, что люди - особым образом - всегда знали, что у них был первобытный отец и что они убили сот*.''

Вот этот первобытный секрет. Мы скрываем его, маски руем его в наших религиях, в харизме наших вождей и в це ремониях чествований. Таково точное содержание постулата психологии масс. Вопреки, а может быть, и по причине рез кого отпора со стороны ученого мира, Фрейд до конца своей

" Коллегиях (лага.), - Прим-пер. "i Сотралезничество. - Прим, пер.

363

Век толп.

жизни был убежден в его истинности и последние страницы, опубликованные им, были посвящены этому.

Почему это преступление было совершено? Согласно Фрейду, в доисторические времена люди жили в орде, образо ванной всемогущим отцом, окруженным сыновьями и жен щинами. Благодаря своему могуществу он наводил на них постоянный ужас. Он не выносил никаких, даже робких, по пыток автономии, никакого утверждения индивидуальности, соперничающей с его собственной. Не заботясь об их нуждах, об их чувствах, об их мнениях, он требовал от своих сыновей и женщин полного подчинения. Его мнение и персональное желание имели смысл приказа для всех. Единоличный прои звол был возведен в систему социальных обычаев.

В то же время, отец был любим, даже обожаем своими детьми по вполне очевидным причинам. Он представлял со бой все, что было наиболее могущественного, и воплощал в себе идеал для каждого. Он должен был обладать, по словам Кафки,

"тем таинственным свойством, присущим всем тиранам, право которых основано не на идее, а на их личности".

Его царство было царством деспотизма и жестокости од ного в отношении всех. Этот отец, вероятно, охотник, просто и однозначно подавлял путем внешнего физического насилия всякую попытку удовлетворения эротических желаний у всех, кроме него. Не трудно вообразить, что в подобных усло виях накапливалась ненависть. За спиной архаического дес пота назревал мятеж. В союзе, придающем им силу, сыновья объединились против него, чтобы его убить. Но, несомненно, их подбадривали, им покровительствовали униженные мате ри, которые с детства разжигали их враждебность. Нужно было, чтобы их коалиция включала и их, потому что они то же желали определенной свободы. Тем более, что именно к этому времени женщины изобрели земледелие**.

Результат всего этого заговора очевиден: один из братьев, вероятно, самый младший, от которого меньше всего этого ожидали, довел до конца неблагодарную задачу. Отец, долж но быть, упал под ударами, вскричав, как Цезарь "И ты тоже, мой сын!" В нашей истории Врут хорошо представляет образ сына, который замышляет и совершает преступление во имя освобождения. Убив своего отца, сыновья съели его вмес те, скрепив свой союз его кровью, поскольку ничто так не связывает людей, как преступление, совершенное сообща. С

364

Психология жаризматического вождя

того времени пища, принимаемая вместе тотемическими соб ратьями, корпорациями и другими искусственными толпами, возрождает эту первобытную трапезу. Но они заменяют тело отца животным, их тотемом.

Так рождается первая ассоциация, сформированная из свободных и равных индивидов, не имеющих ни бога, ни по велителя: братство.

Можно было бы опасаться, что однажды, преодолев за поры отцовского подавления, каждый даст свободный ход своим инстинктам, брат станет волком для брата. Но тайный заговор уже подготовил их к кооперации, к созданию других связей между ними. С другой стороны, они наделали долгов сотрудничества по отношению к женщинам, их матерям. Еще один довод не возвращаться к прошлым отношениям. По этим двум причинам сыновья обязаны ограничить свои инс тинкты и соединяться с женщинами только при определен ных условиях.

Так то, что было ставкой в борьбе между полами и поко лениями, центром раздора, короче говоря, сексуальное обла дание, трансформируется в род союза между мужчинами и женщинами. Одни оставляют всякие поползновения стать коллективными тиранами. Другие перестают Быть объектами и становятся партнерами. На месте первобытного коммуниз ма в отношении женщин появляется экзогамия. Она дает свободу изменения и возможность выбора. Если инцест и ис ключается, то не из-за репрессий отца, а по причине внут реннего отказа, необходимого для коллективной жизни. Знак соперничества с отцом преобразуется в союзническое согла шение с матерью. Сыновья могут открыто идентифицировать себя с ней вместо того, чтобы обладать ей, так же, как они идентифицировали себя с архаическим отцом вместо того, чтобы бороться с ним. Как бы то ни было, братский союз из менился. Инстинктивные и жестокие отношения уступают место отношениям ценности и права. Таким образом, "мы ви дим, что право есть власть сообщества"'*.

Закон кладет конец произволу и деспотизму, которые свирепствовали во времена господства отца. Закон дает каж дому долю самостоятельности. Но тотчас же обязывает бра тьев снова передать эту часть сообществу, так как, по словам Робеспьера, брат как гражданин "должен передать общей массе часть публичной власти и самостоятельности наро да, которой он владеет, или же должен быть исключен из общественного договора". Именно в этих условиях родилась первая форма социальной организации, основанная на приз-365

Дек толп.

ионии взаимных обязательств, отказе от инстинктов и уста новлении закона и морали. Они требуют глубокого взаимопо нимания и добровольного согласия.

Можно видеть, как на месте коллектива, базировавшего ся на господстве, устанавливается другой, основанный на дисциплине. Она включает запрещение инцеста, допуская союз мужчин и женщин и идентификацию с кланом, с братс твом, подготавливая объединение людей, поколений. Предпо ложим, что понятие закона было изобретено матерями, чтобы направить в нужное русло инстинкты их сыновей, положить конец стремлению к тирании и узаконить борьбу с ней. В са мом деле, кто больше чем женщины был заинтересован в прекращении бесконечного насилия, в ограничении физичес кой власти психологической и социальной контр-властью? И, вероятно, освоив сельскохозяйственные ресурсы сообщества, они нашли способы заставить уважать себя.

Закон, как вы видите, есть признак отсутствия отца. И каждый раз, когда отец вновь возникает в качестве вождя, он лишает его содержания и подчиняет своему собственному произволу. Все же я вижу здесь дополнительное доказательс тво того, что первый кодекс, установленный после мятежа сыновей, - это кодекс матриархальный. Фрейд пишет:

"Большая часть могущества, высвобожденного в результа те смерти отца, перешла к женщинам, и это было время мат риархата**."

Революционные массы записали на своих знаменах: Сво бода, Равенство, Братство или Смерть. Отец, ненавидимый и любимый деспот, однажды раз убитый, но не исчезнувший, тревожит сознание своих убийц. Перестав быть над толпой, он стремится вернуться а нее. Никто из сыновей не выполня ет его функции. Но каждый, если можно так сказать, усвоил вместе с частицей его тела часть его власти. Теперь никто не является отцом, но все стали им. Отцовство из индивидуаль ного превратилось в коллективное. Со временем забылась грубость отца, вспоминались лишь его позитивные черты, хо рошие стороны прежней жизни. Ностальгия детства, сме шанная с чувством вины, успокаивает ненависть и умеряет недовольство. Понемногу появляется тяга к исчезнувшему. Начинают любить образ и память того, кого ненавидели, ког да он был живым.

В конце концов, его обожествляют. Вокруг него рожда ется какая-нибудь религия, точнее, определенная религия.

366

Психология харизматииского вождя

Она таит убийство и, добавлю я, его провал. Так как, если сыновья убили своего отца, чтобы заменить его около жен щин, радоваться той же свободе инстинктов, как и он, то они не достигали своей цели. Не должны ли они были отказаться от того же, что он им запрещал, - от промискуитета? И они оказались вынужденными заменить жестокость, порожден ную силой одного, на жестокость, порожденную законом всех. Так сыновья одновременно пытаются замаскировать убийство отца и бесполезность своего восстания, любого кро вавого восстания, призванного удовлетворить их желание.

В итоге, к этому приходит любая религия. Теперь она создает имаго идеального отца, бога, которого любили все сы новья и которому, после сопротивления, они подчинились. Живой, он был тираном. Мертвый - становится символом сообщества, гарантом морали и закона.

'То, иму мешал отец, теперь сами же сыновья и защища ют в силу этого "ретроспективного повиновения*', характери зующего ситуацию, которую психоанализ сделал обычной**'."

Отец становится голосом совести, пронизанным угрозами и воспоминаниями о виновности, которые ничто не может стереть. Когда они провозглашают, как шотландские горцы Шиллера, только что убившие своего тирана: "Мы хотим быть единым братским народом", голос отвечает им как эхо: "Вы народ сыновей-заговорщиков и убийц своего отца".

Таково возможное объяснение свойств, которые Тард и Фрейд приписывают искусственным толпам, причина их под чинения высокочтимому и богоподобному вождю. Отсюда следует, что отношения между членами толпы, братства опи раются, с одной стороны, на фундамент матриархата, на цо коль закона, с другой стороны, на религию, мирскую или са кральную, созданную сыновьями вокруг отца, чтобы скрыть свое преступление и успокоить совесть. Двойственность мира реальности и мира иллюзий, обычаев и мифов, закона и влас ти отражает двойственность двух полюсов, между которыми бьет ключом культура: полюс матриархальный и полюс пат риархальный. Все организованные массы - церковь, армия и т.д. - эволюционируют от одного полюса к другому. Они на ходят необходимые способы, чтобы переносить давление этой двойной лояльности.

Мы только что подошли к одному важному наблюдению: убийство вождя - цареубийство, человекоубийство - это ме ханизм перехода от естественной толпы к толпе искусствен ной, так же, как убийство отца есть механизм перехода от первобытной орды к организованному обществу. Другими

Дек толп

словами, это предыстория истории. Нам остается увидеть, по чему воскресение имаго отца раскрывает перед нами природу харизмы. Третий, и последний, эпизод пробуждения челове чества объяснит нам это.

Стоит предположить, что общество не переносит отсутст вия отца так же, как природа не терпит пустоты материи. После его свержения сыновья сожалеют о нем, и каждый по мышляет заменить его. С течением времени, силы раздора берут верх над силами единения. Это превращает заговорщи ков в братьев-врагов, а их соперничество - в скрытую вой ну. До тех пор, пока один из них не осмелится потребовать возвращения отца и не возьмет на себя его защиту с аплом бом Марка Антония, напомнившего римлянам, собравшимся вокруг останков Цезаря о его добродетелях. Обращаясь скорее к сердцу, чем к разуму, он пробуждает у всех чувство привя занности к покойнику. Он возрождает сыновнее почтение их детства. В то же время, он провозглашает необходимость воз вращения отца в лице его наследника. И с тем большей си лой, чем больше чувствуется его отсутствие.

Это верный признак воскрешения имаго: после своей смерти предок, воспоминание и представление о котором оп ределенное время сохранялись в тайниках памяти, возвраща ется, чтобы занять свое место и вернуть свои права. Но в ли це одного из своих сыновей, участвовавшего в его убийстве и ставшего поэтому героем. Каждый признает его и видит в нем хранителя места отча. Однажды в те далекие времена он заставляет своих братьев искупить общее убийство; с упорст вом Марка Антония, преследующего Крута и других загово рщиков, с жестокостью Сталина, унижающего, а затем ист ребляющего своих соратников по революции. Таким образом, он освобождается от чувства вины, которую теперь возлагает на них. Он уничтожает в зародыше любое поползновение его убить, как они убили настоящего отца.

"Надо сказать, что отец, - пишет Фрейд, - восстанови вшись в своих правах после того, как его свергли, жестоко мстит за свое давнее поражение и устанавливает власть, ко торую никто не осмеливается оспаривать, подчиненные же сы новья используют новые условия, чтобы еще вернее снять с себя ответственность за совершенное преступление*'."

Связанные союзом они склоняют головы, некоторые те ряют их, , который обязывает одного играть против всех ос тальных. Став властелином равных, отцом ровни, как Не-368

Психология харизматииского вождя

ларь, Сталин или Мао, он делает им внушение: "Вы так же хорошо, как и я, знаете, что произошло. Если бы мы стали ворошить старые истории, то к чему бы это привело? Ду маете ли вы, что толпа хотела бы их знать? Вовсе нет' Ей нужна вера в наше отцовство, нужно повиновение отцу, которого я представляю". И он провозглашает перед всеми: "Знаете ли вы, что наш общий предок возродился во мне?" Таким образом, он заявляет о себе и присваивает себе черты несравненного и незабвенного основателя сообщества: Мои сея, Христа, Ленина - гаранта прошлого и прокладывающе го путь в будущее.

Отныне новый вождь может сосредоточить в своих руках власть, распределенную на всех. Он выполняет свою задачу, утверждая неравенство в массе людей, которая только что выдержала свой самый жестокий бой за равенство. Задача, аналогичная задаче Наполеона, вскоре после Французской революции восстановившего титулы и ранги Старого режима, и задаче Сталина, восстановившего привилегии и почести, которые незадолго до того были отданы на поругание гегемо нам истории. Эти примеры не имеют целью что-либо дока зать, а лишь иллюстрируют мои слова.

Несмотря ни на что, эволюция никогда не поворачивает вспять, и ничто не возвращается назад. Каковы бы ни были его козыри, занимающий отцовское место - узурпатор, ук равший власть основателя и власть своих братьев. Он должен принимать закон братского клана, сообразовать с его требо ваниями свои поступки и свою власть. Чтобы достичь этого, он сохраняет форму клана, но изменяет его содержание. В самом деле, уважая равноправный характер клана, одинако вый для всех, он добавляет к нему запрещение и внешние санкции, которые принимают в расчет относительную силу каждого. Равные перед законом люди больше не равны перед наградами и наказаниями. То, что позволено высшим, зап рещено низшим. Перейдя в руки нового отца, ставшего су дьей и обвинителем, закон трансформируется. Он больше не власть, а лишь инструмент власти. Отныне он включает два веса и две меры: одни - для господствующих, другие - для подчиненных. Другими словами, женское изобретение закона превратилось в матрицу мужского творения, в порядок, то есть в право, ограниченное властью, в патриархальный поря док.

"В промежутке между ними, - пишет Фрейд, - произошла великая социальная революция. Материнское право было заме нено установлением патриархального порядка**."

Век толп

Фрейд ясно говорит об этом: за правом матерей следует порядок отцов.

Как следствие этого, общество разделяется на семьи, во главе каждой из которых стоит отец, имеющий над ней власть, уравновешенную небольшим числом моральных пре дписаний и социальных правил. Безусловный вождь, домаш ний тиран своей жены и детей, он воссоздает первобытную орду в другом виде.

Все происходило так, как если бы в процессе эволюции индивиды и исчезнувшие массы воскресали, чтобы взять ре ванш над мятежом и изменениями. Как если бы отмена ма теринского права и возвращение патриархального порядка определили истинную судьбу общества. Рано или поздно, то, что началось убийством отца, заканчивается резней сыновей. Революция уничтожает их, как некогда они уничтожили его. Никто не избежит этого* "Даже если, - на словам Припер-ция, - этот ловкий малый прячется под железом и бронзой, смерть заставит его высунуть голову". В конце концов, по рядок побеждает.

Как харизма заставляет признать себя? Носителем како го свойства является человек, привязывающий к себе других людей? Каков инструмент его могущества? Харизма должна была бы представлять отца, воскрешенного и перевоплощен ного в личность одного из своих убийц. Но это также и сам убийца в образе героя, то есть один из сыновей, воспротиви вшихся тирану и победивший его. Итак, есть два персонажа в одном: обожествленное имаго отца и след героического инди вида, его сына. Вождя, который обладает подобной харизмой, массы признают. Он притягивает к себе чувства влюбленного восхищения к умершему отцу и страх перед неистовством жестокости, насилием с пугающими последствиями, на кото рые способен, как известно, тот, кто убил отца и подчинил соперничающих братьев.

Самая большая сила исходит от его двойственности. Он одновременно производит впечатление того, кто "над други ми" и того, кто "как другие". Держатель места отца, который оживает в нем, redivivus, он в то же время занимает место массы братьев-заговорщиков, которые вверили ему свою власть. Так появлялись - и мы знаем теперь почему - римс кие императоры, отцы для патрициев, трибуны для плебса. Таковы в большинстве своем современные лидеры, держатели всей власти и избранные представители народа. В общем, ха-370

Психология харизматического вождя

единство противоположностей в личности одного человека. Вот почему его притяжение непреодолимо.

Здесь возникает настоящая трудность. Такая реконстру кция эволюции, а в ней действительно можно сомневаться, не соответствует научным наблюдениям, и не я первый, кто это сказал. Самое странное, на мой взгляд, заключается не в том, что она была изобретена в гениальном порыве. Не в том, что придирчивые ученые не оставили в ней камня на камне. А в том, что, вместо того, чтобы исчезнуть среди руин и отбросов разума, как должно было бы быть, она все живет и продол жает нас интересовать . Мне нужно доказать, почему она имеет к нам отношение и почему мы сохраняем ее в качестве цент ральной гипотезы на протяжении нашего повествования.

Можно было бы сказать, что она "rings а bell''T .как гово рят англичане. Она заставляет вибрировать в нас струну, кото рая не позволяет нам о ней каким-то образом забыть. Эта стру на настойчиво звучит в стихах Шекспира: каждый в его трагическом мире говорит нам об умервщлении короля одним из его сыновей и о его возрождении в ладе другого человека, когда времена изменились. Она вибрирует в сердце нашей культуры, когда Ницше яростно взывает к нам: "До? умер! Бога нет! Мы его убили!" На что Фрейд возражает: "Бог, которого мы убили, - это отец! И уже давно, на заре веков. Теперь мы только по вторяем первоначальное преступление и вспоминаем о нем". Всякий мятеж и всякая революция в современную эпоху, кото рая не поскупилась на них, напоминают об этом. И эта неиз менная пара смерти и воскресения вновь и вновь встречается в каждой культуре. Как если бы она выражала неоспоримую пси хологическую истину, которую эта гипотеза отражает в нашей. (Одна из причин, по которой я предложил различать механизм воскресения имаго и механизм возвращения подавленного, зак лючается в этом особом содержании, убийстве отца, и в предус-тановленности цикличности.)

Наконец, эволюция, определенная гипотезой тотемического цикла, - такое название ей следовало бы дать -пыта ется объяснить природу влияния харизмы на психологию толп, которая без этого продолжала бы выступать "как что-то бесплотное, чудесное и иррациональное"**.

Итак, плодотворна ли эта гипотеза? Продолжение иссле дования нам это покажет. По крайней мере, на этой стадии мы видим, что она ставит проблемы, касающиеся психологии толп в таком ключе, как никакая другая гипотеза их не ста-* Звонит в колокол (англ.), - Прим, пер.

371

Дек толп.

вила. Именно по этой причине она и занимает основное место в исследованиях Фрейда в этой области. Точнее, она - их лейтмотив. Эта эволюция человечества от эпохи толпы к эпо хе закона и права и от нее к эпохе порядка (орда, матриар. хат, патриархат) буквально перекликается с восхитительно прочерченной Вика эволюцией, от эпохи богов к эпохе героев и затем к эпохе человека. Но одновременно она стремится об рисовать историю с психологической точки зрения, как ре зультат работам идеализации.

Вначале принуждение навязывается людям с силой грубой реальности, которую они переоценивают, так же, как тирания отца, подавляет физическими способами желание сыновей сое диниться с женщинами. Затем приходит время испытаний и ко алиций между ними. Они создают социальную контр-действительность, чтобы объявить сначала о своем отказе поко риться, чтобы затем победить. Ведь убийство отцй имеет именно этот смысл. Но сила, побежденная во всех, в конце концов возв ращается к каждому, преображенная в психическую реальность, состоящую из воспоминаний и символов. Ей, конечно, повину ются, как повиновались физической реальности, тираническому отцу, но уже в качестве идеала, представляющего ее противопо ложность: идеал "Я" или идеал группы. Теперь уже реагируют не на явления, непосредственно существующие в реальности, не на собственный опыт даже, а на явления, идеализированные мыслью, на имаго мира. Отныне человек должен преодолеть не силу реальности, действующую на него, а силу идеала. Это сила идеала в нем. Освободившись от первой, он становится рабом второй.

Тотемическая гипотеза придает смысл работе идеализации. Она определяет прогресс, который происходит в культуре, как и в политике, от внешнего мира к миру внутреннему. С течением времени люди создают в салок себе как психическую инстанцию некое сверх-"Я", отказ от инстинктов, навязанное им извне. На против, в экономике и технике прогресс идет от внутреннего к внешнему и выполняет работу материализации. Он всегда стре мится воспроизвести во внешнем мире в виде физических проте зов (роботов, инструментов, машин) части тела, руки, ноги, гла за, также как внутренние идеи и ощущения. С одной стороны, из мира вещей хотят сделать мир людей, а с другой, наоборот, - из мира людей мир вещей. Было бы слишком большим упроще нием утверждать, что эта эволюция имеет своим источником от цеубийство, воспоминание о котором мы храним. Никто не по мышлял построить на этом гипотезу и ввести ее в науку. Теперь это сделано.

Гипоркзы о великих людях

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ Гипотезы о великих людях

Глава 1 Человек Моисей

Чтобы осветить дорогу, по которой мы двинемся, доста точно одного факта. Каждый раз, когда происходит крупное потрясение и рождается новый тип политической власти, доктрина и образ этой власти выражаются в мифе. Самая аб страктная мысль запечатлевается, таким образом, в живой материи культуры. Вспомним о "Левиафане" Гоббса или о "Государе" Макиавелли, которые и сегодня в глазах всех олицетворяют монолитность государства и вождя.

"Фундаментальный характер "Государя", - пишет Грамши, - не представляет собой систематическое изложение, но это "живая." книга, в которой политическая идеология и поли тическая наука сливаются в драматической форме "мифа"' "

Нужен был бы миф и для нашего времени. Разумеется, вожди эпохи толп имеют общую черту с вождями всех времен - это люди властвующие и правящие. Но, чтобы увлекать и направлять современные народы, они должны обладать спе цифическими свойствами, которые отличают их от всех ос тальных. Мы знаем, почему: основное место их деятельности теперь не парламент, не канцелярия, церковь, кабинет или двор. Они действуют на улицах, форумах и в публичных мес тах. Власть их не дана парламентом и не освящена церковью. Они получили ее не из рук верховной власти, а в соответст вии с логикой идеи, разделяемой толпой. Союзники или вра ги, от которых все зависит для них, теперь не вожди, предс тавители, монархи, министры, а массы, избирающие их или нет. Почти все решается на встречах с массами. Так, власть

' Текст данного раздела переработан автором специально для русского издания. - Прим.пер.

373

Век толп.

вождем, даже если они находятся в господствующем положе нии, не может искусственно поддерживаться силой или зако ном, если только она не связывается с верованием, формиру ющим поступки, мысли и чувства. Если такое верование ослабевает или связь распадается, власть вождей не более жи знеспособна, чем лист, сорвавшийся с дерева.

Нужно, чтобы вождь был одновременно человеком влас ти, идеи и убеждения или веры. Только такое счастливое со единение в одной личности дает возможность триумфа. Что может значить для него такой триумф? В основном способ ность переплавить индивидов в массу, которая может предс тать в форме партии или движения и, в более широком смы сле, в наше время в форме нации. Он внушает им чувство принадлежности к особенной человеческой группе, имеющей определенную миссию и обладающей специфическим образом жизни. Он убеждает их, что каждый индивид может раск рыться только в лоне группы, характеризующейся общими обычаями и верованиями, языком, художественным и фило софским содержанием, включая родственные, классовые и этнические связи. Индивид существует, только если обладает этими признаками и чертами, если он разделяет ценности и цели группы. По мысли Ле Бона, в свое время мы ее приво дили, всякий вождь должен сочетать страстную убежденность Робеспьера, человека, создавшего идею, с обольстительным могуществом Наполеона, человека, созданного идеей. Он - та душа мира, перед которой склоняются народы, объект вос хищения в равной мере для философа и для старых солдат Империи.

Можно было бы добавить еще много других воодушев ляющих или ужасающих примеров. Однако невозможно не видеть их родства с тем типом авторитета, который Макс Бо бер связывает с харизмой. Харизматический лидер выпускает верования из их логова, чтобы с их помощью овладеть рассу дком. Его способности сливаются с материей власти. И тогда мы можем безоговорочно заявить: вождь господствует. Но он господствует потому, что вера, его и масс, сделала его вож дем. Все эти данные позволяют нам сформировать образ про рочества и пророка. Точнее, израильского пророка, который служит образцом, созданным немецким мыслителем на осно ве истории, подобно тому, как Микеланджело слепил его по памяти. И кто лучше, чем Моисей, послужил бы превосход ной моделью, если, согласно Писанию, с тех пор "не рожда лось пророка, подобного ему"?* Традиции, относящиеся к его талантам и деяниямм, теряются в неопределенности, и мало-Гипотезы о великих людях

вероятно, что обнаружатся новые документы. Впрочем, не важно, знаем ли мы о нем достоверно или нет. О нем, как и о других великих людях, нам достаточно узнать главное из ле генд, кристаллизованных вокруг него. Основной факт состоит в том, что он никогда не сходил со сцены истории и культу ры.

Ле Бону, Веберу и другим принадлежит заслуга созда ния в первом приближении концепции вождя применительно к веку толп. Труд необходимый, но недостаточный. Остава лась задача придать этой концепции живое лицо, драматиче скую достоверность, выраженные в какой-либо фигуре. Вы полнить эту задачу было предназначено Фрейду. Я хочу остановиться на работе, которую он первоначально озаглавил "Человек Моисей". Как "Государь", шедевр Ренессанса, как все те книги, которые очерчивают взгляд на политику их эпохи, эта книга делает подобное для своей эпохи, эпохи толп. Таков ее фундаментальный смысл. Этим объясняются довольно странные на первый взгляд детали ее композиции. Выходящие за границы реального содержания отступления, которые кажутся нам лишними или ошибочными, на деле ясно свидетельствуют, что изучение великого пророка доведе но до конца. Вместо того, чтобы недоумевать по поводу моего утверждения, что "Человек Моисей" - это, применительно к современной эпохе, версия "Государя", следовало бы его при нять. Подобное сопоставление может показаться шокирую щим, но оно имеет необычайные возможности.

Я не стал бы утверждать, что Фрейд избрал своего героя преднамеренно. Его ум в течение всей его жизни занимали другие персонажи. Но, углубившись в психологию масс и об наружив в вожде разгадку их нищеты, он был с необходи мостью подведен к Моисею самой логикой исследования. Изобразив его при помощи простых и достойных выражений, с цельной жизненностью, Фрейд сделался эхом исчезнувшего мира, который воскресает на страницах его труда. Огромная популярность Фрейда среди образованных людей, равно как и среди людей простых, происходит оттого, что он сумел выра зить вечные реалии бытия, используя самые конкретные по нятия, как это делали Декарт, Галилей, Макиавелли, Дар вин. Нет никакого сомнения: в наше время Человек Моисей предстает как тип предводителя масс. Это объясняет, почему он возник из прошлого, почему стал внутренним тираном Фрейда. Фрейд обращается с ним, как со своей собственной тайной. И рискует в этом предприятии своей жизнью так же, как и репутацией.

Век толп

Все элементы, которые входят в анализ и композицию этого типа предводителя, заимствованы у человека власти, человека идеи и создателя народа: у пророка, но не только у высокочтимого религиозного пророка. Фрейд предупреждает нас:

"Мы не должны забывать, что Моисей был не только по литическим лидером евреев, находящихся в Египте, он был та кже их законодателем, их воспитателем, и это он принудил их следовать новой религии, которая, еще сегодня, по его имени на зывается моисеевой*."

Какой-то инстинкт вел Фрейда к великим основам, к фундаментальным проблемам. Оглядывая трезвым и беспо щадным взором современную жизнь, где фигурирует столько лидеров наций и толп, он обнаруживает их суетность и недо лговечность. Восходя к корням их психологии и ее искаже нии, которым она подвергается в исторической реальности, Фрейд создает блестящий образец, идеал, рядом с которым они - лишь плохие копии. И он дает пример этого идеала.

Он вовсе не становится в позу учителя нравственности или поборника справедливости. Слишком хорошо знающий, как жестоки сердца честолюбцев и сух их разум, Фрейд по нимает, что обладание исключительной властью под оркестр одних приветственных возгласов, когда больше не слышен скрипучий смычок шута, которого терпели даже монархи, не приводит ни к справедливости, ни к уважению людей. Но он убежден, что действительные психические нужды масс вовсе не те, что предполагаются и эксплуатируются вождями. А Моисей - это зеркало, в котором массы могут созерцать свою истинную сущность.

Для того, кто держит в руках судьбу народа, нет лучше го примера. Внушение и уважение этики обеспечило верность толп, их поддержку в политической деятельности. Желание верить словам вождя сыграло большую роль. Оно позволило Моисею не питать их иллюзиями, но распространять истину. Эта этик* помогла выковать и сохранить хорошо закаленный человеческий характер, который смог победно выстоять в бу рях Истории. Жестокость, презрение людей, силу и магию - все это он отбрасывает. Более того, он возобновляет запрет на них. Несколько простых правил, высеченных в сознании на рода, привели к очень широким последствиям. В сравнении с подобной метеору судьбой каких-то Гитлера, Муссолини, Сталина*, постоянное присутствие Моисея на арене истории является доказательством тому. И Фрейд, без сомнения, под писался бы под тем, что написал Эйнштейн в 1935 г.:

376

Гипотезы о великих людях

"В конце концов все человеческие ценности основаны на нравственном принципе. Уникальность величия нашего Моисея в том, что его признали безоговорочно в древние времена. Пос мотри теперь на сегодняшних людей".

Может быть, по этой причине книга, которую ему посвя тил Фрейд, единственная из его работ, которую можно отк рыть на любой странице. Диалог уже начат, но вы чувствуе те, что вы - желанный гость. И если, несмотря на все возобновления, она остается понятной, то потому, что автор отвел своему размышлению то время, которое ему надлежало. И даже смерть вынуждена была терпеть, пока работа не будет закончена.

Великие люди не делают истории - это верная мысль. Но история не делается без великих людей - вот неоспори мая реальность. В психологии масс они - закваска, актив ный и созидательный фермент, тогда как массы представляют собой тесто, вещество, в котором сохраняется их дело.

"Человечество испытывает потребность в героях, - заяв ляет Фрейд, - и как герой верный своей миссии, поднимает це лый пласт человеческой жизни, так герой, предающий свою мис сию, понижает уровень человеческой жизни*."

Это заявление не укладывается в имеющиеся историчес кие и социологические представления. Оно в какой-то степе ни выходит за пределы тех представлений и взглядов, кото рые мы разделяем, так, что оно кажется вызовом, брошенный здравому смыслу. В самом деле, все современные теории отказались от мысли, что великие люди играют ка кую-нибудь роль в судьбе народов и достойны внимания. В конечном счете, утверждают они, что имеет наибольшее зна чение, так это действия масс и определенные события. Есть течение истории, которому нельзя противиться. И те, кто хо чет приписать заслуги и ответственность определенным лю дям, совершают серьезную ошибку.

Наш вопрос таков: какова позиция психологии масс в этой проблеме? Она признает без колебаний, что внешние объективные факторы, то есть технический прогресс, эконо мические условия и демографический подъем, определяют эволюцию человеческих обществ. Но она добавляет, что внут ренние, субъективные факторы, то есть исключительные ли чности, также вмешиваются в этот процесс. Эти выдающиеся люди не просто статисты исторической драмы, для большинс тва людей они представляют в ней героев. Можно отбросить

Век толп

теорию великого человеки в истории, но нужно, однако, признать, что человечество в целом верило в него и продол жает верить. Желание верить во вдохновенного вождя, в че ловека исключительного, способного исправить положение вещей, которому толпа может совершенно спокойно повино ваться, обильно и документально подтверждено в древних и современных обществах. Элементарное желание верить в него и в его необыкновенные возможности имело и, вероятно, про должает иметь значительное влияние на общественную жизнь. С уверенностью можно сказать, что этот фактор изме нений не единственный. В любом случае он добавляется к общим и безличным факторам.

"В принципе, есть место для, обоих... Так мы сохраняем ме сто "великим людям" в цепи или, вернее, в сети причин'*."

Таков взгляд психологии толп. Он мог бы свестись к од ной фразе: великий человек - отец, а массы - мать исто рии. Без сомнения, эта квалификация приложима в основном лишь к кучке индивидов, занимающих вершины, к тем, кто действует на уровне всего человечества в целом: к одному На-. полеону, Цезарю, Де Голлю, Рузвельту, Мао, Магомету. Но она имеет ценность и для других. Каждая нация, каждое племя, каждое селение имеет своих великих людей, своих "больших людей", как говорят африканцы. Они создают кол лективное вещество, объединяя индивидов и группы, и фор му, пропитывая их своим характером и своей судьбой на дол гое время. Нет ни одного народа, который не имел бы своего Пантеона, ни одного, кто не заполнил бы его. Даже если все мирные анналы не указывают имени этих персонажей, мест ная хроника сохраняет их и почтительно воскрешает. Ассо циации увековечивают их память, эрудиты составляют их биографии. Статуи и таблички на углах улиц или на родном доме знаменуют память о них и выражают коллективное вос хищение.

Все эти явления доказывают, что великие люди с разли чным ореолом составляют один общий класс. Они обладают общей способностью быть творцами, центрами внимания че ловеческой массы и сверх-"Я" ее культуры:

"Можно сказать, - пишет Фрейд, - что великий человек и является тем авторитетом, из преданности к которому со вершаются подвиги; и, так как сам великий человек действует на основании своего сходства с отцом, не стоит удивляться, если в психологии масс роль сверх-"Я" вернется к нему. Так же, как это было применительно к Человеку Моисею в отношениях с еврейским народом*.''

378

Гипотезы о великих людях

Даже если это применяется к нему и к еврейскому наро ду, это нисколько не умаляет его положения человека, не имеющего себе равных и единственного в истории, который после своей смерти стал живой легендой. Он всегда остается человеком-образцом этого типа людей. В нашей культуре он одновременно и архетип того, кто они есть, и символ того, чем они должны быть. Поэтому узнать, каков был его путь, как он сформировал характер своего народа на тысячи лет вперед, как сам он стал великим для своего народа - это значит одновременно определить его масштаб и роль в исто рии. Однако, не нужно метить слишком высоко. Научное знание дает нам доступ к относительной истине в этом вопро се. Но оно не означает ни необходимости, ни возможности всеобщей истины.

Глава и Семейный роман великих людей

Напрашивается один вопрос: чем психология великих людей отличается от психологии людей обычных? Все срав нения, к которым обращались в течение долгого времени, ни к чему не привели, и это почти не удивляет. Ни ум, ни дар слова, ни сила не отличают их от большинства смертных. Мы прибегнем к указанию менее точному и более социальному. Им воспользовался антрополог Марсель Масс, чтобы проти вопоставить homo duplex, человека разделенного, homo simplex, человеку единому и тотальному. Первому его сепа рированное сознание позволяет овладеть своими инстинктами и встретить лицом к лицу внешний мир. У второго разум и чувства остаются спаянными, и он реагирует обобщенно во всех ситуациях.

С одной стороны,

"это в самом деле единственный, - пишет Марсель Масс, - Цивилизованный человек из высших каст наших цивилизаций и малого числа других, предшествующих, восточных и отста лых, который умеет контролировать различные сферы своего сознания. Он отличается от остальных людей. Он специализи рован, часто отличен наследственно благодаря разделению труда, которое тоже часто наследуется. Но особенно он разде лен в своем собственном сознании, он сознателен. Он умеет со-Век толп

противляться инстинкту, он может благодаря своему воспи танию, взглядам и обдуманному выбору контролировать каж дый из своих поступков".

И, с другой стороны,

"человек обычный, который уже развернут и чувствует себя единой душой: но он не хозяин самому себе. Средний че ловек наших дней - а это особенно верно для женщин -* и почти все люди архаических и отсталых обществ являются "тотальными": все его существо становится жертвой ма лейшего из впечатлений или малейшего психического потря сения*."

Вот портреты двух классов людей. Первый соответст вует представлениям, которые мы имеем о человеке-индивиде в нашей цивилизации. Фауст, раздираемый сво ими двумя "душами", - пример этому. Второй представ ляет человека-массу; так, как его описывает психология толп. На данный момент кажется почти невозможным оп ределить их лучше. Стоит дополнить их антропологичес кие черты несколькими чертами психологическими. Мож но предположить, что человек разделенный обладает очень отчетливым сверх-" Я" и "Я", очень любящим себя. Его основной интерес направлен на разговор с самим собой, а его умственная жизнь доставляет ему удовлетворение. Кроме того, он служит доказательством независимости и не позволяет смутить себя. Это то, что мы слышим, когда говорят о ком-то обладающем волей и смелостью сужде ний. Подобный индивид, в частности, способен "быть под держкой для других, взять на себя роль лидера и дать но вый импульс культурному развитию или подвергнуть опасности существующий порядок вещей"*. У него есть черты фанатизма и упорство, которое выражает преобла дание сверх-"Я". Отсюда смысл миссии, которая его хара ктеризует и определяет как человека действия**.

Рассмотрим теперь человека тотального. Определенно, он тоже должен обладать любовью к себе, эгоизмом, достаточ ным, чтобы занять свое место в обществе, где царит соперни чество, где каждый должен уметь сопротивляться давлению, которое оказывается на него. Но у него доминирует эротичес кая составляющая либидо. Любовь других для него главное, и потеря этой любви - его огромная забота. Она делает его зависимым от тех, кто мог бы ему предложить свою любовь или, напротив, похитить ее. И он готов склониться перед тре бованиями своих влечений. Поиск удовлетворения тем самым

Гипотезы о великих людях

окрашивает его существование. Эта комбинация любви к себе и любви к другим, нарциссического либидо и эротического

"может быть именно та комбинация, которую мы дол жны рассматривать как наиболее общую из всех. Она объе диняет противоположности, которые могут взаимно урав новеситься в ней''."

По этой причине, даже если этот тип людей и понимает разницу между сознанием и аффектами, он тем не менее не разделяет и не противопоставляет их.

Мы также можем дополнить портрет этих двух кате горий людей общей гипотезой, касающейся их психичес кой конституции. Если бы мы захотели коротко охаракте ризовать человека разделенного по Марселю Массу, можно было бы сказать, что он разделен двумя противоположны ми силами: любовью и идентификацией. Эросом и Миме-сисом. Он испытывает напряжение между крайним инди видуализмом и крайней общительностью, причем один стремится господствовать над другой. Это напряжение происходит оттого, что он полностью идентифицировал се бя с какой-то идеей, с группой, с идеальной личностью и как следствие загипнотизирован ею, сказал бы Ле Бон. Го лос сознания ему постоянно напоминает это и просит его отказаться от инстинкта. Он заклинает его стремиться ис ключительно к своей цели. Такой голос "порождает нес кольких великих людей, много психопатов и много неа*о-гецкоа''*.

Фрейд так объясняет свою мысль:

"Ясновидцы, мистики, люди, подверженные иллюзиям, невротики и сумасшедшие во все времена играли великую роль в истории человечества, и не только когда случайности рождения законно наделяли их властью. В основном они становились причиной бедствий, но не всегда. Подобные ли чности оказали глубокое влияние на свое время и на после дующие времена, они дали импульс значительным культур ным движениям и сделали великие открытия. Они сумели совершить подобные подвиги, с одной стороны, благодаря не затронутой части их личности, то есть, несмотря на их аномалию, но, с другой стороны, часто именно патологичес кие черты их характера, их одностороннее развитие, ано мальная гипертрофия определенных желаний, устремлен ность без критики и без тормозов к одной - единственной цели дают им возможность увлечь других по своим стопам и победить сопротивление, мира'*."

Век толп.

Этот портрет напрасно кажется вам преувеличенным и шокирующим, его стоит иметь в виду. Он обычен в психо логии толп - мы его уже встречали у Ле Бона и Тарда. И невозможно понять его, не признав этого. Даже если он представляет собой вымысел, то вымысел, не без связи с реальностью. Иначе, он не обладал бы такой эффективнос тью и не присутствовал бы в культурах. Как бы там ни было, этот портрет отчасти проливает свет на психологию толп, которые бывают безгранично преданны человеку, подобного склада.

Напротив, человек тотальный соединяет в себе два аспе кта одинаковой силы: нарциссическое либидо и эротическое, так же, как притяжение и отталкивание выявляют в одном и том же теле два аспекта силы тяжести. Именно в этом смыс ле он прост: он сделан, если можно так сказать, из одного материала. Он повинуется законам единственной силы: люб ви. Другая сила, а именно, идентификация с какой-то лич ностью, с коллективной целью оказывает на него умеренное давление..Так что голос совести - сверх-"Я" в целом - тре бует от него лишь любви к себе и не обязывает его в отноше нии других. Это милосердный голос "для личности, которая дает ему приют, но он имеет то неудобство, что допуска ет развитие существа очень обычного"**. Но не думайте, что этот человек должен быть примитивным, его ум простым, а его внутренняя жизнь - бедной.

Такова линия разделения, которую мы разыскали. Она предполагает, что у человека разделенного. Эрос и Мимесис обосабливаются и противопоставляются. В случае конфликта последнее слово всегда принадлежит Мимесису. Напротив, у человека тотального царит гармония. Мимесис всегда уважает суверенитет Эроса, помогает избежать всякой крайности и чрезмерности. Поэтому такой человек может согласиться по виноваться в толпе лишь в тон степени, в кокон он получает от нее любовь. Но нам остается сделать самое трудное, а именно - объяснить генезис обсуждаемого разделения.

С этой целью я хочу заняться понятием - но дейст вительно ли это понятие? - семейного романа. Обычно к нему проявляют мало интереса. Но, так как кажется, что оно играет большую роль в психологии толп, чем в психо логии индивидов, и потому что нужно пускать в ход все средства, я, не колеблясь, приступаю к нему. О чем же идет речь?

382

Гипотезы о великих людях

Согласно психоанализу, ребенок, а точнее мальчик, желает свою мать и противопоставляет себя отцу. Его отец

- соперник в любви, и он доходит до того, что желает его смерти. Это соперничество отмечает его жизнь и определя ет эволюцию его личности. Поиск разрешения конфликта с родителями накладывает отпечаток на семейный, или Эдипов, комплекс и определяет их последующие отноше ния. В то же время, ребенок пытается бежать от этой ужа сной напряженности. Это ему не удается в реальности, и он пытается сделать это в воображении. Поэтому он фаб рикует себе другую семью. Он дает себе другого отца и другую мать, если не привязывается к своим бабушке и дедушке. (Как было в случае Стендаля, ненавидевшего своего отца и обожавшего деда.) Но разве множество взро слых не бегут также из их реального окружения, воздви гая себе идеальное окружение, населенное созданиями по сердцу?

Ребенок тоже создает себе другой мир, чтобы сопроти вляться тому, в котором он заперт. Он черпает в нем силы, чтобы противиться приказам авторитета, который сам пер вый пренебрегает ими. В своем знаменитом Письме к отцу Франц Кафка рассказывает, что мир его детства был раз делен на множество провинций, среди которых была одна,

"где я, раб, жил по законам, изобретенным для меня одного, и котарым я, на знаю почему, никогда не мог удовлетворять".

Когда он становится юношей, чувство несправедливос ти усиливается. Оно заставляет ребенка еще больше отвер гать свое истинное родство и предпочесть ему родство за имствованное, своих химерических матерей и отцов. Раз уж так, то лучше, чтобы это были могущественные персо нажи, способные оказать покровительство: короли, знаме нитые художники, гении, признанные ученые. Но, помимо их роли бегства и покровительства, эти заимствованные родители, заменяющие в его сознании истинных, служат ему защитой против дилемм, выдвигаемых желаниями, которые он вынашивает по отношению к индивидам про тивоположного пола и которые ему запрещены:

"See невротики, - пишет Фрейд Флиесу в 1898 г., - при думывают себе то, что называется семейным романом (который становится осознанным в паранойе). С одной сторо ны, этот роман потворствует мегаломании и образует защи ту против инцеста. Если ваша сестра не дитя вашей матери, то существует больше поводов для упрека вам. (То же самое, когда вы сами - ребенок других родственников.)''

Век толп

У ребенка существует тенденция к изобретению такого семейного романа, который идет из глубины его самого. Он разворачивается параллельно. Он дублирует семейный комплекс, ткань, которая служит завязкой и развязкой его действительной истории. Так же, некогда, эпопея, воспе тая поэтами, дублировала действия и поступки воинов и королей и превращала их в героев. И он тоже продолжает борьбу на два фронта, реальности и вымысла, соединяет две жизни в одну единственную.

Наше понятие уточняется и становится более конкре тным. Оно позволяет отыскать рядом с каждой коренной семьей, семьей реальных родителей, семью благородную, чужеземную и часто знатную, которую воображает ребенок и которой он себя уподобляет. Первая представляет место любви и ненависти к своему отцу, матери, братьям и сест рам. Андре Жид рисует атмосферу такой семьи в знаме нитом обращении* "Семьи, я ненавижу вас, замкнутые очаги, закрытые двери, ревнивое обладание счастьем". Другая, наоборот, полностью состоит из людей, которыми восхищаются и которым подражают. Отношения с ними, скорее, отстраненны и абстрактны.

Большей частью она отвечает желанию ребенка иметь того же отца и ту же мать, что и дети, с которыми он себя идентифицирует и которые принадлежат к более высокому социальному кругу, чем его собственный. Он сравнивает своих родителей с родителями своих товарищей и обнару живает, что его родители меньше преуспели, что они инос транцы, негры, евреи или бедняки, то есть не такие, "как положено", не похожие на таких, как положено, родите лей, родителей его маленьких товарищей. По этой единст венной причине подросток может стать критичным, даже враждебным и готовым пожертвовать своей родной семьей в пользу семьи благородной, которую он выбирает и наде ляет всеми совершенствами.

Тем самым он расширяет свой семейный горизонт, интериоризирует масштаб отношений между социальными группами. Изобретение, иногда безудержное, романтичес кой череды отцов развивает одновременно воображение, вскормленное ежедневными мечтами, и критическое чувс тво маленького человека в отношении взрослых.

"Но, по мере того как осуществляется интеллектуаль ный рост, ребенок не может удержаться, чтобы не обнару жить, к какому социальному слою принадлежат его родите ли. Он учится узнавать других родителей и сравнивать их

384

Гипотезы о великих людях

со своими, получая, таким образом, право ставить под сом нение уникальные и несравненные качества, которые он им приписывал. Небольшие инциденты в жизни ребенка, заста вляющие его испытывать неудовлетворенность, с самого на чала провоцируют его критиковать своих родителей, позво ляя ему использовать, чтобы укрепить свое критическое отношение, знание, которое он получил о других родителях, более предпочтительных в определенных отношениях'*."

Точно так же, как взрослые, которые много путе шествовали по различным странам, возвращаясь домой, критически оценивают свою страну, открывая ее недос татки и ограничения. Некоторые доходят до того, что делают из страны, которой восхищаются, мерку для своей. Например, они восхищаются тем, что является американским, английским или немецким и становятся как бы гражданами Великобритании, Соединенных Штатов или Германии.

Подводя итог, скажем, что каждый ребенок прово дит часть своей жизни между двух семей: первая - ко ренная, в которой господствуют Эрос, любовь; другая - благородная, основанная на идентификации с какой-нибудь группой, личностью, масштабом социальных ценностей, с идеей, которая его волнует. Конечно, не все фиктивно в этой последней; как и в любом романе, элементы пережитого опыта служат ей материалом. Пе рвая находится рядом с реальностью, с историей ребен ка, какова она есть на самом деле. Другая - рядом с идеалом, с историей ребенка, какой она должна была бы быть, согласно его желаниям.

В своем письме к Флиессу Фрейд говорит в связи с этим о "романтизации происхождения у параноиков - ге роев-основателей религий". Но никто не описал этих от ношений тоньше, чем Пруст. В начале "Поиска" юный Марсель относится к Шарлю Свану с враждебностью: при дя на ужин к родителям Свана, он мешает матери поцело вать сына. Потом Жильберта становится подругой его игр, а Сван для него - воображаемый отец. У Сванов все прек расно - дом, еда, слуги; все, что они делают, хорошо, тог да как у родителей Марселя все ему кажется ниже качест вом, старомодным, ничтожным. Затем его любовь к Жильберте и Сванам идет к упадку. Тогда Марсель пере носит свое восхищение на герцога и герцогиню Германтов. Он создает себе новых родителей, вводящих его в мир, к которому он всегда стремился.

Век толп

Генезис психологии великого человека - предполо жим, что она особая, - вписывается в эти рамки. Две ис тории входят в конфликт. Они поддерживают в каждом подобие гражданской войны между данным семейным комплексом и придуманным семейным романом. Пытаясь примирить их и обрести внутренний мир, большинство из нас, возможно, выберет в качестве решения самое легкое, больше всего соответствующее реальности. Оно заключает ся в уподоблении семейного романа семейному комплексу

- в конце концов роман всего лишь роман - то есть в предпочтении одного двум, когда любовь настоящих роди телей уподобляется признанию отдаленных и, кроме того, вымышленных личностей.

Но меньшинство детей, мы можем это предположить, достаточно нарциссических, даже асоциальных, чтобы ве рить в свою силу, упорствуют в своем стремлении во что бы то ни стало жить в своем романе, реализовывать свою мечту. Либо потому, что они считают свою истинную се мью слишком невыносимой, каковой была семья для Фло бера, либо потому, что иметь заимствованную семью - это единственный способ психического выживания для Кафки, например. У них в пользу семейного романа устанавливал ся очень нестабильный союз, образованный персонажами, с которыми они себя идентифицировали. Конкретно это проявляется, с одной стороны, в ослаблении любовной привязанности к родителям. С другой, в интериоризации вымышленного родства, которое включает великих людей, национальных героев, гениев науки или искусства и так далее. На самом деле разрешение конфликта генеалогий повинуется одной формуле, которая нам известна: либидо регрессирует, когда идентификация прогрессирует*R.

Преувеличивая, можно сказать, что, в отличие от боль шинства, такой индивид жертвует семейным комплексом, своими симпатиями в пользу честолюбивого желания царить, открывать, писать. Вспомните необычайную способность го сударственных деятелей, например, однажды отказаться от своих самых дорогих друзей, чтобы связать себя с другими лицами, или способность гениальных людей заниматься сво им творчеством в ущерб всем семейным привязанностям (Перечитайте "Поиски абсолюта" Бальзака)), повторяя и во зобновляя, таким образом, жертву, очень рано принесенную в жизни. Главное для них - быть похожими на высших су ществ, уравнять себя с их образцами.

386

Гипотезы о великих людях

Они хотят войти в мир элиты и отрываются от всего ос тального с решимостью выскочки, который прячет своих скромных родителей, потому что стыдится их. Однажды и навсегда эта категория людей заменила коренную семью, в которой они были зачаты, на семью избранную, или благоро дную, которую они зачали сами. Некогда на заре своего су ществования эта семья была лишь средством критики и бегс тва от реальности. У взрослого она становится мотивом действия, источником создания реальности. Тогда человек живет, как бы в своем романе.

В этом выборе решающую роль играют биографии иск лючительных людей: Ленина или Наполеона, Маркса или Эйнштейна, Моисея или Христа. Эти биографии предостав ляют интриги, эпизоды, примеры того, что могло бы быть удавшимся семейным романом, - роман человека, преуспе вшего в жизни, того, кем хотели бы быть. Они стимулируют будущих революционеров, пророков, ученых и художников. Они побуждают их покинуть свое обычное окружение, и воо бразить окружение престижное, чтобы в нем жить и рабо тать. Они побуждают их рассматривать себя как сыновей этих духовных отцов, отвергая своих родных отцов, которые не выдерживают сравнения.

Таким образом, каждый очень рано строит свой мен тальный Пантеон, в котором он надеется занять однажды избранное место. Это очень наглядно выражено у худож ников, которые воздвигают себе музей еще при жизни, на пример Пикассо, Вазарели или Шагал - или у политичес ких вождей: в каждом поступке, в каждой речи просматривается забота о том, что скажут о них историки будущего. Еще при жизни они готовят место, могилу и це ремониал своего погребения. Тот факт, что эти люди жи вут с мыслью о памяти и некрологе; идентифицируют себя с заранее установленной моделью, создают свою легенду - все это показывает силу семейного романа и доказывает, какую решающую роль он сыграл в их карьере. Их усилия направлены, и весьма успешно, на то, чтобы превратить этот семейный роман в реальность, создать из него истори ческий роман**.

Признаем, что в конечном счете психология "великих людей", вождей толп, хранит свои секреты. Однако мы все же продвинулись вперед, поскольку в состоянии, по меньшей мере, изучить ее. Эта психология предполагает, и мы это ви дели, внутреннее разделение и овладение противоположными силами сверх-"Я" и "Я", идентификации и любви. Она свя-Век толп

зона с разделением семенного романа и семенного комплекса, с раздвоением истории ребенка, а затем юноши. Когда пер вый полностью господствует над вторым, способность иден тифицировать себя с персонажем или идеей получает исклю чительное развитие. Сын своих родителей превращается в сына своих творений. Он получает еще одну душу. Удалось ли нам прояснить столько фактов, оставшихся без объясне ния? Я только осмеливаюсь предположить, в чем состояло бы подобное объяснение, уповая на снисходительность читате лей. Ведь в зналии, если вспомнить слова Жореса, "человеческий, прогресс измеряется снисхождением разумных к мечтам безумцев".

"Если, с одной стороны, мы, таким образом, видим фигуру великого человека, которая увеличивается до невиданных про порций, то, с другой стороны, мы все же должны вспомнить, что отпей тоже когда-то был ребенком'''*.

Легенды нам рассказывают об этом детстве. Нас поража ет то, что они следуют по пути, который мы только что обна ружили. Они проецируют на экран психологии толп эпизоды семейного романа, которые восхваляют величие героя и объя сняют, как он стал таким, каков он есть. Итак, Моисей.

Каково его происхождение? Библия, как мы знаем, го ворит о том, что он родился у родителей-евреев, и рабов. Но Фрейд утверждает, что он появился на свет в семье египетс ких фараонов, то есть, что он не еврей. В связи с этим он ссылается на само имя Моисея, бесспорно, египетского прои схождения. Но его основной аргумент опирается на анализ легенды о его рождении. Первое, что мы можем сделать, - констатировать, что эта легенда соответствовут типичной ка нве, одинаковой для всех народов. Герой описывается как сын знатной или королевской четы. Его рождению предшест вовало состояние кризиса, голода, войны. Тогда отец, чувст вуя угрозу в связи с приходом наследника, который мог бы воспользоваться ситуацией или оказать услугу его противни кам, приказывает бросить, подкинуть или убить его. Как к последнему из способов, он прибегает к детоубийству, чтобы предотвратить судьбу, которой он все же не сможет избежать.

Среди тех, кто был, согласно легендам, брошен, фигури руют Кир, Ромул, Геракл и, разумеется, Моисей. Но новоро жденного, осужденного на смерть, счастливо спасает человек из народа. И он выживает, вскормленный бедной женщиной или самкой животного (волчица у Ромула). Доброта обездо-388

Гипотезы о великих людях

ленных мешает преступлению власть имущих и приходит на помощь судьбе.

Воспитанный этой заимствованной семьей, ребенок вы растает, становится сильным и смелым. Затем начинается жизнь, полная опасностей и рискованных приключении, в процессе которых раскрывается его героическая натура. В итоге он заставляет истинную благородную семью признать себя. Потом он мстит своему отцу и вновь воссоединяется со своей родиной. Он поднимается на трон, который ему прина длежал с самого рождения. Именно потому, что сын бросает вызов отцу и побеждает его, он и становится героем. Его ге неалогия одинакова во всех легендах:

"первая из двух семей, та, где рождается ребенок, - это семья знатная, обычно королевская: вторая семья, та, что при нимает ребенка, - скромная и бесправная, смотря по обстоя-телъстаам, которые выдвигает интерпретация**"

Однако столь типичный сценарий имеет два исключения: Эдип и Моисей. Согласно эллинской традиции, Эдип, бро шенный своими царственными родителями, попадает в семью также царственную. Все эпизоды его трагической жизни - инцест со своей матерью, изгнание своих детей - разворачи ваются в этом золоченом кругу полубогов. Но идентичность двух семей лишает его всех испытаний, которые раскрывают исключительный характер, воспламеняют воображение и по дчеркивают героическую природу великого человека.

В библейском тексте контраст между двумя семьями су ществует, но обратный. Моисей рождается в семье рабов, сы ном презренных евреев. Не имея средств содержать его, семья делает то, что всегда делали бедняки: она бросает его. Ново рожденного спасает египетская принцесса и воспитывает как своего собственного сына. Таково искажение легенды: вместо того, что первая семья была знатной, а вторая - скромной, мы видим обратное. Моисей растет в кругу детей египетских фараонов. Становясь взрослым, он находит своих родителей. Вместо того, чтобы мстить им, он их спасает вместе со всем еврейским народом, становясь его пророком и вождем. Все это хорошо известно.

Рождение и жизнь Моисея представляют собой исключе ние из правила: порядок вещей описан так, как если бы он развивался наоборот. Достаточно вернуть их к правилу, пос тавить на место, чтобы найти истину, распыленную в леген де. Это рассуждение Фрейда. Перемещая библейский мотив в серию аналогичных рассказов, он заключает: как все великие люди, Моисей должен родиться у царственных родителей и

389

Век толп.

быть египтянином. Чтобы сделать из этого египтянина еврея, Библия прибегла к уловке инверсии:

"Тогда как обычно герой, - пишет Фрейд, - в течение своей жизни поднимается над своими скромными истоками, героическая жизнь человека Моисея началась с того, что он спустился со своего высокого положения на уровень детей Израиля*"."

В сущности, израильтяне не бунтовали, они были осво бождены. Их бунт пришел сверху, а не снизу. Придержива ясь мысли о том, что Моисей был египетским принцем, Фрейд говорит евреям:

"На самом деле вы никогда не восставали против автори тета, это иллюзия. Вы просто последовали за египетским при нцем и выполнили замысел фараона, вашего властелина. Вы ре ализовали идеал, перед которым его собственный народ потерпел поражение: приняли монотеистическую религию" .

Бесполезно настаивать в очередной раз на хрупкости рассуждений Фрейда и данных, на которые он опирается. Переиначивая смысл библейского рассказа, который имеет исторический характер**, не раскрывая истинности легенды, он создает другую легенду для двадцатого века: "В каждом поколении еврейского народа, - писал Ahad Наст, - про буждается Моисей". На долю Фрейда выпало дать сигнал к пробуждению в его поколении.

Наступил момент представить наше предварительное за ключение. Сначала мы констатировали, что для объяснения формирования героя легенда следует единому пути рождения и юности, отмеченных существованием двух семей, коренной и благородной, и испытаниями при переходе от одной к дру гой. Как машина, которая работает лишь тогда, когда есть разница между теплым и холодным источниками энергии, так и индивид выковывает свои качества, которые сделают из него исключительное существо, но только при условии су ществования разницы между социальными уровнями двух семей. Все должно разворачиваться таким образом. В истин ной семье он рождается, в заимствованной семье он рождает ся вновь или заставляет себя рождаться в воображении. Не утверждают ли индийцы, что индивиды, принадлежащие к высшим кастам, "рождены дважды"?

То же мы можем сказать об исключительных индивидах. Только они рождаются дважды, не в одной и той же среде. Двойное родство делает из ребенка большого человека в его глазах и в глазах других.

390

Гипотезы о великих людях

"Одна из семей, - пишет. Фрейд, - истинная, в ней дейст вительно рождается великий человек, в ней он растет. Другая

- вымышленная, изобретенная мифом для потребностей в ос новании. Вообще скромная семья должна быть истинной, а бла городная - воображаемой**"

Приближение ограничено, но оно высвечивает то, чем отличается этот человек и что делает из него человека разде ленного.

Затем нужно поинтересоваться теми двумя исключения ми, которые были указаны в типичной схеме легенды: об Эдипе и легенды о Моисее. Первый рождается и взрослеет в двух семьях, между которыми нет никакой разницы в уров не: одна, как и другая, королевская. Напротив, второй, сог ласно Ветхому завету, рождается у бедных родителей, а затем его усыновляют высокопоставленные родители. Сын рабов во зрождается в мире своих властелинов.

Оба эти исключения предлагают нам в воображаемой форме, постольку, поскольку они касались уникальных лю дей, решения, которым мы придаем общий психологический смысл. Вот они. В самом деле, каждое из этих решений мо жет рассматриваться как аналогия одного из исходов, кото рые я наметил выше по отношению к семейному роману. С одной стороны, роман поглощается семейным комплексом, идеальный вымысел сведен к реальности. С другой стороны, происходит обратное: изобретение человека навязывается, формирует его реальную жизнь и стремится стать правдой. Аналогия делает из Эдипа пример человека тотального, simplex, а из Моисея - пример человека разделенного, duplex.

Первому известен риск нарушения социальных запретов, инцеста, отцеубийства, но он не знает драмы разрыва, проти востояния между двумя человеческими мирами. Эдип - нас ледник: он восстанавливает и продолжает. Второй живет в этом разрыве, он формирует себя сквозь напряжение двух противоречивых миров, верхов и низов общества. Принадле жит ли он к знатной семье или нет, он будет мятежником и узурпатором, чужим среди своих. А всякая узурпация есть подмена: молодой мстит и заменяет старика, раб - хозяина. Чтобы узаконить себя, он должен изобрести себе надлежащее родство, стать избранником богов, если он пророк, сыном ко роля или императора, если он политический вождь, и так да лее. Моисей - основатель народов и символических струк тур. Эдип - это другое. Сюда добавляется новый элемент. Развязка в пользу семейного романа, торжествующего над

391

Дек толп.

семенным комплексом, равноценна сдвигу от духовности к чувственности. Эдип известен очевидностью чувств, а Моисей - созданием духа, основанного на дедукции и наблюдении.

Легенды и исключения из них обеспечивают различным народам именно то, в чем они нуждаются, чтобы объяснить, почему они состоят из двух классов людей, и оправдать раз личия между ними.

Глава Ill Создание народа

Семейный роман должен был объяснить "что-то нео бычное", что есть у великих людей. В этой гипотезе нет ниче го, что могло бы шокировать разум. Не предрешая заранее ничего, что анализ мог бы нам реально нам предоставить, мы убеждаемся в том, что гипотеза эта относится к факту куль туры. Когда это уже установлено, наши вопросы ведут нас еще дальше: благодаря какому стечению обстоятельств инди вид становится великим человеком для одного народа? Каким образом он оказывает влияние на народ? Почему народ сле дует за ним и делает из него своего героя?

Все эти вопросы подразумевают тот факт, что "великий человек" обладает властью превращать естественную массу в массу искусственную и дисциплинированную. То есть в них заложен смысл, сформулированный Фрейдом:

"Как становится возможным, чтобы один человек достиг такой необычайной силы воздействия, что он может сформиро вать народ из индивидов и семей, придать ему его окончатель ный характер и определить его судьбу на тысячелетия?**."

Вопрос этот можно отнести к Ленину так же, как к Мои сею, Магомету, Франклину, Мао или Христу. Здесь мы на более привычной территории. Так как гипотеза, представлен ная, чтобы ответить на этот вопрос, - это гипотеза тотемического цикла, открытого убийством отца и завершенного его воскресением в сыне, который занимает его место. Мы доста точно уже поработали с ней, чтобы понять, к чему она мо жет нас привести. Эта гипотеза служит нам для того, чтобы упорядочить наши представления о реальности. Она не обес печивает нам детального знания о том, что происходит. При знаем раз и навсегда: в этом предположении не больше эмпи-392

Гипотезы о великих людях

рического содержания, чем в вихрях Декарта. Тем не менее, оно все-таки соответствует определенной психологической правде действия масс и действия на массы. А именно тому, что видимая сила живых не имеет никакого эффекта без не видимой силы мертвых. Как для того, чтобы стать историей, любая реальность должна действовать в форме воспоминания, отпечатков, от которых не избавиться. По крайней мере, это верно в отношении Моисея и создания им еврейского народа.

Обратимся к нему снова и согласимся с Фрейдом, что он был Египтянином. Он родился в эпоху египетского фа раона Аменхотепа IV в XIV веке до нашей эры. Этот фара он принял монотеистический культ Атона. (К чести, его надо сказать, что он сменил свое имя на Эхнатон.) И он принялся искоренять политеизм, древние культы божеств и идолопоклонство. Он дошел до того, что упразднил слово "боги" во множественном числе. Для него вдали от Фив и от традиционного святилища Амона была построена новая столица, которая называлась Ахетатон, Горизонт Атона. Множество других святынь было построено в Египте и в империи. Но после кратковременного успеха его попытка провалилась, так как его последователь Тутанхамон вос становил во всей своей бьющей в глаза роскоши культ Амона, имя которого он носил, и авторитет жрецов. Но один из приверженцев Эхнатона, Моисей, - идентифици рует его Фрейд - человек глубокой веры, преданный сво ему учителю, не уступает, отказывается возвратиться к бо гам большинства. Этим поступком он ставит себя вне своего класса и своей страны. "Он мог оставаться в Еги пте лишь как отступник и будучи вне закона"**.

Он представляет меньшинство среди своих и, в конечном итоге, меньшинство одного. Но это был человек настойчивый и упрямый, непреклонный в своих мыслях так же, как и в своих поступках. Качества, которых недоставало изобретате лю монотеизма. В своем исследовании о влиянии активных меньшинств** я показал, что их влияние зависит от двух ус ловий: их способности занимать позицию, запрещенную в обществе, и манеры их поведения в любых обстоятельствах. Так, как его описывает современный хроникер, Моисей пол ностью удовлетворяет этим двум условиям:

"Ом занимал, - пишет Фрейд, - высокое положение, но, в противоположнасть королю-созерцателю, он был энергичен и страстен**."

Век толп

Став чужим среди своих, он ищет другой народ, в кото ром он мог бы распространять свою религию, восстанавливая таким образом понесенную потерю. Тот народ, к которому он обратился, был чужеземным: семитские племена древних ев реев, эмигрировавшие в Египет много поколений назад и жи вшие в рабстве на задворках империи.

Этим изгоям Моисей, сам изгой, открывает содержа ние новой религии. С ними он сговаривается и завязывает союз, чтобы покинуть негостеприимный Египет в поисках страны, где можно жить свободно. Вместе они принимают путь исхода. Короче говоря, Моисей преуспел там, где по терпел поражение фараон. Без сомнения, древние евреи во злагали на этого чужого принца и на эту не менее чужую, религию, свою надежду обрести свободу. Они нашли в нем вождя, а в его вере - доктрину, которая оправдывала их мятеж. Так же, как и ему

"пришелся по душе заяысел основания нового царства, об ретения нового народа, к восхищению которого он подарил бы новую религию, которой пренебрег Египет?*"

Нужно почувствовать здесь логику. Основание новой на ции подразумевает союз человека изганного, не такого как все, и угнетенного сообщества, готового объединиться вокруг одной доктрины, новой идеи. Именно эти ингредиенты, ком бинируясь, формируют меньшинство, разумеется, активное. Это меньшинство увлекает массы и реализует идею. Все ве ликие творения, великие превращения в Истории суть созда ния таких меньшинств, таких исключительных или девиантных людей в существующих обществах*R.

Но, согласно Фрейду, эти ингредиенты существуют в смерти фараона. Сначала настойчивый и фанатичный вождь. Затем открытие этой монотеистической религии, неслыхан ной до тех пор. Наконец, цепь бунтующих племен на грани цах империи. Это, несомненно, причина, по которой Моисей избрал их, чтобы создать свой народ: "Моисей, - пишет Фрейд, - опустился к евреям. Он сделал из них свой народ; они были его избранным народом"**. В союзе с ними он смог объединить эти разрозненные факторы.

Я особенно настаиваю на этой логике действующих меньшинств, благодаря которой меняется история и создают ся народы. Можно было бы свести ее единственно к убийству отца, и часто видят только это. Напротив, убийство само по себе вписывается в эту логику, как одно из ее последствий. В конце концов, отец сам был мятежником и, в данном случае, именно он научил народ своих сыновей бунтовать. На этом

394

Гипотезы о великих людях

первом этапе вождь, или группа вождей, сосредоточивается на задаче распространения в сообществе и внедрении небыва лой доктрины. Назовем эту фазу откровением.

Моисей открыл евреям религию, которая сделала из них народ единого бога. Но каков хозяин, таков и слуга. Евреи не были сделаны из более благородного металла, чем египтяне. Они не могли безропотно переносить строгую мораль и запреты монотеизма. И так легко не отказыва лись от своих идолов и магии. Тем более, они не понима ли, почему их вождь считал нужным отделять их от дру гих народов, например, обрезанием, и внушать им более требовательное толкование, чем его учитель Эхнатон. Так как Моисей оборвал все связи между Атоном и Богом-Солнцем. Все их существо - тела, эмоции, мысли - взбу нтовалось против заповедей религии, которая придавала мало значения человеческой природе. Против такого бога, каким описывает его композитор Шенберг в своей опере Моисей и Айран'. "Непостижимый, потому что невидимый, потому что неизменный, потому что постоянный, потому что вечный, потому что вездесущий, потому что всемогу щий".

И если бы только это. Ведь, когда доктрина находит ся в стадии откровения, я подчеркиваю, приносится извне скоплению людей, она затрагивает исключительно их ин теллект. Она навязывается путем своего рода принужде ния, по-настоящему глубоко не убеждая их. Они не толь ко сопротивляются ей, но им не стоит большого труда и отбросить ее, избавиться от нее под давлением аффектов и верований, которые противопоставляются ей. Кстати, Мои сей, "выходец из школы Эхнатона, не использовал иных методов, кроме королевских: он приказывал, навязывал свою веру народу"*''. Точно также, как две тысячи лет спу стя будет поступать Ленин, считая, что необходимо внед рить извне социалистическое сознание в массы трудящих ся. Моисей считал возможным привести евреев к монотеистической вере путем принуждения. Однако стро гости религии и ограничения ее распространения благоп риятствуют целой серии мятежей, отразившихся в Библии

- золотой телец, разбитые скрижали закона и т.д. Во время одного из этих мятежей еврейский народ, сговорив шись против него, мог бы убить Моисея. Фрейд описывает это просто:

"Моисей и Эхнатон встретили одну судьбу, которая-ждет любого просвещенного деспота**."

Век толп

Евреи также имели отца, и убили его. Этим поступком они думали все остановить. Но этим поступком они лишь по ложили начало долгой, слишком долгой истории.

В самом деле, как некогда примитивный отец, Моисей мертвый раскрывается еще в большем могуществе, чем Мои сей живой. Этот жестокий конец возлагает на его голову оре ол мученичества. Какое большее доказательство своей иден тификации с доктриной может дать человек, чем пожертвовать ей жизнь? Сама жертва воспринимается всеми как свидетельство ценности его веры. По правде говоря, масса людей ничего не понимает в идеях Бруно и Галилея. Но смерть на костре первого и осуждение церковью второго при дали их идеям силу назидания. Так и с Моисеем, ведь

"все, чгоо а боге заслуживало восхищения Моисея, намного превосходило понимание масс**"

Предание смерти того, кто верил, свидетельствовало в его пользу и в пользу его величия. В более общем смысле, действие меньшинства, будь это группа или один индивид, имеет целью развязать конфликт с большинством** и довести его до конца. Преследования, страдания, переносимые таким политическим или религиозным меньшинством или одним человеком: художником, создателем нового искусства, уче ным, носителем новой истины, - свойственны этому конф ликту. Они необходимы, чтобы эти люди смогли преодолеть эмоциональное сопротивление, на которое они наталкивают ся. Больше, чем слова, говорят поступки.

"Аналогия идет еще дальше, - пишет Фрейд по поводу героев культуры, - до того, что при их жизни, над ними ча сто, если не всегда, насмехались, третировали их и даже предавали их жестокой казни. Так и архаический отец дос тиг божественного величия много времени спустя после сво ей жестокой смерти**"

И Моисей тоже.

Однажды совершается убийство, и древние евреи отвора чиваются от монотеистической религии. "Моисей умер, кто не умирает" - таково заключение литургической элегии, которая превращает преступление в естественное событие. Они реформируют племенное общество, поклоняющееся мно гим богам, из которых Яхве был наиболее значительным и перенимают магическую практику своих соседей. Возможно, они даже возвращаются к матриархату. В любом случае, у

396

Гипотезы о великих людях

них больше нет заметного вождя, облеченного властью отца. Ими руководят предсталители, то есть старшие братья, приз ванные решать общие задачи, миротворцы, которые говорят лишь то, что их просят сказать, что от них хотят услышать. В течение этого периода фигура и учение Моисея сходят со сцены. Они отступают на задний план. Создается впечатле ние, что все о них забыли. Кажется, что полнейшая тишина воцаряется над тем, что имело такую важность при исходе из Египта:

"...Был долгий период отказа от религии Моисея, - пищат Фрейд, - во время которого не обнаруживается ни малейшего признака монотеистической идеи, презрения к церемониалу или сильного акцента на этике*."

Согласно ему, массы находятся в ситуации, сходной с ситуацией индивида, выходящего из детства. Он проходит ла тентный период. Большинство событий и желаний первых лет его жизни вытеснены в память и как бы забыты. На са мом деле, они пребывают в бессознательном. Там они ждут возвращения в сознание, как подводная лодка в состоянии погружения, которая выходит на поверхность после долгого путешествия. Но в очередной раз постараемся избежать риска несоответствия, которое могло бы возникнуть из возможного смешения индивидуального плана с планом социальным, пе рехода от аналогии к идентичности.

Скажем, что после долгого периода, прошедшего с ее от крытия, личность и религия Моисея проходят фазу инкуба ции. Эта фаза хорошо известна всем исследователям. Она представляет собой необходимый момент изобретения. Мате матики, которые первыми ее определили, описываеют ее как период, в течение которого идея, решение над которыми ра ботают, готовится подспудно, без их ведома, не проявляясь явно, чтобы внезапно взорваться в момент, когда меньше все го этого ждут. Иногда они отмечают, что эта мысль уже по сещала, они забыли ее, чтобы вновь открыть ее позднее. Точ но таким же образом религия и личность Моисея проникают, распыляются в ментальной жизни древних евреев, тогда, как они не отдают себе в этом отчет и не желают этого.

Идеи, посеянные в их умах, вовсе не стираются, а оста ются вписанными в архивы народа, выгравированными в сердцах их сыновей: они неуничтожимы. Идеи и воспомина ния обусловливаются чем-то вроде коллективной памяти, то есть комбинируются с другими, более обычными понятиями и образами, переведенными на народный язык. Самое заме чательное не в том, что эта инкубация длится долго - это в

Дек толп

порядке вещей. Не в том, что происходит скрытая работа от бора и упорядочения религии Моисея, чтобы обойти идеоло гическое и эмоциональное сопротивление евреев. Не в том, что она в течение поколений распространяется в узком круге Левитов.

Нет, эта инкубация имеет куда более примечательное следствие: правила и идеи пророка преобразуются в верова ния, в традицию.

"И это была традиция, великого прошлого, которая, продол жала созидаться на заднем плане и завоевывала все большую и большую власть над умами людей, и, в конце концов, ей удалось преобразовать бога Яхве в бога Моисея и вызвать к жизни рели гию Моисея, которая была учреждена, а затем на долгие века забыто?*"

Мы знаем, почему это чистилище традиции было так важно. Чисто этическое и интеллектуальное содержание док трины, каково бы оно ни было, не влияет на толпы, но во время периода инкубации любая доктрина приобретает пси хическую и эмоциональную плотность. Без ведома людей она становится частью их конкретного опыта, их мнений. Она приобретает внутреннюю очевидность, ясную, как дважды два четыре. Укоренившись в коллективной памяти, она прев ращается в веру в строгом смысле слова. И она тем более мо гущественна, чем она более древняя и чем больше времени у нее было, чтобы смешаться с другимим доктринами, которые всегда живут в сознательной ментальной жизни людей.

В действительности, доктрина никогда полностью не предается забвению. Некоторые продолжают ее рапростра-нять. Меньшинство приверженцев продолжает существовать, что напоминает о ней и свидетельствует в ее пользу; это меньшинство готово возобновить жертву своего учителя. Нес мотря на отсутствие немедленного отклика, явного влияния на народ, они, как и все меньшинства**, оказывают, однако, скрытое воздействие, которого никто не осознает. У евреев эту неустанную работу вели пророки. Они

"оживили традицию, которая истощалась, обновили призы вы и требования Моисея и не отступали до тех пор, пока ут раченное не было восстановленоT"

Их усилия постоянно встречали резкий отпор. Но в ито ге они увенчались полным и долговременным успехом. Обо бщая, можно сказать, любое нововведение, любая доктрина, и доктрина Моисея не составляет исключения, начинает с того, что "умирает", наподобие зерна, зарытого в землю. Забро шенная и наполовину забытая, она прорастает и внезапно

398

Гипотезы о великих людях

появляется в форме традиции, возрождается в форме верова ния. То, что разум поначалу отказывается допустить и чем эмоциональность пренебрегает, память сохраняет, а вера, в конце концов, принимает.

После отлива приходит прилив. Ностальгия начинает оказывать свое пленяющее воздействие. Она приукрашивает прошлое. Образ Моисея украшается тысячью добродетелей и возвращается к евреям в качестве освободителя, непреклон ного в своем упорстве, который открыл им веру и их - са мим себе. Это привилегия каждого отца, каждого основателя, каждого прародителя генеалогии - определять перспективы. До него не было ничего, после него все становится возмож ным. Как изобретатель искусства или науки, создатель наро-даб или, по меньшей мере, его восстановитель, представляет собой исходную точку. Таковы Ромул, Робеспьер, Ленин или Де Голль. Можно отдаляться, бежать от нее, но рано или поздно приходится к ней вернуться. Особенно когда, как ев реев, подталкивает чувство вины и когда хотят искупить со вершенное преступление.

С течением вековб фигура Моисея становится все более и более величественной в их памяти, все больше занимает их воображение. Более настойчивыми становятся угрызения со вести, что его забыли. Так создаются условия, чтобы какой-то человек поднялся и воплотил в себе ушедшего, собрал всю возможную любовь. Надеть новые маски на старые лица - на это способен далеко не каждый. Тем не менее, нашелся чело век, сам еврей, который в достаточной мере обладал этим да ром, чтобы осмелиться заменить Моисея-египтянина. Он ре шился довести до конца его дело. Это должен был быть человек огромной гордости, от которого исходила необычай ная сила и который внушал огромное доверие в эпоху, очень бедную на исключительные личности. Подчеркнем здесь одно из последствий гипотезы убийства отца: первый вождь - "чужак", который выбирает массу; второй - "коренной", вы ходец из нее. Мысли и чувства этой массы зрели в нем в те чение всей его жизни. В атмосфере, которой она дышит, он узнает то, что его занимает, трогает, волнует. Нужно также думать, что эти идеи стали достаточно ясными, простыми и глубокими, чтобы он мог напомнить о них, не встретив тако го же сопротивления, как в прошлом. Если эти условия схо дятся, образ отца-основателя может воскреситься в лице сы на, который воплощает его и заменяет.

399

Век толп,

Предположим, что у евреев первый Моисей, египетский принц, возродился в облике второго Моисея, древнееврейско го жреца. Много времени спустя Библия создает объединен ную фигуру, в которой соединились двое. Таким образом, она удаляет следы убийства отца, возрождая его в занимающем его место, как если бы это был единственный Моисей. Также она стирает основания виновности евреев по отношению к нему и освобождает их от угрызений совести. Вот что скрыва ет Ветхий Завет и что Фрейд надеется раскрыть.

Впрочем, мы знаем, что любое воскрешение имаго вклю чает работу старого, забытого над новым. Эта работа выпол няется согласно принципу coincidentia oppositorum, который смешивает и соединяет два верования, два чувства, два пер сонажа или двух противоречивых богов, родившихся при со вершенно различных обстоятельствах и связанных с двумя различными формами социальной жизни. Точнее, все, что определялось безграничной властью отца и что было установ лено союзом братьев и правом матерей, с которыми они объе динились.

Нет ничего удивительного в том, что монотеистическая доктрина Моисея, возрождаясь, включает в себя определенное число элементов культа Яхве, который евреи приняли после убийства и в течение долгого периода упадка. Фрейд выража ет твердое убеждение в том, что двойственность, которая об наруживается в воссозданном союзе религии и еврейского на рода, составляет решающее доказательство в пользу его интерпретации:

"Наши результаты могут быть выражены самой краткой формулировкой. Мы уже знаем проявления дуализма еврейской истории: две группы людей, которые вместе пришли создать нацию; два царства, между которыми эта нация разделилась: два имени богов в документальных источниках Библии. Мы можем прибавить к ним два новых: основание двух религий - первая, подавленнная второй, но, однако, позднее победно воск решенная у нее за спиной - и два основателя религий, которые оба носили имя Моисея и личности которых нам следует раз личатьT."

Какая твердая уверенность положена в основу столь хрупкой конструкции! Очевидно, именно второй Моисей, по кончивший с идолопоклонством, объединяет народ вокруг своего вождя и утверждает, если можно так сказать, офици альное существование подрывных учений, проложивших себе путь подпольным образом. Без страха, боязни угрызений со вести и выдающегося авторитета его личности саду никогда не

400

Гипотезы о великих людях

удалось бы то, в чем первый потерпел поражение. Все же, чтобы преуспеть в этом, он должен был опираться на учение, ставшее теперь традицией. Ему больше не нужно было побе ждать эмоциональное сопротивление народа религии Моисея. Напротив, ему нужно было овладеть подъемом этой тради ции, направить в нужное русло силу, с которой она навязы вала себя каждому, силу, превосходящую логику аргументов и требования Моисея. И заставить каждого осознать, что его истинная вера изменилась в какой-то отрезок времени.

"Стоит, - пишет Фрейд по этому поводу, - специ ально подчеркнуть тот факт, что каждая порция, возв ращаемая из забытого, утверждается с особой силой, ока зывает несравнимо большее влияние на людей из массы и выдвигает неоспоримое притязание на истину, против которого возражения логики бессильны: что-то вроде credo quia absurdum'' .''*.

Масса евреев, как и всякая другая, сопротивляется этому тем меньше, чем больше она терзается своими тяжелыми во споминаниями, этими пагубными и расслабляющими виру сами души. Она уступает безропотно, она со страстью прини мает то, от чего вначале резко отказывалась. Весь народ переходит от веры во многих богов, имеющей репутацию ло жной, к вере, которая подразумевается истинной, - в единс твенного бога. Это третья и последняя фаза эволюции: обра щение. Религия, навязанная одним человеком извне, принимается меньшинством и в итоге возрождается изнутри.

В течение некоторого времени она существует подспудно, как идея в сознании ученого или художника. Она изменяет умы скрытым образом, никак себя не обнаруживая. Возрож даясь, она действует явно и оказывает сильное влияние на всех**. Каждый еврей открыто идентифицирует себя с отцом, вернувшимся к ним, с Моисеем. Он объявляет себя его сыном и его сторонником. Когда говорят о народе, что он возродился из собственного пепла, нужно бы сказать - из своей памяти. Более точно, народ освобождается от воспоминаний о престу плении, которое полностью перевернуло его. Но без этого преступления ничего бы не было. Слова русского писателя Чехова здесь как нельзя кстати: "Нет ничего хорошего на этой земле, что не имело бы первоисточником какой-то

" Верую, ибо абсурдно - слова христианского апологета Тертуллиана ( дата.), - Прим-пер.

Век толп

низости". В психологии масс низость всегда была одна и та же: убийство своего отца.

С возвращением Моисея и обращением массы евреев в его религию заканчивается их доисторический цикл. Начина ется время истории. В своем порыве они отказываются от ин стинктов и перестают стремиться творить из человека кумира для человека, эту основу рабства. Бог, которого они почита ют, царит в умах: невидимый, без образа, без имени. Это ов ладение инстинктами становится предметом гордости евреев. Из-за жертвы, которую они принесли - золотой телец, обра зы другие опоры религии - они считают себя избранным на родом. По наследству и в результате повиновения этому богу они с тех времен остерегаются чрезмерного благоговения пе ред символами власти. Если этот народ имеет "окостенелый затылок", согласно формуле Библии, то это для того, чтобы идентифицировать себя с непреклонным характером Моисея и из боязни упасть в его глазах.

Нужно остановиться на некоторых выводах. В самом де ле, важно вспомнить, что, следуя нашей гипотезе тотемического цикла, мы наметили концепцию того, как меняется Ис тории и как происходят изменения в нас самих. Точнее, того, каким образом народ творит себя и вождь творит его. Эта за дача возлагается, в основном, на "великих людей" и на дейст вующие меньшинства. Сотворение еврейского народа, пример которого у нас есть, благодаря Фрейду, совершается в три этапа.

Первый этап - это время появления новой доктрины, нового видения и энергичного, надежного, решительного че ловека, скажем, Моисея. Он выбирает массу людей, изгоев, как и он, так же, как Мао выбрал китайских рабочих и крес тьян, которые рассматривали его как иноземца. Он открывает им свое видение и внушает его. Он становится их вождем, и они предпринимают путь мятежа. Закон страны, делающий из них людей вне закона или отступников, обрекает их на из гнание. Но всякое нововведение вызывает сопротивление в недрах самой массы, которую оно должно покорить. В конце концов, его отбрасывают, как и того, из-за кого происходит скандал. И евреи не исключение. Они избавляются от Мои сея, убивая его, и от его доктрины, возвращаясь к идолопок лонству.

На втором этапе евреи, отныне объединенные своим пре ступлением, как первобытные братья своим, становятся с ви-402

Гипотезы о великих людях

ду таким же народом, как и другие. Конечно, будучи коче вым, он перемещается, выковывает себе обычаи, обновляет свой кодекс, возможно, матриархальный, и добавляет к своей религии некоторых местных богов, среди которых Яхве. В действительности, он разделен и даже разделен вдвойне. С одной стороны, большинство возвратилось к убеждениям и магической практике древних евреев. Меньшинство осталось верным Моисею. Беря с него пример, оно продолжает расп ространять монотеизм и противопоставлять его господствую щему политеизму. И, по образцу любого меньшинства, вместо того, чтобы избегать конфликтов, оно провоцирует и поддер живает их. Пророки доказывают это. С другой стороны, даже если внешне изнутри большая масса разделяет общее мнение и выполняет акты усталовленной религии, то идеи Моисея проникают и внедряются в коллективную память и, в конце концов, становятся традицией. Индивиды меняются в своем существе: политеисты снаружи, они становятся монотеистами внутри. И стремятся вновь обрести утраченное единство, внушенное Моисеем, и восполнить понесенную потерю.

Третий этап отмечен воскресением его образа во втором Моисее. Взволнованная своим разделением, терзаемая угры зениями совести, толпа полностью присоединяется к нему. Она принимает его религию и подчиняется запретам, которые налагает на нее вождь. Большинство идентифицирует себя с меньшинством, верования и образ жизни которого она при нимает и, прежде всего, единого бога. Вместе они становятся одним народом, полностью присоединяясь к одной религии, признавая одного великого человека, или отца-основателя.

Можно сказать, что для начала этот человек выбрал ев реев, как художник выбирает первичный материал: землю или дерево, железо или бумагу. Он придал им форму до того, как объявить их своим народом, своим шедевром.

"Итак, как мы знаем, - пишет Фрейд, - за богом, кото рый избрал евреев и вывел их из Египта, стоит фигура Моисея, который сделал это явно по повелению Бога, и мы рискуем зая вить, что это был именно тот человек, который создал евреев. Именно ему еврейский народ обязан своим жизненным упорст вом, но также и хорошей долей враждебности, которую он ис пытал и продолжает испытывать**."

Моисей как бы создал евреев, можно сказать, так же, как Робеспьер создал якобинцев, Ленин - советских людей, Вашингтон и Франклин - американцев. Но почему евреи от ветили ему такой мерой враждебности? Моисей представляет собой особый случай. Поскольку он потребовал от евреев

Дек толп

принятия глубоко рациональной этики и запретил им и их вождям прибегать к идолам и магическим соблазнам. Все это определяет весьма своеобразную ситуацию власти.

"На самом деле, - пишет Макс Вебер, - отказ от магии означал, что, вопреки тому, как происходило когда-то, жрецы не должны были прибегать к ней систематически, чтобы воз действовать на массы**"

В то же время, он приказал им оставаться отдельными, добровольно держаться в стороне от других народов. Подчи няясь его требованиям, они прониклись этим свойством, свойством меньшинства, парии, как сказали бы некоторые, подчинились своему внутреннему тирану (своей цели, своему идеалу) и стали безразличны к страстям существующего большинства. Они не боялись дойти до конфликта, когда это было нужно. Другими словами, он выковал в них психоло гию действующего меньшинства, которая так же является психологией вождя, как психология вождя должна быть ана логичной психологии меньшинств: настойчивость, непрек лонность, умение сказать нет. О еврее в течение тысячелетий говорят то, что Сталин говорил о Де Галле: "Человек очень жесткий и упрямый".

В общем, если он смог наделить их этим характером, то потому, что они вместе познали изгнание и выбрали свою страну - как американцы в наше время. И там они создали традицию из своей собственной религии в противоположность другим народам, которые создали религию, соответствующую традиции. Однако, часть евреев, я хочу сказать о христианах, не смогли выносить этой требовательности, терпеть эту враж дебность. Из добрых побуждений они решили раствориться в массе людей, разбавиться, как чернила в воде, изменить ре лигию таким образом, чтобы получить любовь, которой им недоставало. Эти изменения устранили

"особенные черты этики Ветхого завета, особенно те, ко торые-определяли специфическое положение евреев как народа-парии*"

Это была трудная, обременительная задача, которая пот ребовала от них много жертв. В той мере, в какой она обра тила народы у них дома, чтобы стать религией языческих ца рей и широких масс, христианская религия должна была принять сумму политеистических верований, магических и идолопоклоннических обрядов. Так же, как в аналогичных обстоятельствах социализм присоединил религиозные и наци оналистические идеологии. Так что христианская религия

Гипотезы о великих людях

противопоставляется моисеевои религии, как массовый мо нотеизм - монотеизму меньшинств, со всем, что это включа ет. В цивилизации, пронизанной христианизмом, такого ан тагонизма достаточно, чтобы раздувать огонь всех смертельных ненавистей в течение тысячелетий.

История Моисея и сотворение им еврейского народа, не сомненно, занимает особое место, отличное от других. В тече ние долгого времени она пренебрегает доводами разума. Од нако она не до такой степени уникальна, чтобы то, чему она нас учит, не было применимо к другим предметам. Что каса ется фаз, которые переживает доктрина, от откровения наро ду до его обращения, проходя через инкубацию, чтобы стать религией, они достаточно общие, чтобы соответствовать лю бой истории. Но нет необходимости уделять еще больше вре мени защите и описанию гипотезы, о хрупкости которой я не устаю напоминать. И которая почти бесполезна вне психоло гии масс**.

Глава IV

Вожди типа Моисея и вожди тотемические

Вожди осуществляют свою власть в силу исключитель ных дарований и идеи, видения мира, которое они провозг лашают. Оно становится господствующей страстью одного класса, партии или одного народа. Присутствие этих дарова ний, в самом деле харизматических, поражает нас в индиви де, особенно когда слова, которые показались бы смешными в устах кого-нибудь, жесты, которые казались бы фальшивы ми у других, абсолютно не смешны и не неуместны у него. Напротив, они производят на всех сильное впечатление. Мы видим в них признаки сильного убеждения у человека, сли вшегося со своей мыслью и со своей миссией.

Но посмотрим на различных современных вождей. Мо жно заметить, что они делятся на две основные категории: вожди типа Моисея и вожди тотемические. С одной стороны, тут же вспоминаются пророки, основатели республик (таких как Соединенные Штаты, например), создатели обществен ных и религиозных течений: Магомет, Маркс, Ганди. С дру-Век толп.

гаи стороны - тираны, демагогические риторы, магические короли или шаманы обществ, называемых примитивными.

Однако недостаточно разделить их на категории. Нужно еще знать, каков в свете психологии толп критерий этого ра зделения. Без всякого сомнения, главный, часто остающийся незамеченным и резюмирующий все остальные критерии - это запрет на сотворение образов. Он сводится к борьбе про тив обращения к ритуалам, к магическим процедурам, докт ринам, которые создают конкретные изображения своих бо гов и вождей. Для Моисея речь идет о принципе власти:

"Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу, и что в воде ниже земли."

Тот, кто применяет и уважает эту заповедь, отводит взгляд от лиц, которые приходят и уходят, чтобы обратить его на невидимые реалии. Его уши стараются уловить смысл, а не звучание слов. Так как главным остается то, что говорят, а не то, как это говорят. В конце концов, то, чем люди долж ны восхищаться и что должны уважать, - это высшие идеи, а не люди, их воплощающие. Одним словом, кумиры во пло ти. Этой заповедью Моисей хотел помешать возвращению тех, кого он изгнал: магов, фетишистов - создателей иллюзий, тех, кто гипнотизирует людей:

"Среди предписаний религии Моисея есть одно, важность которого более велика, чем кажется вначале. Это запрещение создавать образ Бога, обязанность обожать Бога, которого нельзя увидеть. Может быть, это была новая мера против зло употреблений магии. Но если предположить, что запрещение было принято, оно должно было иметь глубокие последствия. Поскольку это означало, что сенсорное восприятие было отод винуто на задний план в пользу того, что можно назвать абс трактной идеей - победа духовности над чувственностью или, строго говоря, отказ от инстинктов со всеми психологическими последствиями, которые из этого вытекают**."

Рассматривая запрещение изображать как меру прогрес са культуры и мышления, Фрейд делает из их тяги к обра зам, к лести, к пышным почестям признак регрессии и возв ращения к рабству инстинктов. Регрессия обнаруживает себя в происходящей подмене: вместо безличного повиновения то му, что представляет вождь - богу, религии, социальной доктрине и т.д., - личное повиновение ему самому и его имени. Таковы приманки, которые вожди и массы должны отбросить, отказаться от них, чтобы вновь обрести часть по терянного поля разума. Только при этом условии они могут надеяться когда-нибудь жить в таком мире, каким он дол-406

Гипотезы о великих людях

жен быть, в мире, о котором книга Загар говорит, что "это будет, мир без образов, в котором не будет сравнения между образом и тем, что он представляет".

Я предполагаю теперь развить этот краткий эскиз разде ления двух категорий вождей. Я намереваюсь лучше выявить его конкретный характер и придать более общее значение его противоречиям. Первое, и наиболее важное, заключается в их стремлении изгнать или поощрить свое собственное представ ление в образах, отказаться от него или сделать из него ору дие своей власти. Воздерживаясь или почти воздерживаясь от его использования, вожди моисеева типа стремятся обрести лучезарную силу "великого человека". Они сдерживают стре мление других подражать им, видеть реальность их глазами. Они также надеются избежать того, чтобы вера превратилась в суеверие, харизма - в амулет, а их личность - в псевдобо-га, объект обожания. И не случайно, что запрет Моисея мно гократно возрождался в ходе истории. Еще недавно это сде лал Маркс, который писал одному из своих товарищей: "Когда мы, Энгельс и я, вступили в союз коммунистов, это было при том условии, что из его устава будет изгнано все, что относится к чрезмерному преклонению перед автори тетом".

Тотемические вожди, напротив, делают все, чтобы под держать культ их личности. Они всегда стремятся создать во круг себя и вокруг идеи, на которую они опираются, иллюст рированную легенду, наполненную метафорами. Они черпают их, что легче всего, в обычаях и традиционном образе мысли. Все это позволяет им сохранять под видимостью нового старое и обычное содержание, "золотого тельца" воображения, ко торому толпа очень быстро поддается.

Так поступали отцы христианской религии, которые, чтобы покорить народы, усвоили весь багаж языческих обы чаев, местных богов, перекрещенных святых. И, чтобы упро чить свою власть, церковь учредила пышные, блестящие це ремонии и магические ритуалы покоренного мира, приобретая возможность твердо держать его в руках. Она по дчинилась закону, для отвержения которого, она, казалось, была создана.

" Массовая религия, - замечает Макс Вебер, - особенно ча сто и напрямую зависит от использования художественных приемов ради достижения должной силы своего воздействия,

Дек толп.

так как она склонна делать уступки потребности масс, кото рые повсюду стремятся к магии и идолопоклонству**."

Намного раньше шевалье де Жанкур уже сделал то же замечание:

"Те, кто управляли народами во все времена, всегда приме няли живопись и статуи, чтобы надежнее внушить те чувст ва, которые они хотели бы внедрить, будь то в религии или в политике".

Как только вожди вступают на этот путь, они строят живой пантеон, в котором располагают знаки своей власти. Сами они там занимают центральное место. Они делают из себя кумиров, чтобы снискать внимание толп, они режиссеры своей личности и своей деятельности, что помогает легче под чинять толпы. "Создавайте образ, мой образ, и гордитесь им", - заявляют они, как бы ни к кому не обращаясь. Мно жество портретов и эмблем, носимых массами, навязывают их личность, и ее можно найти повсюду, как в домах, так и в публичных местах.

Если только они не пользуются необычайной привилеги ей изменять саму толпу в соответствии со своим образом, как это было несколько лет назад, когда толпа, собравшаяся на Красной площади в Пекине, изобразила собой портрет Мао, который смотрел на нее с трибуны и видел себя в ней. Нахо дясь во власти миража, индивиды, отражающие со всех сто рон как в зеркале вождя, ведомые чувством, теряют способ ность критически мыслить. Лидер, который сумеет стать кумиром, обладает абсолютным господством одного человека над людьми, поскольку он царит прямо в их памяти.

Второе различие между вождями типа Моисея и вож дями тотемическими состоит в том, что одни хотят иден тифицировать массу с религией, с идеей, а сами отходят на второй план, другие же хотят идентифицировать массу с самим собой, выдвинуться в ее центр. Первые стараются уничтожить внешние атрибуты власти. Скромностью свое го поведения они пытаются утвердить свою принадлеж ность к множеству обычных людей, как если бы они боя лись бросить тень на идеал, которому они служат. В любых обстоятельствах их поведение остается сдержан ным, а их власть незаметной. Они стремятся умалить себя, осознавая непрочность выполняемой ими работы, не строя иллюзий относительно успеха любой человеческой дея тельности. Библия говорит о Моисее: "Человек был очень смиренный, больше, чем любой другой человек на земле".

Гипотезы о великих людях

Эта черта характера стала критерием, по которому су дят о свойствах великого человека. Являясь выражением зрелости, отказа от радостей власти, он ободряет и отвеча ет стремлению толп к безупречности. Он примиряет их с властью. Это подчеркнуто даже в знаменитом закрытом докладе Хрущева о злоупотреблениях культа личности: "Великая скромность гения революции, Владимира Ильича Ленина, известна". В самом деле, все свидетельства подт верждают это: он разговаривал, не кичась, жил скромно и вел себя очень обходительно. Троцкий рассказывает, что однажды во время массовых манифестаций, после оконча ния речи "Ленин уже собрал свои заметки и быстро по кидал трибуну, чтобы избежать неизбежного. Но крики и аплодисменты усиливались и шум нарастал набегавшими волнами". Ничего общего с его наследниками, которые зас тавляли и заставляют аплодировать себе по команде.

Применительно к вождю слова о смирении и скромно сти напоминают одну простую мысль: человек смирил свои амбиции перед делом, а не наоборот. Каждый признает здесь проявление истинной веры, подлинного богатства.

"Так, - пел поэт Руми, - ветка, несущая много плодов, склоняется к земле, ветка без плодов высоко держит голову, как тополь. Когда плоды в изобилии, их поддерживают, чтобы ветка не ложилась на землю. Пророк (поклон ему) был очень скромен, так как все плоды мира, от начала и до конца, были собраны в нем. Итак, был он самым скромным".

Тотемические вожди постоянно выставляют напоказ свои необыкновенные качества. Чтобы привлечь к себе внимание сообщества, они создают ауру всемогущества ли чности и непогрешимости действий. Все, что они делают и чем являются, они считают несравненным и беспрерывно напоминают об этом. Их несокрушимая вера в себя, кото рую они постоянно доказывают, заразительна. Убеждаемая ими толпа в конце концов, начинает действительно счи тать их выше, чем средние люди. Наш вождь способен ве ршить великие дела, даже чудеса, - говорит она себе. Та кой выдающийся человек кажется предназначенным к этому Богом, Историей или природой. Таким образом он доходит до того, что становится, как Сталин, образец этой категории вождей,

"сверхчеловеком, одаренным сверхъестественными качест вами, равным богу. Предполагается, что такой человек должен все знать, думать за всех, делать все и быть непогрешимым**."

Век толп

Не стоит говорить о том, что две категории вождей могут быть поняты лишь в сравнении одна с другой. Определенно, мы не можем ни судить об их значимости в жизни общества, ни сказать, какому типу толп один подходит лучше, чем дру гой. Это вопросы, которые однажды найдут свое решение, ес ли оно будет необходимо. Но мы без труда обнаруживаем, что лидеры типа Моисея выбирают трудные пути. Так как они требуют от масс, прежде всего и в особенности, отречения, отказа от любого немедленного удовлетворения их желаний и инстинктов. Не из интересов власти и воздержания, но лишь как способ встретить лицом к лицу внешний мир, вынужден ный характер труда и социальной жизни. Только познавая ограничения мира, интериоризируя их в качестве идеала, каждый становится хозяином самому себе потому, что он становится хозяином своих инстинктов и своих желаний. То есть он идентифицирует себя большей частью со своим сооб ществом и своей целью, так как он ими ради них пожертво вал.

Одним словом, эти вожди требуют от других того, что они требуют от себя самих, они господствуют над ними, в та кой же степени как они господствуют над собой. Их автори тет, тем самым, имеет этическое происхождение, поскольку, пишет Фрейд,

"этика есть ограничение инстинктов. Пророки на устают утверждать, что Бог не просит у своего народа ничего, кроме ведения праведной и добродетельной жизни, то есть воздержа ния, от любого удовлетворения инстинктов, которую наша се годняшняя мораль осуждает в качестве порочной**"

Однако, эта жертва, с психологической точки зрения, вовсе не принижает индивидов, она возвышает их, придает им уверенность в себе. Почему? А потому, что вожди, кото рые требуют этого от них, выполняют, прежде всего, роль строгого, но справедливого сверх-"Я", как если бы это были родители. А тот факт, что нужно отвечать их требованиям, соответствовать их идеалам и быть одобренными, составляет для большинства людей источник удовлетворения. Их "Я" чувствует себя перенесенным и укрепленным, что является главным.

"Когда "Я" принесло жертву сверх-"Я", отказавшись от инстинкта, оно надеется компенсировать себе это, получив от него больше любви. Сознание того, что эта любовь заслужена, ощущается с гордость*''."

Самооценка тем самым возрастает, так как человек чувс твует себя превосходящим других людей, которые остались в

410

Гипотезы о великих людях

плену инстинктов и желании, потерпели неудачу там, где он преуспел. Они чувствуют себя особенными и испытывают живое стремление быть народом, избранным для исключи тельной миссии, как первые христиане, французы времен Ре волюции и, недавно, социалисты.

Неудивительно, что тотемические вожди подчиняют себе массы такими, какие они есть. Они избегают требовать от них того, что могло бы их задеть или что они отказались бы понять. Напротив, они всегда стремятся уверить их в обосно ванности их инстинктов и их потребностей, обещая полное их удовлетворение. Даже если придется, с другой стороны, огра ничить их, используя приемы внешнего подавления, армию и полицию, как самыми грозные. Но этот вид перестраховки имеет две серии последствий. С одной стороны, индивиды, как и масса, ожидают чудес. Они вновь обретают детскую ве ру во всемогущество какой-то личности или какой-то маги ческой формулы. Вера оправдывает эти безмерные преувели чения, как это обычно делает реклама. Таким образом, она замыкает массы в мире иллюзий, обилия утопий или безгра ничной справедливости, который как раз и является миром магическим.

Можно сказать, что власть этих вождей имеет экономи ческий характер в той мере, в какой они рассматривают идеи, например, христианство или социализм, как средства удовле творения определенных желаний и инстинктов: желания бес смертия, счастья, что касается первого; и желания комфорта, радости обладания земными благами для второго. Из этого обязательно вытекает снижение уважения к себе у индивида и массы по причинам, противоположным тем, что мы только что рассматривали. То есть, потому что ожидаемые удовольс твия исходят не от с верх-" Я" и что оно, напротив, подверга ет суровой критике противоречащие ему поступки каждого. "Я" ослаблено, и люди чувствуют себя ущербно по сравнению с лидерами и другими людьми, согласившись на отказ, кото рый примиряет их с идеалами "Я". В двух словах, вожди ти па Моисея могут править, не иначе, как укрепляя это "Я", а вожди тотемические - растаптывая его. По меньшей мере, это было бы логично. Но реальность редко позволяет свести себя к логике.

Наконец, фактом является и то, что психология толп начала именно с описания тотемических вождей, прототипом которых послужил Наполеон. А закончила тем, что в лице Фрейда предложила разработку идеи вождей моисеева типа, имеющих прототипом пророка Израиля, Моисея. То, что про-411

Дек толп.

тивопоставляет одних другим, можно подытожить запретом массам на сотворение себе образов и запретом вождям на обольщение масс. Переход от первых ко вторым представлял бы собой прогресс, аналогичный прогрессу при переходе от слегка окрашенной магией техники к научной технике, от тотального общества, не знающего антиномии частной и пуб личной жизни, к обществу разделенному, которое их призна ет и скрепляет их этическими нормами.

"Возвращаясь к этике, - писал Фрейд, - мы можем ска зать в заключение, что часть ее правил рационально оправды вается необходимостью разграничить права общества и права индивида, права индивида по отношению к обществу и права одних индивидов по отношению к другим**."

Но в массовых обществах чаще всего наблюдается обрат ный переход. Остается неизвестным одно: а именно, почему то, что кажется исторически прогрессивным представляет со бой в психологическом отношении регрессию? Сам факт, что мы не можем этого понять, показывает, что мы подошли к границе гипотез, которые мы были обязаны выдвинуть, что бы придать хоть немного смысла реальности, которая нужда ется в значительно большем.

Могло создаться впечатление, что эти гипотезы почти не имеют точного и особенно современного приложения. Чтобы такое впечатление рассеять, я выбрал в качестве иллюстра ции историю социалистического движения. С первых своих шагов оно познало последовательную смену моисеевых и тотемических вождей. А также споры по их поводу, которые и сейчас не окончены. Я, желая быть кратким, ограничусь, в общих чертах уже намеченным сравнением между Марксом и Лассалем, затем - между Лениным и Сталиным.

Мы знаем, что Маркс одновременно выполнял работу те оретика социализма и руководителя Международного Това рищества Рабочих, стоял у истоков зарождения социал-демократических партий в Европе. Не стоит рассказывать о его жизни, скромность и бедность которой хорошо известны. Как революционер он нажил себе много врагов, ведя резкую полемику, чтобы защитить свои идеи и сразить своих проти вников. Но его значимость была вскоре признана, и еще при жизни он приобрел много последователей. Его труды, как и его корреспонденция, свидетельствуют о безоговорочном отка зе, от любого смешения теории и мифа. Он решительно от верг тип политической организации, подчиненной авторитету

412

Гипотезы о великих людях

одного человека, деспота, пусть даже и просвещенного, и в своих размышлениях в Готской программе высказался про тив болтливой дребедени и скудных обобщений, которые об манывают рассудок, адресуясь к предрассудку.

С другой стороны, и свидетельства этого неоспоримы, Маркс решительно объявил о своем категорическом неприя тии любых форм возвеличивания его личности, отвергая страстные обращения, адресованные его гению, и обескура живая хор льстецов, готовых восхвалять его. Его занимала исключительно работа, разработка и обсуждение его теории, он был убежден, что ее нужно пропагандировать лишь с по мощью книг, воспитания рабочих и практики революции. Однако, и Маркс доверил это только немецкому социалисту Блоссу, "затем Лассаль сделал совершенно противополож ное".

Этот последний, в самом деле, рассматривал социализм как разновидность религии и видел товарищество рабочих, построенным по модели церкви. Сам он фигурировал бы в роли вождя, который ведет массу к свободе. Так, он предла гал, чтобы личная диктатура, существующая на деле, полу чила теоретическое оправдание и была провозглашена необ ходимой в практике. Он открыто требовал, чтобы объединившиеся рабочие слепо следовали за вождем. Това рищество должно походить на молот в руках вождя. Приводя свои замыслы в исполнение, Лассаль окружил себя двором почитателей и позволил исступленной массе делать из себя идола. Переходя от митинга к митингу, встречаемый повсюду с энтузиазмом, он являл доказательство неоспоримых талан тов агитатора и организатора грандиозно инсценированных собраний.

"Депутация, приходила, встречать Лассаля на вокзале, - рассказывает историк, - объединенные хоры давали концерт под окнами его отеля. Он прибывал к залу собрания с эскортом машин, украшенных цветами, и также часто сопровождаемый хором. В некоторых местах кортеж проходил под триумфаль ными арками, которые перекрывали улицу. Но кульминацион ным моментом каждого собрания, была речь, которая могла длиться более двух часов, и в этом случае оратор или содержа ние его послания имели решающее значение, литургия этих соб раний превращала оратора в символ**."

Точнее, в гипнотизера, который умел завораживать мас сы своим магическим глаголом. Борьба между соперничаю щими социалистическими партиями, марксистами и ласса льянцами, с 1863 по 1875 гг. оставила глубокий след в

Век толп

немецком рабочем движении. Она особенно сконцентрирова лась на форме власти и воздействия на массы.

"Чтобы составить эпоху, - заявлял Гете, - необходи мы, как известно, две вещи: во-первых, иметь хорошую голо ву и, во-вторых, полуштъ большое наследие. Наполеон - наследник Французской революции, Фридрих Великий - вой ны в Силезии и т.д."

Ленин составил эпоху, получив двойное наследие: первой мировой войны и социалистической революции, объявленной, но так и не реализованной. Его жизнь изгнолника и руково дителя большевистской партии напоминает жизнь Маркса. Оба получили традиционное воспитание и жили в аналогич ной среде, варясь в котле похожих идей и трудностей. Долго их практическая деятельность делилась между библиотеками и собраниями. Это доказывает, что государство должно было бы с большим недоверием относиться к одиночкам, отгоро женным стенами рабочих кабинетов, полных книг, чем к во ждям-экстравертам, перебегающим от толпы к толпе и жерт вующим своей личностью. Влияние первых проникает вглубь и нет никакого спасения от заражения их примером и их идеями.

Вернемся к Ленину. Конечно, в течение короткого пери ода, три-четыре года или более, он должен был выдержать испытания, столкнувшись с жестокостью и властью. Он встретил их с решимостью действовать вплоть до жестокого уничтожения своих противников. Впрочем, несмотря ни на что, и это реальность Истории, достаточно щедрой на потоки пролитой крови, запечатленной в памяти народа, и на преда тельства, совершенные во имя него, казалось, что Ленин ос тался верен своему принципу преобразовать идею социализма в действенную силу путем работы партии, пропаганды и оже сточенных дискуссий. Он отказался от всякой помпы, от вся кой литургии власти, от чрезмерных признаков власти.

"В Кремле, - пишет Виктор Серж, - он занимал малень кое помещение, выстроенное для одного дворцового служащего. В течение прошедшей зимы, как и у любого другого, у него не было отопления. Когда он ходил к парикмахеру, он ждал своей очере ди, считая недостойным, чтобы кто-нибудь ему уступил свою. Старая домработница занималась его хозяйством и починкой его одежды. Он знал, что он первый ум партии и недавно, в од ной сложной ситуации, он, для таго, чтобы воззвать к основам, не использовал угрозы более серьезной, чем угроза выйти из Центрального Комитета**."

Гипотезы о великих людях

Его интеллектуальные способности, несомненно, не были на высоте его политического гения. Он не воспользовался ни одними, ни другими, чтобы занять вакантное место кумира русского народа, место царя, кумира, который только что пал после веков привычного существования. Напротив,

"сознавая тягу вождей подниматься на пьедестал и тягу масс легко возводить их в культ, он постоянно стремился из бежать атог*"

Конечно, эти идеи чужды марксизму. Но они не чужды ни реальности, ни психологии толп. А те, в свою очередь, привели к тому, что после его смерти наследники объявили его имя священным, набальзамировали и выставили его тело перед Кремлем как святую реликвию и бессмертного бога. Известно, что его вдова и часть руководителей воспротиви лись этому шагу, имеющему отношение скорее к религии ца рей и фараонов, чем к науке Карла Маркса. Но его последо ватели поняли то, что Горький распознал задолго до них: образ человека, которого все боготворят, замыкает мысль и чувство, чтобы принести согласие. Одним словом, они реши ли обращаться с толпой, как с толпой:

"Ленин, - писал Горький уже в 1920 г., - становится ле гендарной личностью, и это хорошо. Я говорю, что это хорошо, так как большинству людей совершенно необходимо верить, чтобы иметь возможность начать действовать. Пришлось бы слишком долго ждать, пока они начнут думать и понимать, а тем временем злой гений капитала очень быстро задушил бы их нищетой, алкоголизмом и истощением".

Хороший политический ход - использовать мертвого против живых, подчинить восхищению человеком уважение к его миссии и, в конце концов, повернуть восхищение в свою пользу. Вот Ленин на катафалке, завернутый в саван своей легенды, и его место свободно. Множество соратников всту пило в борьбу, из них Троцкий наиболее авторитетен, а Буха рин наиболее вероятен. Но лишь один имел волю в сердце по бедить любой ценой - Сталин. В дальнейшем он их устраняет, одного за другим, и становится героем неблагода рной борьбы против врагов, которых он создал в глазах поко ренного народа. Таким образом, мавзолей Ленина приобрета ет свое истинное предназначение: служить трамплином и пьедесталом. Толпа, которая совершает паломничество, чтобы поклониться мертвому богу, простирается у ног живого и грозного вождя.

Остальное содержится в любом современном сочинении. На мой взгляд, наиболее подлинным остается доклад Хруще-Век толп

ва, так как он проникнут живым интересом и составляет по литический документ. Там есть все: определение этой личнос ти, его ощущение всемогущества, его жестокость без угрызе ний совести и его мстительный дух. Эти черты, однако, вторичны: черты личности Сталина. Главное - организация совокупности приемов, предназначенных вызвать предан ность и любовь к нему, к его отцовской фигуре, постоянно окруженной детьми, счастливым и покорным народом.

Присвоив себе все гражданские и военные звания, на ко торые мог претендовать человек. Вождь и Учитель иллюстри рует концентрацию в одном лице власти, еще недавно разде ленной между многими армейскими и партийными "бритьями". Одновременное крещение улиц, городов, инсти тутов, его именем, устанавливает прямую связь между пред водителем и массой, которая восхваляет его, исполняя гимны в его честь: "Сталин воспитал нас в духе верности народу. Он воспитал нас для осуществления нашей грандиозной ра боты и наших свершений".

Он требовал от всех, чтобы они участвовали в постоян ном поддержании его культа почестями, ссылками на его ге ний и собственным самоотречением. Включая и тех, кого он позже убьет, как Кирова, или втянет в унизительные процес сы, как Бухарина. Первый на XVII съезде объявляет Сталина "величайшим вождем всех времен и народов", а второй про возглашает его "победоносным маршалом пролетарских сил, лучшим из лучших революционеров" .

Страны, и прежде всего его страна, наводнены миллио нами и миллионами портретов, которые делают вездесущими личность и его образ, отшлифованный пропагандой. И он де ржит под присмотром удаленные народы так же, как бди тельным оком он следит за своими близкими. Как страстный гипнотизер, Сталин сам верил в то, что он может воздейство вать на них и над ними господствовать. Эта черта достаточно впечатляла, чтобы Хрущев подчеркнул ее: "Ом был способен посмотреть на кого-нибудь и сказать ему: "Почему вы пря чете глаза?" Или "Почему вы сегодня отварачиваетесь и не смотрите мне прямо в глаза?"**"

Если отвлечься от его болезненной подозрительности, эти вопросы в порядке вещей. Они как раз и имеют целью под чинить взгляд власти взгляда и проявить его могущество. Виктор Гюго знал об этом, когда писал: "Заставить толпу рассматривать вас - значит совершить акт власти". Ма ло-помалу устраняя тех, кто ему не нравился, или тех, кто ему сопротивлялся, вождь собирает вокруг себя обширное зе-416

Гипотезы о великих людях

ркало, которое отсылает ему его мысли, его волю и отражает его всемогущество*R.

Этот комментарий покажется вам несколько кратким, поскольку известно, насколько этому человеку покорялись, обожали его и почитали массы людей разной социальной принадлежности в разных странах. Но этот комментарий дос тигнет своей цели, если он немного лучше зафиксирует наши идеи, касающиеся природы тотемических вождей. Никогда не стоит позволять себя обескуражить громадностью явлений: объяснение их всегда относительно просто и даже несколько разочаровывает. Настолько, что спрашиваешь себя: "И это все?". Да, в случае Сталина, возможно, это все. Без сомнения, нужно еще учитывать состояние советского общества и совет ской экономики, чтобы лучше понять обстоятельства, при ко торых он достиг власти, которой мало кто из людей достигал. Но расцвет тотемических вождей и их современная морфоло гия начались не с него. Во всяком случае, это не было нов шеством ни в социалистическом движении, ни в Советском Союзе. Известно много наследников, как и имитаторов. И, несмотря на все, что было написано в эти последние годы, я не верю, что мы увидели конец этому.

Двойственность обоих типов вождей должна быть проил люстрирована в других исторических контекстах**. Главное состоит не в том, что она существует, так как все можно представить в двойственном виде, и не в том, что противопо ложности являются именно такими, как я их описал. Дело в том, что она вытекает из основополагающего запрета превра щать человека в бога, который формирует цивилизацию вне нас и наиболее интимное "Я" внутри нас.

Век толп.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ Светские религии

Глава 1 Тайна религии

До сих пор мы рассматривали вождей постольку, пос кольку они обладают харизмой. Мы их определили как объе диненный образ двух персонажей: тень отца-основателя и ге роического сына. Но эти тени привязаны к доктрине, к цели, достижение которой является их миссией. Все это ясно, даже если само данное определение удивляет.

С другой стороны, психология масс показывает нам, что вожди не могут выполнить свою миссию, не набирая индиви дов, временно оторванных от их обычной группы. Они и сос тавляют зародыш толпы. Они испытывают на себе влияние вождя, который превращает их случайную встречу в стабиль ную организацию. Церковь и армия, со стороны Тарда и осо бенно Фрейда было смелостью признать это, представляют собой модель любой толпы такой природы. Партия - это вы ражение и той и другой в обществе, подобном нашему, кото рым не правят больше семейная, местная или аристократиче ская традиции. Одним словом, партии - это одновременно и церкви, и армии в век толп*.

Их общим характером всегда и везде является система верований. Она их цементирует, держит вместе и позволяет мобилизовать людей вплоть до требования пожертвовать сво ей жизнью. Вождь не смог бы основать и руководить такой партией, необходимой для выполнения своей задачи, если бы он не владел этой системой. Поскольку массы действуют лишь ведомые верованиями, а верования существуют только благодаря массам. Именно поэтому пророк стал архетипом современного лидера: нужно, чтобы он создавал твердую веру вокруг себя.

Итак, образец и наиболее завершенная форма системы верований - это религия. Здесь существует парадокс. Под влиянием науки люди отвернулись от религии именно в тот

418

Светские религии

момент, когда политический демиург практически уже не может собрать сторонников научными и рациональными средствами. Грамши, теоретик марксизма, если он им был, выражает это таким образом:

"Важная часть современного "Государя" Должна быть пос вящена вопросу морального или интеллектуального преобразо вания, то есть вопросу религиозному или мировоззренческому*."

Очевидно, массы не могут жить под открытым небом.

Я говорю, разумеется, о светской религии. Прежде всего, она не предполагает ни бога, ни жизни после смерти. Можно быть атеистом и следовать ей. Каждая нация создала себе та кую. И именно как светские религии, скажем, различные со циалистические мировоззрения подняли и вдохновили угне тенные массы во всем мире и продолжают это делать. Их действия включает в себя этот "приступ безумия веры", опи санный Золя в "Жерминале". Они содержат в себе догму, священные тексты, которыми руководствуются, и героев в качестве святых.

Более того, такая светская религия точно отвечает опре деленным психологическим нуждам - потребности в опреде ленности, регрессии индивидов в массе и так далее - и ни чему другому. Ни в коем случае она не основана на так называемом религиозном чувстве, присущем человеческой природе. Она не полагается на вмешательство, пусть даже скрытое, божественного существа в человеческие дела. Как раз наоборот: она считает себя чем-то - природой, историей, родиной, индустрией и так далее, - что, как считается, объективно влияет на нашу судьбу. Главное, ее считают спо собной мобилизовать людей, обращаясь к их преданности ценностям - свободе, справедливости, революции и так далее

- или сообществам - французов, трудящихся и так далее,

- поскольку

"религия - это огромная власть, на службе у которой сос тоят самые сильные человеческие эмоции*."

Проникая в поры массового общества, она становится сутью человеческой жизни, энергией свободной веры, без ко торой все умирает. Понятие такой религии - одно из откры тий Французской революции. Робеспьер первым признал в ней самое мощное средство возрождения нации. Он увидел в ней инструмент, позволяющий установить Республику вместо

Век толп.

и на месте монархии. Гражданские праздники Разума и Вы сшего существа узаконили это открытие.

Присмотримся к такой религии*, оставив в стороне ее спекулятивные проявления, которые мы уже описали. Како вы ее функции? Первая - создать единую картину мира, ко торая сглаживает фрагментарный и частный характер каж дой науки, каждой технической отрасли и знания вообще. В недрах человеческой натуры существует изначальное желание гармонизировать в рамках некой совершенной системы все то, что нам кажется противоречивым и необъяснимым с точ ки зрения нашего опыта. Когда у нас нет простых принци пов, единой модели, чтобы объяснить то, что происходит вну три и вокруг нас, появляется ощущение опасности. Более того, мы чувствуем себя бессильными перед разнообразием экономических сил, психологических проблем и массой не контролируемых событий. Этот недостаток связности мешает нам участвовать в поддающемся определению общественном действии. Нет ни порядка, ни возможной безопасности для людей в обществе, где число вопросов превышает число отве тов.

Конечно, ученый или техник может свыкнуться с этой фрагментарностью, принять постоянное колебание между противоречивыми решениями и неопределенностью эфемер ных истин. Но человек в обыденной жизни этого не принима ет. Ему нужны твердая уверенность, неоспоримые истины. Только они позволяют укротить силы настоящего и строить планы на будущее. Ему нужна целостная картина, имеющая единое основание - общественный класс, нация и т.п. уни версальный принцип - борьба классов, естественный отбор и т.д. и определенное видение мира человеческого и не челове ческого. По существу, светские религии обеспечивают ему та кое всеобъемлющее видение. Они предлагают мировоззрение, где для каждой проблемы есть решение. Таковы либеральная доктрина, националистические доктрины или же марксистс кая теория, которая, по Фрейду, в Советской России

"получила энергию, автономный и исключительный харак тер Weltanschaumlg, но а то же время стала опасно походить на то, с чем она борется?"

Можно утверждать, что непрерывный прогресс совре менных наук, усиливая их фрагментарность, множа вопросы без ответов, изгнал Бога из умов. В то же время он увеличил весомость, пользу и необходимость мировоззрения, оставля ющего от науки только словарь, аргументы и образы, кото рые оно тасует на свой лад. Заметим, однако, принципиаль-420

Светские религии

кую разницу. Любые сакральные религии предлагают физи ческую концепцию мира. Они объясняют происхождение ми ра и предсказывают будущее. Светские религии, напротив, строятся вокруг социального мировоззрения. Они объясняют происхождение общества (нации, расы, класса и т.д.) и тща тельно описывают этапы его становления вплоть до состояния совершенства, которое, как ожидается, будет бесповоротным. Это изменение объясняется, вероятно, самим прогрессом, о котором я уже упомянул: мы изгнали божество из природы, и оно нашло укрытие в обществе.

Другая функция светской религии состоит в гармониза ции отношений между человеком и обществом, примирение в нем социальных и антисоциальных тенденций. Ей это удает ся, заменяя внешние силы внутренними, замещая принужде ние путем грубого подавления - индивидуальной совестью. Это требует работы терпеливой, даже работы цивилизации. Она позволяет достичь через преданность к человеку и через принятие его ценностей того, что достигалось угрозами и на сильственным подчинением. Это происходит единственно, как мы знаем, посредством идентификации. Альтернатива ясна:

"Мы узнали, - пишет. Фрейд, - что есть две вещи, удер живающие сообщество в единстве - силовое принуждение и эмоциональные привязанности (технически их называют иде нтификациями) его членов*."

Несомненно, можно установить такие привязанности многими способами: системой родства, принадлежностью к военному корпусу или профессии и так далее. Но в массовом обществе все эти средства потеряли свой авторитет, а значит, свою действенность. Одни религии (их миссионерские подраз деления) могут еще создавать такие привязанности. Они зас тавляют индивидов внутренне принимать то, что сообщество требует от них. В более общем случае они учитывают и конт ролируют страхи каждого по поводу своего тела, болезни, смерти, а также работы, несправедливости, эксплуатации, объектом которой он становится в своей земной жизни. Рели гии признают стремление к счастью, потребность в защите, которые людям присущи с детства. Нарисовав в самых мрач ных тонах силы, которые им угрожают, они предлагают ре шение. Они указывают, как и почему наступит ясный и безо блачный мир: тело без болезней, общество без конфликтов и классов, сообщество всеобщей любви, демократия без бога и повелителя и так далее.

Это - религии надежды. Они гарантируют людям, что те в конце концов выйдут победителями из борьбы при усло-421

Дек толп.

Вии, что они идентифицируют себя с идеалом, который их превосходит, и будут следовать исходящим от них предписа ниям. Это дает им возможность предложить ценностную шкалу, которая четко разделяет две категории поступков, мыслей, эмоций: одни "разрешены", другие "запрещены". Следуя правилам, каждый избегает конфликта, который мо жет противопоставить его обществу. Он избавлен от бремени выбора и не рискует отклониться по отношению к другим. Это избавляет от множества моральных и психических стра даний.

"Религия, - утверждает Фрейд, - сужает возможность выбора и адаптации, поскольку она навязывает всем в одинако вой степени свой путь к достижению счастья и защите от страданий*."

Тем самым она примиряет непримиримое. Она придает общественный смысл индивидуальному существованию, сос тавляет цель жизни, только при условии отказа от своих же ланий и видения своей собственной действительности глазами других. Это глаза коллективного сверх-"Я", которое отныне составляет часть индивида и которому тот подчиняется.

Понимание обеих этих функций светских религий - предлагать социальное мировоззрение и идентифицировать людей с сообществом - совершенно не означает их превозне сения. А также того, что мы узнаем что-то новое об этом. Но необходимо было обозначить эти идеи.

А вот их третья функция, их великое деяние: спрятать тайну. Каждая религия имеет свою. Своим именем она навя зывает правила и провозглашает истины, которых не объяс няет. Напротив, она на них накладывает плотные тени и прячет их так, что никому их не различить. Делается все, чтобы не было даже случайного контакта. Все пускается в ход, чтобы не позволить обнаружить секрет, скрытый от взглядов верующей публики. Этот секрет представляется то как нечто благоприятное, то как нечто пагубное. Только чре звычайные обстоятельства позволяют его открыть. Тот, кто проникает в тайну, платит иногда за это своей жизнью. Как поплатился греческий математик, открывший секрет прямоу гольного треугольника, ревниво охранявшийся сектой пифа горейцев. Все сообщество, которое разделяет эту религию, в подобном случае кажется объятым гневом и пребывает в па ническом и несоразмерном страхе разоблачения.

422

Светские религии

Можно утверждать, что большинство искусственных толп - армии, церкви, партии - связаны с такой тайной. Они используют совокупность церемоний, эмблем, паролей (вспомните франкмасонов!), которые ее защищают и пре секают всякую попытку ее раскрыть. Она служит для оп равдания иерархии. Индивид, который поднимается по ее ступеням, приближается к этому священному пункту, дру гие остаются на дистанции. Откуда происходит ее значи мость, сила запрета? Почему риск ее обнаружения вызы вает такие бурные реакции?

Можно было бы вспомнить социальное основание, защи ту против враждебного внешнего мира, против врагов и прес ледователей. Большинство общественных движений знакомо с такими преследованиями. Часть их существования прошла в подполье. Вспомним о христианах, укрывавшихся в ката комбах, чтобы выжить в негостеприимном обществе. Все они заплатили мученичеством, доказывая свое нежелание отка заться от своей веры, признаться, в чем состояла их связь и kto'ee поддерживал. Тайна здесь - это тайна веры, из любви к которой люди идут на любые мучения. Верно также, что каждое движение, от христиан до социалистов, сохраняет ос татки страха внешней опасности - быть обнаруженными, и внутренней опасности - быть преданными. Они продолжают вести себя так, как если бы они все принадлежали к одному и тому же типу общества - к тайному обществу. В наши дни такие черты сохраняются еще во многих партиях, в церкви, в обществах масонского типа. Я имею в виду черты тайного общества, спрятанного в открытом обществеR.

В этом есть доля истины. Она, однако, не объясняет ни упорства такого сговора, когда эта двойная опасность исчеза ет, ни чрезмерных реакций, когда обнародовано то, что тща тельно скрывалось. Можно сказать, что в этом случае исто рическая почва разверзается под основаниями и поглощает все политическое и общественное здание. Признание кажется такой тревожащей возможностью, что даже, когда тайна час тично известна, продолжают ее игнорировать. Недавно был случай в этом убедиться, наблюдая, как коммунистические партии трактовали разоблачение культа личности Сталина. Даже когда Хрущев решил снять запрет, он предпочел огра ничить круг посвященных. В основную массу членов партии и для советского народа ничто не просочилось, кроме:

"Мы должны рассмотреть, - заявил он очень серьезно, - вопрос о культе личности. Никакие сведения об этом не долж ны проникнуть вовне; в особенности не должна быть информи

Век толп

рована пресса. Именно по этой причине мы рассматриваем этот вопрос здесь, на закрытом заседании съезда?"

Все было предпринято для того, чтобы признание оши бок и губительной лжи не преодолело стены молчания и что бы само существование доклада превратить в тайну: закрытое заседание, молчание прессы, сообщение только руководящим кругам, запрет делегатам записывать и передавать вовне со держание заседания. До такой степени, что Морис Терез смог ответить члену Центрального Комитета, который спрашивал его о достоверности доклада: "Видишь ли, для меня этот до клад не существует, и скоро его вообще не будет существо вать*""

Что касается этого пункта, читатель, возможно, склонен считать, что я питаю забавные иллюзии по поводу возможно стей психологии толп осветить эти странные и общие факты. Он скоро увидит, что его опасения подтверждаются. Все, что мы говорим, выходит за рамки доступных исторических и социологических данных. Это не должно, однако, помешать нам продолжить поиск, который может однажды подкрепить ся другими данными. Без таких приключений в романе идей не было бы ни астрономии, ни космологии, ни химии. Вас не удивит, что это предисловие предназначено подготовить вас к возвращению к гипотезе тотемического цикла, открывшегося убийством первобытного отца. Каждый раз, обращаясь к ней, мы рассматриваем ее под новым углом зрения, принимая другую точку отсчета.

Если жертвы отцовского угнетения восстают, то именно потому, что они на основе собственного опыта начали форми ровать видение лучшего общества. Можно предположить, что это общество по своим целям мыслилось как общество равно правия и принимало разумно открытую мораль. Но, чтобы осуществить замысел, братьям нужно было устроить заговор. Инструментом их заговора во имя свободы и стало убийство тираиа. Легко представить себе происшедшее: все отцеубийс тва, убийства королей и порой даже геноциды сходны.

Что же произошло потом? По Фрейду, заговорщики, му чимые угрызениями совести и страхом, решили сделать из своей жертвы бога. Они надеялись таким образом замести следы преступления. Но можно спросить себя, разве не наш ли они в угрызениях своей совести оправдание обожествления себя самих, средство, позволяющее им, узурпаторам, превра титься в последователей. Одним словом, так сыновья узако-424

Светские уел иги и

вили себя. Они замаскировали насильственную смерть под естественную. Не забудем, что возглас "Король умер, да здравствует король!" часто скрывает другой: "Король убит, да здравствуют убийцы?''. Исходя из этих и некоторых дру гих наблюдений, можно высказать следующее соображение. Всякая религия, по определению, является делом рук сыно вей-заговорщиков, а не отцов-основателей. У них есть пси хологическое и политическое основание плести сеть иллюзий относительно происхождения нового общества и роли в нем каждого из них.

Далее, каков результат преступления? Оно установило связь между братьями, но связь социальную, которая со держит в себе две. Я поясню. Совершив убийство, они от казываются от сексуальных отношений со своими матеря ми и сестрами, берут на себя обязательства уважать права каждого и учреждают соответствующие институты. Это и есть первая связь. В то же время нельзя забывать, что они сообщники. Их заговор объединяет их общей тайной, ко торую невозможно открыть кому бы то ни было, начиная с них самих. Они об этом говорят только намеками, в опре деленных местах, чтобы не вызвать тяжкого воспомина ния, а также из страха выдать подробности содеянного. Это вторая связь - связь сообщников.

"Общество, - пишет Фрейд, - теперь основывалось на со участии в общем преступлении: религия основывалась на чувс тве вины и угрызениях совести, которые с ним связаны, в то время как мораль основывалась частично на требованиях этого общества и частично на раскаянии, вызванном чувством ви-ныЧ"

В каждом обществе есть слепое пятно, подобное слепому пятну глаза. Его трудно определить как в глазу, так и в об ществе. Мы знаем теперь, что оно имеет очертания заговора, того сговора, который осуществился, чтобы опрокинуть поря док вещей, и вылился в ужасное преступление, невыносимое для самих преступников. Без страха, без пролитой крови их восстание было бы безрезультатным. Оно бы не ознаменовало одновременно конец и начало. Как только кровь пролилась, каждый оказывается связанным сообщничеством. Именно оно, общее ядро, и представляет силу, объединяющую членов общества больше, чем интересы или законы товарищества. Добавим, что такой заговор, который сохраняется постольку, поскольку есть необходимость его утаивать, находится, воз можно, в фундаменте большинства институций.

Век толп

По завершении обеих серий наблюдений мы можем быс тро закрыть эту главу. Религии являются делом рук "сыновей", последователей отца-основателя народа или како го-то определенного общества. Религии снимают с них обви нение и дают им законную власть одновременно, скрывая их преступление так, что никто больше не видит в них его испо лнителей.

Главным, однако, мне кажется следующее. Скрывая сле ды их преступления и заговора, религии поддерживают, об новляют и прославляют связь, которая существует между ними, продлевают сговор, существующий за фасадом закон ного общества. Так как ничто не сближает людей и не удер живает их вместе лучше, чем соучастие в серии преступле ний, в которых никто из них не хочет сознаться. Обратить внимание на то, что видишь, разоблачить то, что знаешь - значит навлечь на себя гнев братьев, рисковать отлучением и потерей их навсегда. Так молчание становится доказательст вом солидарности друг с другом: каждый отказывается от правды, чтобы остаться в сообществе. Нужна религия, чтобы придать ему смысл и оправдать жертву разума. Религия де лает из молчания знак полного соучастия, так сказать, знак крови. Их объединяет эта формулам "Надо верить, ибо это абсурдно". Истина была бы источником беспокойства и ябло ком раздора. Только общая вера может положить ей конец.

Глава 11 Запрет думать

Теперь обратимся к современному примеру, чтобы при дать более конкретный вид этим размышлениям. В самом де ле, не стоило бы думать, что они имеют отношение только к религиям другой эпохи и неприложимы к нашей. Иллюстра цией нам послужит Советская революция. Когда она совер шилась, все думали, что новое социалистическое общество будет прозрачным и в противоположность предшествующим, широко откроет книгу правды. Каждый сможет в нее загля нуть, изучить факты и выразить свое мнение. На это рассчи тывали, по-видимому, не учитывая исторический опыт и психологию толп**.

Поскольку очень скоро становится очевидным зарожде ние механизма, предназначенного скрывать события, под-426

Светские религии

линные взаимоотношения вождей революции. В то же время они вмешивают массы сторонников в действия, часть которых являются преступными (аресты, пытки, убийства) даже в их глазах. И, так как марксизм начинает в то же самое время приобретать черты светской религии, которая еще не отделя ется от науки, именно на него отныне возлагается обязан ность упрочивать всеобщее пособничество и делать его непро ницаемым в обществе. Перейдем на суждения, которые можно вынести или которые уже вынесены по поводу этого хода вещей. Признаем же, что наиболее грандиозные предп риятия, те, которые представляют собой наиболее заметные деяния человеческого рода, если в них всмотреться, обнару живают изобилие не слишком вдохновляющих деталей: несп раведливости, жестокости, эгоистические страсти, даже под лости.

В событиях, которые нас занимают, знаменитые москов ские процессы (1936-1938 гг.) представляют собой кульми национный момент. Они инсценируют заговор, подготовлен ный против нового общества или же против партии, с целью открыть тайны, которые должны были храниться. Представ ление, сделанное из этого, воссоздает типические персонажи: с одной стороны, предатели, которые должны умереть, с дру гой стороны, верные хранители тайны, герои революции. Су дебный церемониал и используемая речь предназначены для того, чтобы вызвать эмоциональную реакцию: страх и народ ную ненависть против внутреннего врага. Выдвигаемые аргу менты апеллируют уже не к истине или лжи, а к тому, что их маскирует, к добру или злу, их вечному конфликту. Ки тайский философ Лао Цзы уже знал это:

"Тот, кто хочет достичь полной правды, не должен зани маться добром и злом. Конфликт добра и зла - это болезнь ра зума".

Эти процессы надолго превращают политический мир в мир религиозный. Поскольку их участники призваны приз нать ошибку и требовать от невиновных ее искупления. Каж дый по-своему оказывается мучеником: и тот, кто берет на себя преступление, которого он не совершал, и тот, кто обви няет его в мнимых злодеяниях во имя сохранения общих ценностей революции, которую они совершили вместе. Вели чественное жертвоприношение, скажут, естественно, одни. Гибельная репрессия, возразят другие. Но почему же тогда невиновные подсудимые признают себя виновными? Чего они боятся? Очевидно, что они не боятся ни расправ со стороны

Век толп

карательных органов, ни высшем меры, как иногда утверж дают.

Все эти люди (Бухарин, Каменев, Зиновьев и другие) по двергались тюремному заключению, ссылкам, некоторые пы ткам. Перед царскими судьями они представали суровыми обвинителями, превращая судебный процесс в процесс поли тический. Они не надеялись, прийдя с повинной, добиться милосердия своих обвинителей. Они сознавали себя ложно изобличенными. Их арестовали, хотя они не сделали ничего плохого. С самого начала и до конца процесса ни сами они, ни кто-либо другой не задают себе очевидного вопроса: в чем виновны эти ветераны революции?

Сущность и состав суда, созданного для осуждения этих действующих лиц истории, также остаются туманными. Пос тоянно подразумевается, что обвиняемые виновны не в том, что они совершили, а в их собственном существовании. И приговор, вынесенный не за их якобы проступки, а за само их существование, может быть только радикальным - как если бы они были осуждены богом. Это смертный приговор. Этот приговор кажется не праведным, а продиктованным не обходимостью. Если они чего-то и боятся, так это плохо сыг рать свою роль, раскрыть то, о чем должны молчать, скомп рометировать партию, которую они создали и которой преданны веси душен.

Другими словами, все связаны групповой и доктриналь-ной солидарностью, которая есть не что иное, как сообщни чество. Здесь каждый несет ответственность за другого. Ник то не хозяин самому себе. Признания и обвинения, в силу своего публичного характера, одновременно скрывают соучас тие и увековечивают его. Даже избежавшие смерти, отбыва вшие ссылку осужденные считали, что

"партия, отринувшая нас, бросившая, нас в тюрьму и нача вшая уничтожать нас, остается нашей партией, и мы, ей обя заны всем; мы должны жить только ради нее, потому что че рез нее мы сможем служить революции. Мы были побеждены нашей лояльностью по отношению к партии: она толкала нас к бунту и, тем самым, против самих себя**."

Если бы кто-то из этих людей, Бухарин, Радек, Зино вьев, и тысяча других, второстепенных лиц, вступили в сго вор - не с Гитлером, с капитализмом или, я не знаю, с ка кой-то шпионской службой, как это предполагало обвинительное заключение. Но они вступили в сговор со сво ими палачами, своими братьями, со своими всегдашними единомышленниками: Сталиными, Молотовыми, Вышински-428

Светские религии

МП. Они готовы на инсценировку, предназначенную для сок рытия правды, которая им отлично известна. Запутанная правда, полная недомолвок и раскаяний, парализованная со мнениями и угрызениями совести. И когда этих старых рево люционеров третируют, как агентов на службе у полиции, об зывают хитрыми изменниками, подонками, похотливыми гадами, они идут еще дальше в своей преданности, уверяют и сами укрепляются в своей безупречной солидарности. На мо сковских процессах, утверждает один историк, "коммунисты долго терзались безысходным конфликтом между ужасом перед методами сталинского руководства и их твердой со лидарностью со сталинским режимом"**. Выбирая послед нюю, они почерпнули в ней способность унижаться, ползать в грязи истории, куда они вошли чистыми, с высоко поднятой головой, а вышли с опущенной головой и навсегда запятнан ными.

Но их признания были необходимы для создания тайны, общей и основополагающей: тайны революции и истоков но вого общества. Разумеется, судьи и прокуроры подчеркивали тысячью несуразностей, насколько их разоблачения, касаю щиеся этих истоков, были произвольны и искажены. Но, на чиная с момента, когда те, кто был действующим лицом и взял на себя вину, это подтвердили и когда ошеломленная партия с этим согласилась, эти разоблачения приобретают силу правды, узаконенной сговором главных заинтересован ных лиц. Все эти процессы, которые не представляются чем-то особенным в советской революции, поворачивают заговор, первоначально направленный вовне, против ненавистного ре жима российских императоров, и обращают его внутрь, я это подчеркиваю, на партию и общество, порожденное ею.

В то же время практика подполья и секретности, соз данная для защиты от врагов и изменников, превращается в практику секретности по отношению к самим себе, к своим друзьям и приверженцам. Каждый больше боится выдать се бя правдой, чем выдать правду. До революции она была по давлена и запрещена. Теперь от нее отказываются и отрешаются. Также и до мятежа своих сыновей, отец обязывал не иметь кровосмесительных отношений с женщинами; а потом они сами себя обязали запретом на кровосмешение. Наконец, эти процессы определили некую закрытую сферу, которая включает все то, что должно быть скрыто - но на виду у всех. Уважая эту сферу, каждый входит в сговор и становит ся сообщником. Находящиеся на посту руководители партии, интеллигенция, призванная это оправдать, - все вовлечены в

Дек толп

эту спираль сообщничества, первым витком которой стали отцеубийцы, цареубийцы, богоубиЙцы, с которых начинается история.

Этими процессами, не только публичными, но и массо выми, они демонстрируют свое горячее желание вовлечь в них весь народ. Газеты и громкоговорители передавали в то время обвинительные речи на всю страну. На улицах, в каза рмах, на заводах эхом отдавались возгласы: "Смерть преда телям'", "Уничтожьте змею'''. Никогда не было большего осознания, большей осведомленности об этих незуразностях. И никогда это так мало не учитывалось. Чтобы народы так бурно восхваляли и превозносили, чтобы революционеры-социалисты, партийные руководители смогли допустить и в конце концов сами прийти к идолопоклонству в отношении человека, а именно Сталина, который внушал им, как прав ду, как раз отсутствие и забвение правды, - это может пока заться чудом с точки зрения индивидуальной психологии.

Психология же масс охотно это допускает. Для нее, в действительности, все эти явления составляют часть логики воссоздания тайны. Эта тайна имеет отношение к роли тех, кто возбудил мятеж против деспотической власти отца, с ко торым они себя идентифицировали, а также к природе нераз рывной связи, возникшей между ними в достижении этой це ли. Она поддерживается искупительным жертвоприношением людей, предназначенных для этого, и принимающих види мость изменников. С другой стороны, из-за взятой ими на себя доли ответственности за эту иллюзию, объединяющая их связь крепнет и постепеннно расширяется.

Если эти процессы являются вершиной марксистского пыла, это значит, что они покрывают свинцовым колпаком время истоков: оно становится черной дырой коллективной памяти. Они тем самым совершают разрыв этой доктрины с наукой об истории. Она не сможет больше быть поиском зап ретной правды. Отныне она приобретает устойчивость систе мы верований, в которой забвение прошлого и его мнимое воссоздание, только что проделанное где-нибудь на многолю дной площади, представляют собой догмы. К ним присоеди няются любые представления, возникшие в этой лихорадоч ной атмосфере, как и ценности абсолютного подчинения. Каждое прикосновение к доктрине необходимым образом превращается в акт веры.

Ничего удивительного, как вы видите, в том, что докт рина сближается с религией, где партии играют миссионерс кую роль. Религией двойственной природы между тайным

430

Светские религии

обществом и обществом открытым. Ничего удивительного, если те же самые партии демонстрируют отрицание этого по ложения вещей и даже попытки дать ему объективное объяс нение. Поскольку, если они вершат историю, они не понима ют ни истории, совершаемой ими, ни всех сил, оказывающих на них воздействие. Но у нас больше нет подобного оправда ния. Вот уже десять лет мы присутствуем при реальном по дъеме масс. Мы наблюдаем разрастающееся ослепление, кос нувшееся всех. Один за другим исчезают доводы тех, кто соглашался, тех, кто хотел быть обманутым. Эти великолеп ные эпизоды из жизни мира странным образом соответствуют основным положениям психологии толп. До такой степени, что можно было бы подумать, будто данные положения именно с этой целью специально сфабрикованы, и их стоило бы отбросить, как ad hoe', если бы они не были выдвинуты много времени тому назад.

Люди, стоя аплодировавшие ожидаемым приговорам и те, которые покорялись признаниям, знали, что первые были принуждены, а вторые пойманы в ловушку. Все вместе они одобряли то, с чем шла борьба на протяжении столетий - пытки, экзекуции, неправедных судей и неправедные суды. А также они сообща прославляли рождение новой тайны, кото рая становится узловым пунктом их истории и рычагом влас ти. Тем самым устанавливается некий запрет, существующий в Церкви и в религии, который является тем же, чем запрет инцеста в семье и в супружестве - основой. Я имею в виду запрет думать. Он означает не цензуру правды, не чистый бланк с подписью, данный иллюзии, обману. Он имеет зна чение блокировки примата разума в психической жизни толп:

"Как же мы можем ожидать, - удивляется Фрейд, - что бы люди, находящиеся под гнетом запрета на мысль, достигли психологического идеала, главенства разума? "

Исторически требования подобного запрета почти всегда признавались недопустимыми. На протяжении тысячелетий все документы свидетельствуют о бунтах, о судорожных, но постоянно повторяющихся возвратах к прежним свободам. Маркс перевернулся бы в своей могиле, если бы узнал, что люди с его именем на устах не только не вернулись к этим

' Для этого случая (лат.), - Прим, пер.

Век толп

свободам, но и восстановили запрет, превратив его идеи в "опиум для народа". Дело не в том, что они тем самым хотели избежать искажений метода или обяснения. Без погрешнос тей, заблуждений, без барахтания в ошибках правда никогда не откроется. Но в глазах тех, кто ее запрещает, ошибка ста новится преступлением. Она - нарушение запрета. Из-за нее миллионы людей приговорены к смерти-Такая истина не мо жет быть ничем иным, как иллюзией.

Нельзя было бы сказать, что логика отныне бессильна. Но логика ставится на службу чему-то более могущественно му, чем она сама, - вере. Как если бы цикл, который начал ся утопическим, эмоциональным и эмпирическим социализ мом и был продолжен социализмом научным, интеллектуальным, теоретическим, пришел к религиозному, в полной мере политическому и культурному социализму. Это развитие, похоже, повторяет другие, и Фрейд так описы вает его:

"Итак, мы оказываемся перед тем фактом, что в ходе раз вития человечества чувственность, активизированная этим развитием, мало-помалу побеждается духовностью. Но мы не в состоянии сказать, почему. Впоследствии получается, что и сама духовность побеждается очень загадочным эмоциональным феноменом веры. Мы имеем здесь знаменитое credo qua absurdum, и, более того, для всякого, кто преуспел на таком пути, это высшее свершение'*"

Попытаемся все же последовать нашей главной гипотезе. Она дает нам некоторую свободу действий, если мы вновь об ратимся к убийству первобытного отца. Самое существенное заключается в том, что сыновья приняли на деле и в душе запрет инцеста, запрет, который он им внушил. Они научи лись отказываться от своих инстинктов, и не только от сексу альных. Примат чувств уступает место примату разума, ума, необходимого для того, чтобы их идеализировать и сублими ровать. Но затем им необходимо еще и утаить убийство, обожествляя отца и скрывая свое собственное преступление. Это требует их реальной солидарности: будучи соучастниками злодеяния, они продоложают быть соучастниками его утаи вания. Чтобы осуществить это, они запрещают друг другу и всему клану о нем думать, требуя от всех присоединиться к тотемическому вымыслу, который они отстаивают.

Этот отказ от истины и будет, таким образом, причиной перехода от примата духовности к примату веры, от знания к верованию. Готовность пойти на такую жертву ради сохране ния единства клана (сегодня можно было бы сказать ради

432

Светские религии

единства церкви, партии и т.п.) наполняет людей чувством гордости, которое заставляет их предпочитать страдалие от речению. Московские обвиняемые послужили в этом смысле примером: подобный отказ от очевидностей мысли возможен. Он даже необходим.

По-видимому, отказ от инстинктов является стержнем сакральных религий, в то время как отказ от истины и от ра зума был бы специфичен для мирских религий. Если наше предположение верно, то без труда объясняется, как из "нужно верить, потому что это абсурдно", являвшегося по зитивным аспектом, запрет думать становится аспектом нега тивным, исключающим любой вопрос, любое размышление, лкйой поиск. Я считаю первый аспект позитивным в той ме ре, в какой мы, с готовностью присоединяясь к утверждению, безоговорочно сформулированному от имени всех, и считая рациональным и доказанным то, что таковым никак не явля ется, способствуем сохранению нашего сообщества и нашего собственного места внутри его. Если аксиомой науки, соглас но Хайдеггеру, является "никогда ничему не верить, все ну ждается в доказательстве", то религия основывается на об ратной аксиоме: "Всегда всему верить, ничего не нужно доказывать". Фрейд отлично видел опасность этого:

"Запрет мысли, утверждаемый религией, чтобы способ ствовать ее самосохранению,- предупреждал он, - вовсе не избавляет от опасности ни человека, ни человеческое об-щсстаао*. "

Я не отважусь утверждать, что примеры, которыми я пользовался в этой главе и которые были рассмотрены мно гими квалифицированными исследователями, есть доказа тельства проявлений психологии толп. И еще меньше они были объяснены. Было бы недоразумением видеть здесь ил люстрации идей, подобно тому, как иллюстрируют иногда с помощью диапозитивов, рисунков или фильмов идеи, кото рые без этого остались бы абстрактными, лишенными плоти. Но ведь существуют идеи, которые навязывают себя с помо щью силы простого заключения. Если любая религия дейст вительно подчиняется запрету думать, тогда она должна быть скроена по образцу логики "как если бы", логики наших ил люзий. С того момента, как люди ей подчиняются, они дол жны поступать так, как если бы мир вымыслов и условнос тей представлял собой высшую реальность. Как если бы они были ответственны за свои действия или те, которые им при писывают. Как если бы невиновные были виновными, и тогда каждый из них мог бы ответить своему обвинителю, который

433

Век толп.

его клеймит "ты виновен", тем, чем Тиресий отвечает Эдипу: "Ты, обвиняющий меня и считающий себя невиновным, это ты, о чудо, виновен. Тот, кого ты преследуешь, не кто иной, как ты сам".

Подобная логика дает решение проблем, которые каж дый ставит перед собой. Она обеспечивает интерпретации со бытий только с одной точки зрения и на основе тщательно отобранных фактов, без учета оставшихся. И тем не менее она, не колеблясь, придает им общую значимость, как если бы она их установила, исходя из тщательных наблюдений и непредвзятой точки зрения. Она призывает считать доказан ной чистую рассудочную конструкцию, относящуюся к вооб ражаемому миру. Употребляя туманные и двусмысленные понятия - экзотерические и эзотеричекие, - маскируя и от крывая в одно и то же время, ее знатоки передают их массам, которые призваны реагировать стереотипным образом.

"Она подтверждает, - пишет Фрейд по поводу подобной логики, - что мыслительная активность включает большое число гипотез, необоснованность и полную абсурдность кото рых мы прекрасно понимаем. Они могут именоваться "вымыслами", но в силу различных практических причин нам следует себя вести так, "как если бы" мы верили в эти вымыс лы. Это и есть случай религиозных доктрин, поскольку они имеют несравненную важность для сохранения человеческого общества. Такая линия рассуждений недалеко ушла от credo quia absurdum'*"

Глава Ill Культ отца

В любой религии, светской и политической, заложена одна и та же идея, конечно подразумеваемая, но первосте пенная. Единство и активность массы основываются на соу частии всех в тайне, которая ее отличает и укрепляет ее иде нтичность. Их истина находится за пределами юрисдикции разума, даже за пределами самого разума. Не соучастие, а именно ослабление его действия открывает свободу соперни честву между фракциями одной и той же партии или между диссидентскими движениями одной и той же нации. Это оно побуждает людей отстраняться от общества и питает их разо чарования перед лицом коллективных верований.

434

Светские религии

В предыдущей главе мы установили, что форма этих ве рований, их логика, предопределена необходимостью скрыть такое соучастие в основах общества. Теперь, в свете тотемической гипотезы, я утверждаю, что их содержание обусловлено двумя фактами: обожествлением отца и восресением его има го. Превращенный в настоящего бога масс, непогрешимого и легендарного, он им покровительствует, и они перед ним па дают ниц. В то же время он возрождает все привязанности и идентификации, которые имели место в прошлом, возрождает тех, на кого каждый смотрит с мучительной ностальгией. Де Голль возродил не только фигуру Наполеона, но и фигуры всех королей Франции, так, что заставил всех опасаться, впрочем, не без тени надежды со стороны некоторых, как бы он не реставрировал монархию.

В ходе этого обожествления - надо ли об этом напоми нать? - один из "братьев-заговорщиков" отделяется от дру гих, чтобы заменить "отца" и воплотить в себе его харизму. Но в глазах народа они составляют единое целое: двух вож дей, мертвого и живого, в одном лице. Странный эффект. Мы с удивлением наблюдаем, как он приобретает огромный раз мах в развитом обществе, оснащенном прогрессивной эконо микой и техникой. А причина в том, что он воскрешает пер вичный прототип вождя, окруженного толпой, которая им восхищается и верит, что он ее любит. Модель культа челове ка в итоге.

Ошибочным был путь, когда это явление старались объяснить монополией государственной власти. Во многих странах Азии или Латинской Америки существуют неограни ченные военные диктатуры, при том, что массы не боготворят диктатора и не разделяют его убеждений. Не менее ошибоч ным был путь, когда в этом усматривалось следствие террора, осуществляемого полицией и специальными подразделения ми. Это объяснение безосновательно, поскольку такая власть была задумана как нечто относительно демократическое. Оно, например, не учитывает того обстоятельства, что культ Ста лина распространялся далеко за пределами Советского Союза. У Хрущева были основания утверждать:

"Я отдал бы справедливость Сталину в одном: он завоевал наш разум и наше тело не клинком. Нет, он обладал чрезвы чайными способностями подчинять людей и манипулировать ими - что является качеством, важным и необходимым вели кому вождю**."

С точки зрения психологии масс культ представляет со бой ряд преобразований какой-либо теории - например,

Век толп

марксизма - в мировоззрение, имеющее силу веры, а значит, в светскую религию. Он бывает посвящен определенному че ловеку, Мао или Сталину, но это момент второстепенный. Повсюду, где религия распространилась и овладела нацией, можно видеть регулярно повторяющийся культ. Большинство наблюдателей связывают эти два момента, Хрущев был пер вым:

"Культ личности нежного напоминает религию. Веками люди причитали: "Господи, пожалей нас; Господи, помоги нам и защити нас". А все ли эти молитвы помогали? Конечно, нет. Но люди косны в своих отношениях и продолжают верить в Бо га, несмотря на доказательства обратного*''."

Бог или отец. Следует сразу заметить, что этот культ, подверженный большой вариативности, является в первую очередь и в особенности культом отеческим: отцы церкви, отец нации, отец партии и так далее. Это действительное со держание так называемого культа человека или личности. Разве не обращались к Сталину, называя его "Дорогой отец советского народа"? Роскошь, которой окружает себя вождь, утрированный блеск церемоний, организованных вокруг его персоны, его непомерное право присваивать все титулы и все привилегии имеют целью подчеркнуть жирной чертой, что он представляет собой обожествленного отца. Не влияет ли он на жизнь масс?

"Захват дворцов также сыграл роль в подчинении Типа партии, - пишет его старый соратник Джилас, - и в соскаль зывании к обожествлению его личности*'"

Итак, примем этот факт: такой культ, который рож дается и живет вопреки всем правилам здравого смысла, является практическим аналогом знаменитого credo quia absurdum. Как бы он ни тускнел и ни исчезал, зерна его заложены в почву, на которой они произрастут, сохраняя все, как прежде.

Культ человека прогрессирует по мере того, как психо логия индивида, по сути дела вождя, отделяется от психоло гии масс. Последуем нашей гипотезе. После длительного пре бывания в состоянии однообразия и полного равенства отношения между братьями портятся. Один из них воссоздает себя в качестве особого человека, обладающего исключитель ными и соответствующими этому качествами: самолюбием, властным взглядом, способностью преодолевать конфликты и

436

Светские религии

так далее. С этой целью с рассветом человечества он начинает служить одной вере, одному мифу:

"Миф, - пишет. Фрейд, - это, таким образом, шаг, сде ланный человеком, который выходит из массовой психоло гии**."

Инструмент всеобщего единообразия, религия или миф, ее провозвестник, - это посредник освобождения одного-единственного. Две тенденции постоянно направляют ее фо рмирование. Одна ведет к обожествлению отца, в полном смысле этого слова. Каким образом? Путем возвышения его личности над уровнем обычного. Его учение вне какой-либо критики, его личность не подлежит обсуждению. Полностью дематериализованный, он стал бессмертным, превращенным в легендарную личность, совершенную, непогрешимую. И именно сыновья-заговорщики вместе берутся за эту метамо рфозу. Они окружают отца набожным чувством и почитают его, как если бы он еще был среди них. Еще до того, как он стал бессмертным, его уже причисляют к ментальному панте ону толп, среди создателей народов, авторов веровании, дела ют объектом культа, которому он был чужд при своей жизни.

"Архаический отец орды, - утверждает Фрейд, - еще не был бессмертным, каковым он становится позднее через обо жествление**."

Перед лицом такого естественного изменения, которое на протяжении долгого периода делает из индивида великого че ловека, нельзя быть уверенным, существовал ли он в дейст вительности. Относительно Маркса и Ленина, Наполеона и Мао мы уверены, - но на какое время? - что они были ис торической реальностью. Что касается Христа, Моисея или Лао Цзы, мы сомневаемся. У нас были примеры того, каким образом все это происходит, еще совсем недавно. Остановимся на примере Ленина.

При его жизни все его близкие, соратники и последова тели признавали в нем одного из вождей партии и советской революции. Он сам считал себя одним из них. Известно, что он противился любому прославлению своей личности, несов местимому с марксизмом, безусловному согласию с его идея ми, несовместимому с наукой, и, наконец, абсолютному под чинению, несовместимому с демократией. "Ленин, - утверждала немецкая революционерка Клара Цеткин, - вел себя как равный среди равных, к которым он был привязан всеми фибрами своей души". Известно также, что он пренеб режительно относился к мишуре власти и к неуместным про-437

Дек толп.

явлениям раболепия. Как пишет о нем советский поэт Твар довский, он был "тем, кто ненавидел овации".

Тем не менее почти на следующий день после его смерти вознесся обожествленный монумент. Его труды и речи увеко вечены носителями нерушимой идеи. Их наделяют властью, которая запрещает изменить в них хоть одну букву, так как они содержат окончательное изложение истины. На них ссы лаются с торжественностью, к ним относятся с почтением. Что касается его личности, слова, служащие для ее описания, заимствуются в словаре легенд, образы берутся из религиоз ного лексикона. Все, что его коснулось, все, чего он коснул ся, становится реликвией. За исключением его завещания, затрагивающего его "сыновей" и наследование ему. Оно попа дает в сферу коллективной тайны, где правит молчание.

Все эти "сыновья", старая большевистская гвардия (Троцкий, Зиновьев, Бухарин и т.д. вместе со Сталиным), участвуют в его обожествлении. Они отвечают все тому же трагическому желанию поднять его над обездоленными смер тными. Способ, которым они его возвеличивают, возмутил бы Ленина. Бальзамируя его, как египетского фараона, про возглашая его кумиром революции, они превращают в бога того, кто боролся за мир без бога и без властелина. Эта цере мония, пишет историк Дойчер,

"была рассчитана на то, чтобы заворожить умы примити вного, наполовину восточного народа и чтобы внушить ему во сторженные чувства по отношению к новому ленинскому культу. Так же было и с мавзолеем на Красной площади, в ко тором помещалось забальзамированное тело Ленина, несмотря на протест его вдовы и возмущение многих интеллигентных большевиков**"

Я не верю в этот расчет, который не был единственно во зможным. Они все должны были находиться под влиянием какой-то внутренней силы, чтобы обратиться к такой архаи ческой церемонии, к которой давно не прибегали. Если они ее устроили, то прежде всего для того, чтобы воодушевить самих себя. Они хотели дать волю чувствам восхищения, сдержива емым при его жизни, восхищения человеком, с которым они себя идентифицировали и которого они наверняка боялись. С другой стороны, Ленина убили, и его смерть была такой же противоестественной, как и смерть самого царя. Это убийство требовало исключительной подготовки, заметания всех следов преступления, которые могли бы выдать их. Понадобилось много сильных эмоций, чтобы заставить этих черствых без божников перед лицом народа обходиться с покойником, как

438

Светские, религии

с богом. Выставлять тело умершего вождя, как если бы он был жив, в ожидании его воскресения. Если мумификация - это одна из наиболее сильных склонностей психологии толп, за неимением мумий их заменяют статуями и памятниками, то именно толпа отрицает смерть обожаемого человека. Му мификация ограждает его преемников от обвинения в убийст ве, хотя чаще всего они виновны, или от того, что они не предпринимали никаких существенных действий по предотв ращению направленного против него заговора. Кроме того, мумификация - это способ борьбы против исчезновения его имаго и заполучения этого имаго навсегда. Одним словом, это способ облегчить его воскресение в умах будущих масс.

В ходе повторяющихся церемоний язык, на котором об ращаются к этому обожествленному человеку, кодифициро ван. Вам известны фразы, которые произносит Сталин литур гическим тоном, принимая перед катафалком Ленина настоящую религиозную присягу: "Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам с честью нести и сохранять незапят нанным великое звание члена партии. Мы клянемся, това рищ Ленин, что мы с честью выполним твой наказ" и так далее до конца.

Когда создают бога, то также создают имя. Оно связыва ет партию, церковь, учение с личностью. Оно делает их час тью своей бессмертной сущности. Так, Ленин, однажды по мещенный в высший мир вечных существ, становится источником целой ономастики. Он обозначает все. Больше вистская партия, теория социализма, марксистские идеи и множество всего другого носят его имя. Вступить в партию, принять ее теорию с того времени - значит приобщиться к полубогу, стать ленинцем.

"На каждого человека, - читаем мы у Иова, - он ставит. свою печать, чтобы каждый узнавал его печать".

С другой стороны, имя придает подлинность и обязывает к идентификации. Оно указывает, какой из голосов сверх-"Я" будет решающим. Носитель имени испытывает призна тельность по отношению к тому, кто жаловал ему это имя. Он чувствует себя сыном великого человека, членом его се мьи. Почти повсюду используемое и постоянно произносимое слово создает вездесущий образ великого человека. Каждый обязан подчиняться тому, кто действует от его имени. По крайней мере, все, что существует, носит его имя и все, что носит его имя, существует. Имя Ленина испытало показа тельное распространение, поскольку в наш век никто так глубоко, как он, не перепахал сознание народа, не возмутил

439

Век толп.

культуру более явно прежде, чем изменить общество. Именно он, кто не стремился заменить безличное господство науки и демократии личным господством религии и героя, не увидел огромных толп, проходивших перед его катафалком, излива вших душу, произнося его имя, и приносивших жертвы его культу. Исключительный акт обожествления Ленина, был взят впоследствии - от Мао к Тито, примеров достаточно - на службу экспансии светской религии, совсем как причис ление к лику святых в сакральной религии. Судьба неизбеж на: то, что начинается стихийным изобретением, выражением неудержимого порыва, превращается в систему.

В чем состоит второе движение, которое определяет соде ржание светской религии? Оно орнаментирует заговор "сыновей" и развертывание событий до того, пока один из них не выделится и не станет местоблюстителем отца. Здесь, конечно, речь идет о борьбе за власть. И нас интересует именно тот путь, который она выберет из всех возможных путей. История, согласно Peat Robert, означает "украшение сцен персонажами, и особенно сцен, взятых из святого писа ния о жизни святых". Именно так это и надо понимать. За одним исключением, что эти сцены реальны и заставляют во зникать вновь с неслыханной силой картины прошлого. Если же ознакомиться с результатами, которые они производят, истина покажется плодом вымысла. События, украшенные фигурками, напрасно считаются невероятными, они раска ляют добела усердие миллионов людей.

Вернемся к культу Ленина. Культ его личности и культ его идей, на который обрекли его же последователи, не пре минул перейти на них, его товарищей. Затем, постепенно, на всех руководителей партии.

"Их именами, - писал советский историк Медведев, - бы ли названы улицы, заводы, колхозы (завод имени Рыкова, трам вайное депо имени Бухарина и т.д.), вплоть до городов. В 1924- 1925 гг. с согласия политического бюро на карте появились не только Ленинград и Сталинград, но также города Троцк и Зиновьевск. В конце двадцатых годов каждая или по-чти каждая область или республика имели культ своего местного руково дителя**."

В период кризисов и беспрерывного соперничества мно гие руководители поддерживают атмосферу постоянного бес покойства, которая сочетается с экономическими заботами. Предполагается, что человек, наделенный властью, активнее

440

Светские религии

осуществляет свою деятельность, принимает находчивые ре шения, координирует все пружины общества. Во время сло жных периодов такой тип власти предпочтительнее собраний и совещательных органов. По этой причине со смертью лиде ра толпа чувствует себя лишенной своего вождя. Она начина ет тосковать по нему, как иногда тоскуют дети по своим ро дителям. Это побуждает одного из "братьев" к желанию его заменить. Нарушая их молчаливое соглашение, он пытается восстановить то, что они поклялись все вместе искоренить:

"Лишения, переносимые с нетерпением, - пишет Фрейд о том, что произошло после отцеубийства, - смогли тогда на толкнуть на решение того или иного человека выделиться из массы и взять на себя роль отца?*"

Согласно этой гипотезе, дети уничтожают революцию, поскольку, когда один из них принимает это решение, он присваивает себе заслуги всех и вытесняет их, чтобы остаться единственным хозяином на борту.

Через десяток лет, после смерти и обожествления Лени на, утвердился режим, его культ был довершен. Каждый имел какое-то отношение к его личности, к его имени и даже к его телу. Характерный для этого периода плакат содержит лозунг: "У всех в крови есть капля крови Ленина". Между тем тот, кто предлагает себя на место Ленина, выдвигает свою кандидатуру: Сталин. Очень рано, в 1926 г., он заявляет, что надо будет восстановить в своих правах отцовскую власть:

"Не забывайте, - восклицает он во время одного собрания в тесном кругу, - что мы живем в России, на земле царей. Рус ский народ предпочитает одного главу государства".

Было бы разочарованием узнать, что Сталин - человек хитрый и обладающий изворотливым умом. Разве не показал он себя великим вождем, что практически исключает хит рость и изворотливость? Но он знал точно силу масс. Он знал, что для укрепления власти, какова бы она ни была, на до найти формы управления и церемоний, соответствующих их верованиям.

Поглощенный своей идеей и твердо стоящий на своем, Сталин пользуется резкими колебаниями внутреннего компа са каждого в сильной социальной буре, чтобы устранить од ного за другим всех вчерашних товарищей - сегодняшних конкурентов. Начиная с самого значительного, Троцкого, чтобы затем покончить с тем, кто был самым близким, Буха риным. В течение всего этого времени он предается кропот ливой, неблагодарной и кровавой работе, чтобы уничтожить

Век толп.

свидетелей революции, тех, кто имел еще перед глазами пол ную картину знаменитых дней Октября. Репрессии, приме няемые к людям, являются прежде всего репрессиями, нап равленными на их память и их идентификацию с партией революции.

"Именно в этот период, - пишет американский историк Malta, - режим приобретает форму и затвердевает: существу ет неизменный феномен "дыры" Истории, дыры памяти...**"

В то же время он заставляет их взять на себя вымыш ленное убийство отца, чтобы иметь возможность потребовать от них искупления. И по его указаниям в журнале того вре мени, не колеблясь, напишут, что Бухарин был "вдохновителем и соучастником покушения на жизнь самого великого гения человечества - Ленина". Эти маневры приве ли Сталина в ранг единственного героя.

"Следует задаться вопросом, - продолжает Фрейд по пово ду героя, - существовал ли заправила и подстрекатель на убийство среди братьев, восставших против отца, или же та кой персонаж был создан позже воображением художников-творцов, чтобы самим превратиться в героев и тем самым быть введенными в традицию**."

Художнику масс больше ничего не требовалось, чтобы он мог теперь отправить на скамью подсудимых своих братьев, превращенных его пропагандой в сброд и подонков так же, как герои Кафки превращены его фантазией во множество вредных насекомых и микроскопических животных. Надо полагать, Сталин считал своим долгом показать, что архаиче ские ментальные структуры действенны. И что они повторя ются. Во всяком случае, его собственные речи и речи, произ носимые под его наблюдением, возвращают к образам религиозных мифов и просто мифов, отделяя психологию ин дивида от психологии толп.

Одна из этих структур приписывает подвиг, который мог быть выполнен только целой ордой, одному герою.

"Но, - следуя замечанию Ранка, - в легенде можно найти очень яркие следы реальной ситуации, которые она скрывает. Часто встает вопрос о герое, который в большинстве случаев оказывается самым молодым из сыновей, избежавшим жестоко сти отца, благодаря своей глупости, которая заставляет его недооценивать опасность. У этого героя сложная для исполне ния задача, но он может ее успешно завершить только при со действии толпы мелких животных (пчел, муравьев). Эти жи вотные будут только символическим воспроизведением братьев

Светские религии

первобытней орды так же, как в символике сна насекомые и паразиты фигурируют как братья и сестры (презрительно вос принимаемые как маленькие дети.)**"

Очаровательная аналогия. Она показывает, как один из братьев-заговорщиков берет реванш над остальными и отда ляет их от себя на такое расстояние, которое разделяло лили путов от Гулливера, уменьшая их до размера маленьких зверьков. Одновременно он присваивает себе их дела и посту пки, объединяет в своей живой личности все добродетели мертвых. Захват был достаточно очевидным, чтобы один ве теран революции написал Сталину: "Вы воспользовались те ми, кого вы убили и оклеветали, присвоив себе их подвиги и их достижения".

Во всяком случае, понятно, что он стремился завладеть жизнями других: это очевидно. И также понятно, что он иг рал на пассивном соучастии большинства, так как если доб ровольно никто не поддерживает террор, то редко кто восста ет против него. Но за рамками нашего понимания остается поразительный факт: они тоже считали себя виновными в убийстве своего отца (по меньшей мере, в своих поступках) - эти мужчины и женщины, лишающие себя своего прошлого и молящие о прощении того, кто занимает место отца:

"Но все эти несчастные, на которых направляют прожек тора, - пишет историк Дойчер, - появлялись кающимися, очень громко исповедуясь в своих грехах, называя себя сыновьями Велиала и восхваляя в глубине своего ничтожества этого сверх человека (Сталина), который ногами стирал их в порошокT"

По мере того как они умалялись и как он каннибалисти-чески пожирал их биографии, можно было повсюду видеть загорающимся, как сигнал на штабной карте, имя Сталина на месте имени Троцкого, Бухарина, Зиновьева. Он набирает размах. Поднявшийся на позицию единственного великого человека революции, он становится узурпатором вдвойне: узурпатором своих "братьев", или товарищей, и узурпатором Ленина, который хотел его отстранить от своего наследия. Он провозглашает себя образцом, которому каждый должен сле довать и повиноваться, как своему отцу. А именно, великому Сталину. Вместо того, чтобы его дискредитировать, эта узур пация добавляет доверия, которым он пользуется. Можно сказать, что он похищает не только биографии своих жертв, но также и любовь, которую питали к ним массы. И когда эта любовь становится осиротевшей, массы ее переносят на него. На того, кто восстанавливает порядок вещей и образ от-Век толп.

на. Он объявил это сам: "Государство - это семья, а я - ваш отец".

Оставшись единственным из живущих соратников Ле нина, Сталин превращает марксистскую теорию в мировоз зрение, которое черпает свою силу из факта своей завер шенности. Оно предлагает простые формулы, объяснения всему или почти всему. Сначала посредством серии кано нических текстов, предназначенных затвердить его прин ципы, и речей, которые предписывают ее применение и отливают их в окончательный язык. Согласно Джиласу, эта работа удовлетворяет

"потребности не только внутри советской партии, но та кже и во всем международном коммунизме, так что этот скуч ный и книжный, но легко усваиваемый краткий курс приобре тает большое влияние*'."

Затем переписывается история революции и описывается ход Истории как череда заговоров, подготовленных старыми революционерами. Последние представлены как люди по су ществу зловредные, замыслы которых Сталин расстроил и которых он победил, как святой Георгий - дракона. Таким образом, он создает что-то вроде демонологии предателей и врагов, без которых не существует ни одна религиозная вера. Предателей и врагов, с которыми герой, Сталин, успешно сразился с помощью масс, следовавших за ним.

"В этой борьбе, - можно прочитать в "Истории коммуни стической партии СССР', - против скептиков и трусов, про тив троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев и каменавцев руково дящее ядро партии должно было после смерти Ленина найти почву для окончательного объединения. Это ядро под знаменем Сталина вновь объединило под лозунгами и вывело советский народ на широкую дорогу индустриализации страны и коллек тивизации сельского хозяйства".

Эти абсолютно вымышленные ярлыки и определения, фракции "братьев" по партии и их роли в исторической дра ме глубоко внедрились в верования. Бессмысленно было под нимать край занавеса - исторические руководители револю ции остаются проклятыми. Мертвые не могут требовать справедливости, а живые не осмеливаются поставить под со мнение основания системы, раскрыть тайну, которую она скрывает. Устанавливается компромисс. Он состоит в молча ливом прощении первыми зла, которое им причинили, при

444

Светские религии

условии, что вторые будут обязаны об этом не упоминать и не преступать запрет. На самом деле все эти переписывания Ис тории позволили Сталину выделиться из массы и появиться перед ней человеком, который готов, по словам Фрейда, "взять на себя роль отца".

В этом качестве он представляется всегда и повсюду как единственный, остававшийся верным Ленину в годы изгнания и в трудные моменты революции. Как единст венный продолжатель его дела после его смерти. Книги, газеты, фильмы связывают оба их имени, исключая все остальные. Одним словом, Сталин - это и есть Ленин redivlvus (лога.) воскресший. Молотов называет его "соратник Ленина в строительстве партии", а Ярослав ский - "каш отец для всех". На каждом углу улицы, в каждом обороте речи, на каждой посылке можно найти изображение умершего отца и его живого местоблюстите ля, учителя и его последователя. Эта пара воскрешает дру гую легендарную пару, Маркса и Энгельса, как их вопло щение. В самой Академии наук объявляют, не заботясь о правдоподобии: "Начиная с конца девяностых годов (XIX века!) Ленин и Сталин стали для развития революцион ного движения новой эры... тем, чем, были Маркс и Энгельс для предшествующей".

Чтобы лучше запечатлеть эту цепь возрожденных обра зов в сознании масс, Сталин орнаментирует развитие движе ния и социализма, как если бы она вела к его появлению, к нему. Он переплавляет коллективную историю в биографию одного человека, ее божественного демиурга. Не стоит этому удивляться. В самом деле, Фрейд отмечает, что чаще всего

"выдумка героического мифа достигает своей кульминации в обожествлении героя-Может быть, обожествленный герой был отцом до Бога, предвестником возвращения, архаического отца в качестве обожествленного**"

С этого периода и до 1930 г. к Сталину обращаются, а он смог позволить так к себе обращаться, как к полубогу, всеведущему, всемогущему и непогрешимому. Нет нужды цитировать тексты и имена, провозглашавшие его тако вым. Они делают из него истинного наследника не только Ленина, но также царей во всем, исключая только то, что его власть по природе своей не наследуемая. Постепенно он разрывает все узы равенства и осуждает их, заявляя, что "уравнивание в сфере потребностей и индивидуальной жизни - это мелкобуржуазный вздор". Прежде всего он

Зек толп

восстанавливает власть, против которой он со своими това рищами боролся. Он создает службу Бога-отца, и целая иерархия выстраивается под ней. Каждый имеет свою соб ственную должность и не может ее преступать. Высокопос тавленные члены образуют привилегированный класс, простые граждане - другой, менее блестящий.

То, что такой поворот оказался возможным, что именно эта теория, марксизм, а не сумасбродная опоэтизированная идея, возникшая на заре цивилизации, смогла послужить ос нованием великому человеку и дать пищу его религии, дока зывает, насколько трудно абстрагироваться от толп в жизни обществ. Бессмысленно говорить в этом случае об отклонени ях, ошибках истории, добавляя, что в конечном счете они способствовали прогрессу и разуму. Этим упускается из виду то, что, если можно постоянно переписывать историю, то не возможно ее переделать. Ничто не гарантирует того, что там, где замешаны массы, события произошли бы иначе.

Напротив, мы наблюдаем, что так называемые отклоне ния и ошибки настойчиво повторяются. Это, по-видимому, означает, что они соответствуют какой-то закономерности, потому что, следуя правилу, одни и те же причины должны производить одни и те же следствия. Что касается выяснения того, послужили ли они действительно причиной прогресса, трудно однозначно судить об этом. О заслугах Сталина и тех, кто ему подражал, можно, я думаю, сказать то, что один анг лийский историк сказал о Наполеоне:

"Ом разрушил только одно: якобинскую революцию (большевистскую революцию в случае Сталина), мечту о равен стве, свободе и братстве и о народе, в своем величии подняв шемся, чтобы сбросить угнетение"

Культ отца связан с рождением светской религии. Имен но в этом заключается результат повседневного наблюдения. Советский писатель Эренбург констатирует это в своих мему арах:

"Начиная с 1938 г. справедливее использовать слово "культ" в его основополагающем религиозном смысле. В сознании милли онов людей Сталин превратился в мифического полубога".

А позднее Джилас подтверждает это:

"Я приближался к Сталину в состоянии сознания, близком к религиозной вере".

446

Светские религии

Я воспользовался такими наблюдениями и историческим материалом, как я говорил, с целью проиллюстрировать тотемическую гипотезу и ее значение для психологии толп. Со гласно ей, заслуга Сталина (или кого бы то ни было на его месте) состояла, конечно же, в способствовании рождению этой религии и ее распространению. Против необходимости, связанной с надзором, были высказаны возражения. Здесь не стоило искать причин. Может быть, вышеупомянутая гипоте за раскрывает нам ее потаенные основания. Средства могли быть различными, лучше обеспеченными гражданским зако нодательством. Нужно было, однако, чтобы цель была дости гнута.

Снова следуя знакомому пути, можно допустить, что со циализм приходит извне по каналам какой-то партии и вож дя, существовавших вовне, как своего рода египетский Мои сей. Конечно, речь идет о Ленине и его первых соратниках. Они обнаруживают эту теорию и навязывают ее в результате ряда чрезвычайных событий, из которых главное - револю ция. С другой стороны, революция завершена и Ленин мертв, и здесь наблюдается отказ русского народа от теории и от лю дей, которые ее представляют. Можно даже говорить об осла блении самой партии. Однако внешний отказ на деле маски ровал бы, согласно нашей гипотезе, ее погружение в глубины, длительный процесс сближения с психологией толп. В течение этого инкубационного периода она встречает ся с другими традициями, переплетается с ними до тех пор, пока в свою очередь не станет одной из них. На этот раз она требует быть признанной изнутри, распространенной вождем, пришедшим изнутри, вышедшим из самой массы, как еврей ский Моисей.

Перед ним стоит задача переиначить в соответствии с доктриной, партию и народ. Внушить им то, что после этого пребывания в бессознательном не является больше наукой, а становится мировоззрением. Другими словами, он должен ут вердить примат веры вместо и на месте прежнего примата ра зума, даже духовности. Подводя людей к отказу от этого, он подчеркивает их роль и побуждает их гордиться успехом. Что касается того, кто требует жертвы, Сталина, он неизбежно становится

"недоступным властелином, животеорящим Солнцем, отцом двухсот миллионов советских граждан..., тотемом, который племя считает своим предком и с которым все чле ны племени должны устанавливать личный близкий кок-такт*."

447

Век толп.

Советский Союз превращается для своего вождя в one таи a/miff". С начала и до конца он один осуществляет выс шую власть. Его обожают наравне с богом, советское общест во и партия (и не только они) становятся квазирелигиозным сообществом, скрепленным общей преданностью и разделяе мым культом. Когда смерть пришла ему напомнить, что бес смертие - это не более чем иллюзия, никто не смог бы пре тендовать на то, чтобы наследовать ему. Такова общая судьба харизматических вождей.

Эти догадки о религиозных иллюзиях не должны, как и предшествующие им замечания, тешить нас еще более опас ными иллюзиями об их достоверности. Здесь я в точности по вторю то, что писал Фрейд Эйнштейну: "Может, быть, вам покажется, что наши теории - это род мифологии и что наше дело не заслуживает одобрения. Но разве любая наука, как и эта в конце концов, не приходит к мифологии?"**.

Психология масс пришла к этому под давлением обстоя тельств, в которых она развивалась, и проблем, которые она вынуждена была решать. После всех уроков, которые она преподала нам в этом веке, я плохо понимаю, как можно не учитывать ее по большому счету. Заслуживающая внимания доля реальности ускользает от нее, это невозможно отрицать. Но она уловила другую ее долю: ту, которая предрешила и сейчас еще предрешает успех или неудачу партии, идеи. На этом основании деловой человек, как и человек науки, отно сится к наиболее высокому уровню благодаря своим методам и объяснениям. По общему правилу там, где жизнь и теория существуют в согласии, лучше прислушиваться к теории - она богаче. Там, где жизнь и теория существуют в разногла сии, лучше прислушиваться к жизни, это надежнее. Когда речь идет о психологии масс, надо прислушиваться то к од ной, то к другой, как говорится, по словам Гомера, "под дав лением жестокой необходимости".

" Шоу,которое исполняется одним человеком (англ.), Прим.пер .

Заключение

Заключение

Психология толп открыла энергию коллективных фено менов в то же самое время, когда физика - явление ядерной энергии. Я мог бы продолжать рассмотрение ее гипотез, в ра вной мере интересных и человеку науки, и практику в их от ношениях с массами. Но по многим причинам лучше будет остановиться на этом.

Прежде всего, если следовать ее выводам, чувствуешь, что слишком далеко отклоняешься от обычных научных пу тей. Тут же возникают критические замечания: "Если эта психология настолько далеко отклоняется от науки, то к чему воскрешать мертвецов? К чему это желание свести в систему всю амальгаму образов, понятий и спекуляций?". Я принимаю ваши возражения, они неоспоримы. Мой ответ может показаться вам простым, но я готов ручаться, что он единственно приемлемый. Проблемы, поднимаемые психоло гией толп, фундаментальны и обладают практической значи мостью. Особенно если сравнивать их с теми, вторичными и спекулятивными, которыми изобилует большинство наук. Широта проблем, породивших ее, заставляет размышлять над ее гипотезами, вновь сформулированными в логичном и обо бщенном виде. К этому я и стремился, будучи уверенным в том, что они затрагивают нас сегодня в той же мере, как и вчера.

В эти экстравагантные гипотезы время от времени вкра дывается истина, настолько нестерпимая и настолько невери-фицируемая иначе, как нашим опытом, что было бы почти безумием для человека науки, мы это знаем, ее поддержи вать или же осмелиться распространять. И тем не менее. Эти истины доказывают нам, что можно размышлять над массо выми феноменами и понять несущую смысл систему причин и следствий. Даже в том случае, когда она, казалось бы, уво дит нас в дебри мысли, граничащей с мифом. Этот факт сам по себе является крупным козырем психологии толп. Если верить некоторым ученым, то, скажем, космологические ми фы были и сейчас еще являются условием открытия теорий объемлющих звездные миры и галактики. Психологические мифы в той мере, в какой речь идет лишь о мифах, могут по рождать собственные теории массовых миров.

Не будем позволять себе слишком увлекаться обыден ным и официальным (что часто одно и то же!) представлением о науке. Во многих ее отраслях - происхождение жизни, до-449

Век толп.

историческим период, палеонтология, энтология, экономика и т.д. - применяемые гипотезы с логической точки зрения по чти не отличаются от тех, которые я использовал на протя жении своей работы. В конце концов у нас нет выбора: мы проходим сквозь узкие двери между неясностью, порожден ной отсутствием общих идей, то есть незнанием, и неяснос тью при наличии общих идей, то есть протонаукой. Но дис танция, отделяющая незнание от истинной науки, бесконечна. Дистанция же от протонауки до науки определя ется наблюдениями и исследованиями, которые нам необхо димо проделать, чтобы ее сократить. А нам приходится пред почитать конечную дистанцию бесконечной, так как всегда лучше знать, из чего исходить и куда направляться.

Кроме того, предложенные гипотезы обнаруживают ог раничения. Я вовсе их не отрицаю, они очевидны. Психоло гия масс, и я не делал из этого тайны, решительно недооце нивает влияние экономических и социальных условий. Более того, она берет на себя труд доказывать, что тип людей, сос тавляющий массу, их принадлежность к классу и культуре, не имеет никакого значения для коллективных явлений. Это резко противоречит нашему видению общества. Тем более, что эта гипотеза, конечно же, практически не подтверждает ся. Если мы хотим продвинуть анализ таких явлений, необ ходимо отказаться от ее сохранения в абсолютном варианте. Главное для практика - понимать эти обстоятельства, что не менее важно и для науки.

Эта психология имеет также тенденцию занижать ин теллектуальную и человеческую ценность масс. Она пытается научно доказать их бесплодность и несостоятельность. Здесь нет ничего ни верного, ни необходимого. Не так уж важно в конечном счете, являются ли люди в массе своей добрыми или злыми. Эти суждения ничего не добавляют к их позна нию. Поэтому я оставил их в стороне как бесполезные.

И наконец психология толп, по-видимому, не уделяет такого внимания историческим условиям, как другие науки. Для нее деспотические вожди и городские массы Древнего Рима, князья церкви и крестьянские массы средневковья, даже современные городские массы эквивалентны. Они при надлежат к одному и тому же ряду явлений, представляют собой следствия одних и тех же причин. Конечно, это серьез ный пробел. Но заполнить его легко, что и делают некоторые историки. Однако из этого нельзя заключить, что она не ин тересуется Историей ( История очень заинтересована в психо логии толп). Напротив, она отводит ей значительную роль в мышлении и поведении толп. Правда, со своих позиций.

450

Заключение

Придавая огромное значение будущему, большинство теорий представляют эволюцию как последовательное разрешение трудностей каждого общества с течением времени. Прошлое

- это препятствие, которое нужно преодолеть, пучина, кото рой надо избежать. Психология толп делает акцент на этом прошлом, на повторении решения трудных ситуаций, возни кающих в ходе Истории. Она в ней видит истоки и память, без которых ничто невозможно. Она на этом основывает пра ктическое правило: что бы ни происходило в настоящем, сле дует постоянно иметь в виду прошлое, возникающее вновь, едва ли не в меньшей степени, чем будущее, которое грядет. Но не будем усматривать в этих ограничениях удобных пред логов, чтобы ее отбросить: они в такой же степени являются строительным материалом для ее преобразования.

* t 4

Психология толп осталась непонятой. Ничто другое не указывает на это лучше, чем заключение, которое вывели и выводят из ее гипотез: она противоречит демократии и прево зносит единоличную власть. Эту необузданную власть мы ви дели в действии. Мы видели людей, ставших покорными животными, убивающими по приказу, из страха или из-за преданности. Когда целый народ был погружен в немоту, ко гда закон был извращен, когда исчезало всякое право на ис тину, мы видели невиновных, превращенных в виновных, свободных людей, превращенных в узников из-за их этниче ской или классовой принадлежности. Мы видели тысячи и тысячи людей, принесенных в жертву.

Действительно, психология толп ставит вопрос, замалчи ваемый большинством наук: почему же власть вождей нас так возмущает? Нельзя ли ее считать одной из многочислен ных досадных потребностей, которые навязываются жизнью? Она между тем выглядит политически обыденной, социально обоснованной и практически всегда неизбежной. Таков этот способ подходить к реалиям власти с конкретными и точны ми мерками, не оставляя места неопределенности. Кто гово рит "власть" - невольно говорит "вождь", кто говорит "вождь" - говорит "власть". Все остальное - это речевые уловки и игра понятиями.

Не менее верно и то, что психология толп предвидела подъем этой власти в тот момент, когда все исключали такую возможность. Приписывать ей участие в этом значило бы во зложить на нее ответственность, которая лежит на людях и цивилизации, и порицать ее за то, что она провозгласила ис-Дек толп

тину вместо того, чтобы ее замалчивать. Упрек тем более нес праведливый, что она обнаружила здесь опасность для демо кратии и старалась предупредить ее упадок.

Кроме того, разработка наилучших путей управления обществом не является задачей науки, даже несовершенной. Ее задача - это изучение обстоятельств, приводящих к той или иной форме правления, к демократии или деспотии, не позволяя себе менять направление произвольно или под вли янием химер. Затем определение соотношения сил в настоя щем. И наконец, познание путей того, как приспособить эти силы к обстоятельствам. Именно это и делает психология толп, учитывая подъем значения масс в Истории.

Она выполняет также свою роль, показывая, что их вли яние революционизирует исполнение власти. Она напоминает нам, что свободу не спасти, продолжая повторять устаревшие формулы перед лицом меняющейся действительности или за ставляя отзываться обветшавшие чувства в сердцах, которые анонимность и многочисленность лишили чувствительности.

С этой стороной ее проявления смириться труднее всего. Она подрывает нашу веру в закон масс и нашу надежду на будущее, властителями которого мы все могли бы быть. Пос кольку все факторы, которые, на наш взгляд, несут прогресс и демократию - объединение населения в городах, быстрое развитие средств коммуникации и производства, - на ее взгляд влекут возрождение власти и ее концентрацию в од них руках. Мы вынуждены к ней прислушаться: разве собы тия не подтвердили ее самые сомнительные предвидения?

Ее вывод совершенно прост. Что революционизирует власть в век толп? Против всякого ожидания именно вожди появляются как ответ на психологическую нищету масс. Они представляют собой составную часть человеческой природы, с которой необходимо постоянно считаться. Отрицать ее важ ность значило бы закрывать глаза на то, что является наибо лее фундаментальным в обществе, и обрекать на бездействие этот ведущий политический фактор. Принимать его в расчет означает признать, что, если наша эпоха желает восстановить демократию, необходимо, чтобы она нашла ему замену. Она должна была бы гарантировать те же результаты с психоло гической точки зрения и использовать те же средства моби лизации народов для того, чтобы действовать и управлять.

Чтобы быть реальными, этим наблюдениям нет нужды быть новыми. Они объясняют, почему от власти вождя пред лагаются всегда одни и те же противоядия: восстановление независимости людей (или, в общем случае, меньшинств), ра зделение частной жизни и жизни общественной, ограничение

452

Заключение

влияния медна в целях создания пространства диалога и со циального общения. Одним словом, сделать невозможным всякое магическое и идолопоклонническое осуществление власти, которое создает видимость ее всемогущества и всеве дения в глазах масс. Ведь никогда это магическое господство не приобретало такого размаха. Никогда еще оно не распола гало таким набором методов. Вот почему высказываться "за" или "против" него стало в нашем веке так же важно, как вы сказываться "за" или "против" атомной бомбы.

* * t

Психология толп обладает большой научной прозорли востью. Ее политическое чутье не связано исключительно с деспотической властью. Ей присуща особая современность, перевешивающая все остальное. Действительно, универсаль ные в масштабе континентов признаки свидетельствуют о быстром возрастании и распространении массовых явлений. В течение одного или двух десятилетий считалось, что они, ка залось бы, отступили перед прогрессом науки и образования. Предполагалось, что эти массовые феномены подчинены мо щным государственным машинам, созданным с этой целью. В Европе век толп кажется в некотором роде завершенным. Однако нечто придающее этим явлениям новый мощный прилив сил отмечается в Латинской Америке, Африке и Азии.

В конце двадцатого века наблюдается повторение с вари антами того, что уже происходило на нашем континенте, и прежде всего во Франции, в конце девятнадцатого века. Де мографический взрыв в городах: четыреста миллионов муж чин, женщин и детей ведут полную случайностей жизнь, прозябая в них или заполняя окрестности. Скученные в тру щобах или в колониях бездомных, поспешно собравшиеся вместе, они были выгнаны из сел бедностью, войной или го лодом. Города привлекали их иллюзией мирной жизни и бла госостояния. Эти популяции увеличиваются ежегодно в сред нем на десять процентов, если не больше. Человеческие галактики распространяются на пространствах, где никто не предполагал устраиваться, живут там, где никто не собирался ничего строить. Они уносят с собой массы людей, порвавших нити традиции и верований, потерявших всякий контакт с местными установлениями и всякую связь со своим сообщес твом. Людей, которые обнаруживают себя одинокими и бе зымянными. Вырванные из своей общественной ткани, они вовлечены эпизодическим трудом в круг медна и потребле-Век толп

Вия в соответствии с моделью, назовем ее американской, ко торая им чужда.

Все это понятно в том, что касается причин, но остается непонятным, когда речь идет о следствиях. Вырванные из своей собственной среды, собранные вместе и перемешанные в своих периферийных гетто, эти люди составляют авангард новых масс. На этом перегное зарождаются и уже произрас тают новые предводители толп. Нас это не удивляет. Толпа - странное явление: аккумуляция разнородных элементов, не знакомых друг с другом. Однако достаточно появления како го-то течения верований и представлений, распространяемого определенными людьми, чтобы наэлектризовать это скопле ние. Тотчас же возникает своего рода неожиданное единство, стихийная организация. Масса становится движением. Тыся чи, даже миллионы людей образуют теперь уже единую цепь, которая движется к своей цели с непреодолимым упорством.

Рост экономики, рождение наций, пришествие масс, может быть, в большей мере, чем прогресс Истории, отмечают агонию старых цивилизаций, поворот от предшествующего беспорядка к зарождению новых цивилизаций. Одним словом, эти явления становятся знаками, предвестниками планетарного века толп. Все это заставляет думать - ведь сходные причины порождают аналогичные результаты, - что он будет вдохновляться уже из вестными принципами. Этот век будет использовать уже испы танные нами методы внушения, но приспособленные к его чрез вычайным масштабам. Он подвергнет суровому испытанию объяснения психологии толп и ее практические результаты, ко торые прижились в новых условиях.

Наука - как петух, который кричит, когда вокруг еще ночь: она принадлежит своему времени, своему моменту, только если она ему предшествует. Именно это придает ей ценность и для практика, способного опередить своих более невежественных или более приверженных традиции соперни ков, и для исследователя, ищущего новые области, чтобы применить свой талант и свою любознательность.

Если перспектива планетарного века толп верна, тогда эта книга, посвященная классической науке и прошлому, поможет тем, кто захочет взять на себя такой труд, разгадать некоторые из черт будущего. Будущего, которое уже нача лось.

Париж, 15 марта 1981 г.

Комментарии

Комментарии

ЧАСТЬ I

* F-Bartlett: Remembering, Cambridge University Press,

Cambridge, 1932, p.24. * A.Einstei.n: Ideas and Opinions, Souvenir Press, New York,

1945, p.54. * A.Gramsci: Note sul Macchiavelli, Milan, 1953, p.149.

* G. de Maupassant: Sur l'eau, 6d. Encre, Paris, 1979, p.102. * G. de Maupassant: op. cit., p.103. * A-Zinoviev: Les Hauteurs beantes, L'Age d'Holnme, Geneva, 1977,

p.495. * S-Weil: Reflexions sur les causes de la libert6 et de roppression sociale,

Gallimard, Paris, 1955, p.108.

8 S-Freud: Preface to Bernhelm, Standard Edition, t.l, p.82. * E.J.Hobsbawm: Les primitifs de la Rivolte, Fayard, Paris, 1966,

p.130.

Ч* A.Gramsci: op. ctt., p.150. I I Idem, p.130. 12 G-Flaubert: L'Education sentimentale, Paris, 1869, fid. PI6iade,

p.323.

13 Idem, p.319-320. 14 G-Flaubert: op. cit., p.323. ** G.Le Bon: La Psychologie des follies. Presses Universitaires de

France, Paris, 1963, p.2. 16 D-Ben: The End of Ideology, The Free Press, Glencoe (Ill.),

1960, p.21.

'* E-Canetti: Masse et puissance, Gallimard, Paris, 1966, p.19. *8 M-Mauss: Socioloeie et anthropologie, P.U.F., Paris, 1973,

p.126.

** S-Freud: Essais depsychanalyse, Payot, Paris, 1972, p.252. *о G.Le Bon: La Psychologie des follies, op-cit., Preface. ** H-Broch: Massenmahntheorie, Suhrkamp, Fraefort-sur-le-Main, 1979, p.42. 22 E-Cassirer: The Myth of the State, Doubleday and Со, New

York, 1955, p.l.

** G.Le Bon: La Psychologie des follies, op. cit., p.5. ** A-Oberschall: Social Conflicts and Social Movements, Prentice

Hall Inc., Inglewood Cliffs, 1973. * ' M. Proust: A la recherche du temps perdu, Ed. Pleiads, T-Ill,

p.773.

*б A-Gramsci: op. cit., p.13. ** W-Reich: La Psychologie des masses du fascisme, Payot, Paris,

1972, p.200.

28 S-Freud: Why War?, The Standard Edition, T-XXII, p.212. 29 G.Tarde: Leg Transformations du pouvair, F-Alcan, Paris, 1895,

p .2 5. 30 C.de Gaulle: Memoiresdeguerre, Paris, Plan, 1955, T.l, p.120.

Век толп

** H-Broch: Massenwachntheorie, op. clt., p.81. 32 M.Djlla3: "Le Sens du danger", Le Maude, 6 mu 1980. ** G.Le Son: "L'evolutlon de l'Europe vcrs les formes diverges de dictatute",

AnnalesPolitiqueselLitieraries, mars 1924, p.231. ** G.Le Bon: La Psychologie politique, Flammarion, Paris, 1910,

35 E-Canetti: op. cit., p.27.

** Рискованные параллели, к которым прибегал К-Виттфогель в цитированном труде, показывают, как опасно игнорировать эти ограничения и превращать аналогию, которая просто помогает описать реальность, в какое-то тождество, предполагающее ее объяснение, то есть пытаться найти в прошлом модель настощего. " H-Broch: орла-, р.274.

ЧАСТЬ 2

* F-Furet: Penser lei Revolution franfaise, Gallimard, Paris, 1978,

* S-Giner: Mass Society, Martin Robinson, Londres, 1976, p.58. * R.A.Nye: The Origin, of Crowd Psychology, Воде Publications

Ltd, Londres, 1975, p.3. * R-A-Nye: idem, p.78. Q R-A-Nye: op. cit., p.69. 6 M.Sherif & C-Sherif: An Outline of Social Psychology, Harper &

Rom, Londres, 1956, p. 749.

* W.McDougall: Introduction to Social Psychology, Methuen, Londres, 1908, et The Group Mind, Cambridge University Press, Cambridge, 1920. * S-Moscovici: La Psychologie des minorites actives, Paris, P.U.F.,

1979. * in G-Lindsey & E-Aronson, Handbook of Social Psychology,

T.IV, p.534.

*о G.Simmel: Soziologie, Dunker et Humbolt, Leipzig, 1908. ** L-Von Weise: Allgemeine Soziologie, Dunker et Humbolt,

Munich et Leipzig, 1924.

12 A-Vierkandt: Gesellschaftslehre, F.Enke, Stuttgart, 1928. ** M-Horkheimer et T-Adorno: Aspects of Sociology, Heinemann,

Londres, 1973, p.75. 14 Idem, p.73. 15 T-Geiger: Die Masse und ihre Ahtion, F.Enke, Stuttgart, 1926,

16 R.E.Park: Society, The Free Press, Glencoe (Ill.), 1955, p.22. ** A.Oberschall: op. cit., p.8.

*R-Michels: Leg Partis politiques, Flammarion, Paris, 1971. Вот, что он пишет Ле Бону (23 ноября 1911 года) по поводу его книги: "Я только перенес на материал политических партий, на их административную и политическую структуру столь блестяще разработанные Вами на материале коллективной жизни толп теории".

Комментарии

* G-Lefebvre: Etudes sur la Revolution franfaise, P.U.F., Paris,

1954, p.271. *OT-Adorno: Gesammelte Schriften, Т. VIII, Suhrkampf,

Frankfort-sur-le-Main, 1972, p.411. " W.W.Odajnyk: C.G. June und die Poliah, Stuttgart, 1975,

p.128. ** Z.Sternhell: Maurice Barns et le nationalismefranfais, A.Coli.n,

Paris, 1972, p.ll.

** G.Le Boll: La Psychologie polltique, op. ci.t., p.5. ** G.Le Boll: La Psychologie politique, op. cit., p.121. ** lie Devenir social, novembre 1895. 2* J.C.Horowi.tz: Radicalism and the Revolt against Reason,

Kentledge and Kegan Paul, Londres, 1961. ** K-Kautsky: Die Aktlon der Masse, in. A-Grunnenberg (Ed.) Die Masaenstreihdebalte, Em-opaische Verlagsonstalt, 1970, Frankfort-sur-le-Main, p.233. 28 Id., p.245.

29 K.Kautsky: op. cit., p.282.

*о I-Silone: La scuola dei dittatori, Mondadori, Milan, 1962, p.66. *' P.Aycoberry: La Question nazie, Scull, Paris, 1979. ** N-Poulantzas: Fascism et dictature, Maspero, Paris, 1979. ** G-Hanotaux: Le General Mangin, Plan, Paris, 1925, p.45. Э4 G-Snares: Briand, Plan, Paris, 1.939, T-ll, p.437-439. ** G.Clemenceau: La France devant L'Allemagne, Payot, Paris,

1916, p.X-XI. *6 R.A.Nye: op. clt., p.149.

** G.Le Ban: "Les difficultes de la politique moderne et les formes futures de gouvernement", Annales politique et litteraires, fevrier 1925, p.146.

** История идей во Франции полна пробелов, а мы живем среди мифов. Если за них когда-нибудь серьезно возьмутся, то признают, что социология Дюркгейма заполонила университеты. Зато психология толп Ле Бона проникла в военно-политический мир и совершила набег на социалистическую теорию при посредничестве Сореля. Он не только был знаком с его книгами и публиковал хвалебные отзывы о них, более того, он не скрывал своего восхищения. Сравнивая его с Рибо и Жана, Сорель не колеблясь заявляет: "Никто не мог бы оспаривать того, что Гюстав Ле Бон является в настоящее время величайшим психологом Франции" (Le Bulletin de la Semaine, 11. janvier 191.1, p.13). 39 C.de Gaulle: Le Fil de repee, Livre de Poche, Paris, 1944. *о M.Mannoni: Conditions psychologique d'une action sur les foules, C.E.Nancy, 1952, p.62.

** A.J.Gregor: The Ideology of Fascism, The Free Press, New York, 1969, p.92.

** P.Chanlaine: Mussoliniparle, Tallandier, Paris, 1932, p.61.

** M.Horkheimer et T.Adorno: Aspects of Sociology, op. cit., p.77. ** A-Stein: Adolf Hitler und Gustav Le Eon, Geschichete in Wissenschaft und Unterricht, 1955, 6, p.366.

** W.Maser: Hitler's Mein Kampf, Faber and Faber, Londres,

1966, p.57. 46 R.E.Herzstein: The War Hitler Won, Abacus, Londres. 1979.

Дек толп

**M.D.Biddis: L'fire des masses, Scull, Paris, 1980. W.A.Ma3ser: Adolf Hitler, Legend, Mythos, Wirhltchkeit, Munich et Esslingen, 1972.

*8 G.L.Mosse: The Nationallsatlon of the Masses, p.16. 0 R.A.Nye, op. clt.

*о Вот свидетельство из первых рук, принадлежащее Шарлю Моразэ, который был одним из советников и принадлежал к близкому окружению генерала Де Гопля и которому я чрезвычайно благодарен за его ценные указания. Он вспоминает, что слышал, как генерал неоднократно говорил о Гюставе Ле Боне. А также, что он был восхищен практическими аспектами психологии толп, считая их решающими в политике. " P.Reinwald: De l'esprit des masses, Delachaux et Niest*

Neuchbtel, 1949.

52 S.Tchakhotine: Le Viol des foules, Gallimard, Paris, 1939. ** Тем He менее Ле Бон вместе с многими другими учеными (Рише, Рибо и т.д.) способствовал рождению психологии во Франции. Даже если он и был своего рода маргиналом, у него тем не менее были длительные, порой даже глубокие связи с учеными и философами. Среди них Анри Пуанкаре, выдающийся математик и физик своего времени. Можно говорить и говорили о настоящем сотрудничестве между ними. Бергсон ведет переписку с Ле Боном и, в частности. пишет ему по поводу очередного юбилея: "Я пользуюсь этим случаем, чтобы выразить мои чувства глубокой симпатии и почтения одному из наиболее оригинальных умов нашего времени" (Ла Либерте 31 мая 1931 года). Б4 R.A.Nye: ор. cit., р.3. * ' J.Schumpeter: Capitalisine, socialtsme et democratie, Payot,

Paris, 1981, p.386.

** Ле Бон как мыслитель менее значителен, чем Макс Бобер, но их политические позиции близки между собой. Их национализм, их вера в значимость вождя, их описания природы вождей и масс содержат много общего. Порой даже складывается впечатление, что некоторые утверждения немецкого социолога, касающиеся харизматического авторитета, демократии масс, являются отражением текстов французского психолога, широко известных в то время в Германии. Впрочем, разве Р.Михельс не осуществил синтез веберовской социологии с психологией толп? В том, что касается его отношения к нацизму, то не один историк отмечал, что Бобер, сам того не желая, подготовил его почву. (Cm.W.J.Mommsen Мах Veber and die deutsche Politik, J.C.B.Mohr, Tubingen, 1974 et D.Beetham, Max Veber and the theory of modern politics. Alien and Unwin, Londres, 1974). Некоторые социологи объясняли и оправдывали позицию Макса Вебера в этом отношении. Никто, насколько мне известно, не требовал, чтобы он был запрещен цензурой. ** G-Le Bon: "L'evolution de rEurope vers des formes diverses de

dictature" art.cit., p.232. * Ibidem. 59 T.Adorno: op-cit., p.428.

Комментарии

* Настоящая проблема состоит не в том, чтобы понять, почему Ле Бон оказал влияние на фашизм, поскольку он не был в этом одинок, а почему Франция не стала первой фашистской страной Европы. Этот вопрос отказываются ставить и на него отвечать. В Дневнике Андре Жида (5 апреля 1933 года) можно прочитать: "Кто его (гитлеризм) предотвратил во Франции? Обстоятельства или люди?" " C.Baudelai.re: Leg follies, Le Spleen. de Paris. б* P.de Felice: Foules en dean, extases collectives, Albin Michel,

Paris, 1947, p.372.

* C.Mackay: Extraordinary Papular Delusions arid the Madness of the Crowd, L.C.Page, Wells (Vermont), Paul en 1847, teedite en 1932.

** P.Fauconnet: La responsabilite, Alcan, Paris, 1920, p.341. ** G.Le Eon: La Psychologi-e des follies, op. cit., p.20. 66 A.Vierkandt: op. cit., p.432. 67 G.Flallbert, op. cit., p.322, p.330 et p.368. 68 G.Le Boll: La Psychologie des follies, op. cit., p.4. * G.Le Eon: La Psychologie politique, op. clt., p.129. *О G.Le Boll: La Psychologle des follies, op. cit., p.15. ** G.Lefebre: Etudes sur la Revolution framfaise, op. cit., p.282. ** G.Le Bon: La Psychologie des follies, op. cit., p.3. 7* G.Le Bon: idem, p.5. 7* B.Porschnev: La Science 16niniste de la revolution et la

psychologie sociale, Ed. Novosoki, s.d., p.18. 7* G.Le Son: La Psychologie des follies, op. cit., p.4. 76 S.Freid: Hypnosis, the Standard Edition, t.l, p.107. *7 H.Bernheim: De la suggestion, Paris, 0.Doin, 1888, pH. 7R L.Chertok: Le non-savoir des psy, Payot, Paris, 1979. 7R A.Binet et C.Fere: Le magnitisnie animal, Paris, 1887, p.156. *'* Мопассан описывает в La Horla случай отсроченного внушения и выдвигает теорию, близкую теории Ле Бона. Впрочем, еще до науки литература уловила важность этих феноменов.

8* A.Forel: Hypnotism, Ribman Ltd, Londres, 1906, р.132. ** H.Bernheim: De la suggestion, op. cit., p.IV. ** A.Binet et C.Fere: Le magnetisine animal, op. cit., p.100. * A.Binet et C.Fere: Le magnitisme animal, op. cit., p.163. * H.Bernheim: Де la suggestion, op. cit., p.579. ** H.Bernheim: Де la suggestion, op. cit., p.VI. *7 W. Me Dougall: Psychoanalisis and Social Psychology, Methuen,

Londres, 1936, p.2.

* G.Le Bon: La Psychologie des foules, op. cit., p.14. 89 G.Le Bon: La Psychologie des foules, op. cit., p.36. * E.Fromm, cite In. A.Soliner: Geschichte und Herrschaft,

Suhrkamp, Franefort-sllr-le-Main, 1979, p.52. ** G. Le Bon: La Psychologie des follies, op.cit., p.14. ** Психология, начиная со своих истоков и до наших дней, мыслила себя как наука о явлениях сознания. Ле Бон задумал психологию толп как отчасти самостоятельную науку, поскольку она изучает бессознательные явления. Он их, разумеется, интерпретирует иначе, чем Фрейд, но приписывает им аналогичную роль. Они оба исходят из

Век толп

гипноза. Один открывает бессознательное в "душе толп", другой в душе индивидов, и каждый из них создает науку в соответсвии со своим открытием. 83 8. Frond: Moiseetlemonoaeisme, Gallmlard, Paris, 1948, р.177. *'' G. Le Boll: La Psychologle des follies, op.cit., p.35. 95 G. Le Boll: idem, p.36. 96 G. Le Boll: idem, p.34. 97 G. Le Boll: idem, p.35. 98 G. Le Boll: Idem, p.36. 99 G. Le Boll: idero, p.32. IOOG. Le Boll: Idem, p.37. IOIG. Le Bon: Idem, p.32. 102G. Le Boll: йога, p.59. 103G. Le Boll: Idem, p.60. *P. Birnbaum: *e Feuple et les grog, Grasset, Paris, 1979,

л.132. *05E. Durkheim: L'Evolution pedagogique en France, Alcan, Pans,

1938, p.16.

lOeLe Maude, 23 janvier 1980. **G. Le Bon: Les Lois psychologiques de l'fivolutlon des peuples,

*08G. Le Boll: La Psychologle des follies, op. clt., p.37. '09P. Birnbaum: op. cit., p.21. *IOldem, p.31.

***G. Le Boll: La Psychologie des follies, op. cit., p.37. 112G. Le Bon: Les Opinions et les croyances, op. cit., p.146.

ЧАСТЬ 3

* S.Moscovici: La Societe contre nature, 10/18, U.G.E., Paris, 1972. * G.Le Bon: La Psychologie des failles, op. cit., p.17. * G.Le Bon: La Psychologie politique, op. cit., p.115. t G.Le Boll: Idem, p.130.

' G.Le Bon: La Psychologie des follies, op. cit., p.19. 6 M.Tournier: Le Vent Paraclet, fid. Folio, Paris, 1977, p.167-

168.

7 Maintenant, N 2, 19 mars 1979. * S.Tchakhotine: *e viol des follies, op. cit., p.46. * R.Musil: Der Mann ohne Eigenschilften, Rowohlt, Hambourg,

1952, p.641.

*о G.Le Boll: La Psychologie des follies, op. cit., p.25. **Революционные вожди сами оправдывали революционную роль партий стихийным, реформистским, даже аполитичным характером масс. Таков, по крайней мере, аргумент Ленина. И Троцкий близок Ле Бону, когда он пишет в своей Истории русской революции'. "Быстрые перемены мнения и настроения масс в революционное время проистекают, таким образом, не из податливости и подвижности человеческой психики, а скорее из ее консерватизма". ** G.Le Воп: La Psychologie des follies, ор. cit., р.28. *ч G.Sorel: Reflexions sut la violence, op. cit., p.192.

Комментарии

** Этот тезис вновь возникает даже в наше время по поводу социалистических стран. "Насущные потребности низших слоев и классов, - пишет немецкий философ Bahro, - всегда консервативны, они на самом деле никогда не предвосхищают нового жизненного уклада". R.Bahro: L'Alternative, Stock, Paris, 1979, р.137. Смотри также P.Blrnbaum: Le Feuple et les grog, op. cit., что касается политики левых партий. * Ленин утверждал, что "сила традиции миллионов и десятков

миллионов людей - это самая опасная сила". ** G. Le Boll: La Psychologle des foules. op. clt., p. 85. ** Этот тезис психологии толп получает сегодня значительный резонанс и подтверждение в трудах Пьера Бурдье. см. особенно его работу Le Sens pratique , Ed. de Mlnuit, Paris, i9W. W Le Monde, 23 janvier 1980.

** В Сельском враче Бальзак пишет: "С народом нужно всегда быть непогрешимым.. Непогрешимость создала Наполеона, она бы сделала его богом, если бы мир не решил сбросить его под Ватерлоо".

*О G. Le Вон: L'opinion et les croyances, op. cit., p.235. ** G. Le Bon: La Psychologie des follies. op. cit., p.27. ** G. Le Boll: L'oplnion et les croyances, op. clt., p.150. ** M. Proust: A la recherche du temps perdu, op. cit., t.HI, p.773.

24 A. Hegedus, Le Maude, 3 aout 1980. ** G. Le Bon: La Psychologle des foules. op. ci.t., p.39. 26 G. Le Bon: idem, p.40.

** Я обращаю внимание читателя на этот вопрос. Поиски светской религии неотвязно преследуют Европу. Психология толпы интересуется религией не как остатком прошлого, как это делает социология, не как аспектом примитивных культур, как видит ее антропология, а как феноменом настоящего и будущего развитых культур .Именно в таком качестве ее изучает Ле Бон и в течение почти двадцати лет занимается ею Фрейд.

* G. Le Вон: La Psychologie des follies, op. clt., p.39. * E. Caasirer: The Myth of the State, op. cit., p.355. 3 G. Le Bon: La Psychologie des follies, op. clt., p.69. я G. Le Boll: idem, p.68.

* G. Le Boll: La Psychologie politlque, op. clt., p.242. * G. Le Boll: L'Oplnion et les croyances, op. cit., p.132. ** G. Le Boll: La Psychologle politlque, op. clt., p.361. ** F. Furet: Penser la Revolution franolse, op. cit., p.85. ** J. Daniel: L'Ere des ruptures, Graaset, Paris, 1979, p.188. ** G. Le Boll: La Psychologie des follies, op. cit., p.117. ** P.Robriellx: "Un tyran et son myth", Le Maude, 22 d6cembre

1979.

** P.Robriehx: article cite.

*Q G. Le Bon: La Psychologie des follies, op. cit., p.69. *I V.l.Lenine: Que fain? Ed. sociales, Paris, 1971, p.62. ** G. Le Bon: La Psychologie des follies, op. cit., p.118. ** G. Le Bon: La Revolution framyaise, op. cit., p.22. ** G. Le Bon: La Psychologie politique, op. cit., p.199. 45 С. de Gaulle: Le Fit de l 'epee. op. cit., p.66.

Век толп

46 Idem, р.65.

*7 С. de Ванне: LeFilde l'epee. op. cit., p.67. 48 M. Djllas: "Le Sens du danger", Le Maude, 6 mai 1980. 49 С. de Gaulle: LeFilde l'epee op. cit., p.67. *о G. Le Eon: La Psychologie des follies, op. clt., p.82. *' G. Le Son: La Psychologie des follies, op. clt., p.82. * Можно наблюдать, что вопрос разобожествления Мао находится в центре китайской политической системы сегодня, как вопрос разобожествления Сталина был раньше главным в советской системе.

** G. Le Son: La. Psychologie des foules, op. cit., p.40. Спешу добавить, что все сказанное по поводу политических вождей также верно по поводу "лидеров" или "звезд" в артистической, спортивной, литературной, философской, кинематографической и т.п. областях. Даже наука с трудом избегает этого, хотя она лучше ограждает себя от этого. * G. Le Son: La Psychologle des follies, op. clt., p.137. * G. Le Son: La Psychologie polltique, op. cit., p.137. * G. Le Son: La Psychologle politique, op. ci.t., p.21. ** G. Le Son: La Psychologie politique, op. cit., p.139. ** G. Le Son: La Psychologle polltique, op. cit., p.141. ** G. Rouget: La Musique et la Transe, Gallimard, Paris, 1980,

60 Stendhal: Le Rouge et le Noir, Ed. Pleiade, T.l, p.317. 6' T.W.Adorno: Freudian Theory and the Pattern of Fascist Propaganda, In G. Koheiln (Ed.): Psychoarlalysis and the Social Sciences, 7.111, New York, 1951, p.28. ** G. Le Son: Les Opinions et les Croyances, op. cit., p.232. ** G. Le Son: La Psychologie politique, op. cit., p. 122. * G. Le Son: La Psychologie des follies, op. cit., p.85. ** G. Le Son: Les Opinions et les Croyances, op. cit., p.194. 66 Le Figure, 25 novembre 1979. ** G. Le Son: La Psychologie politique, op. cit., p.361. * G. Le Son: La Psychologie des follies, op. cit., p.73. 69 H.Arendt: Le Systume totalitain, Scull, Paris, 1972, p.78. *Q G. Le Son: Les Opinions et les Croyances, op. cit., p.22. ** G. Le Son: La Psychologie politique, op. cit., p.60. ** L. Trotski: Histoire de la Revolution russe, T.l, Le Воин, Paris,

1950, p.496.

** G. Sorel: Le Devenir social, novembre 1895, p.769. Мы находим критику Сореля у марксистского философа Лукача, собранную из осуждений, но без обращения к психологии толп: "Такая наука неспособна развиваться с чисто научной точки зрения, так как она остается безнадежной пленницей круга ложных проблем, которые проистекают из такой ошибочной проблематики, ибо эта наука не достигает понимания социального классового характера своих ошибок". G. Lukacs: Litterature, philosophie, marxism, (1922-1923), P.U.F., Paris, 1978, p.122. *'* G. Le Son: La Psychologie des follies, op. cit..p.183.

Комментарии

ЧАСТЬ 4

* S.Glner: Mass Society, op.cit., p.60. * 0 современном варианте этой гипотезы см. К. Debray* lie

Polluoir intellectuel ел, France, Ramsay, Paris, 1979. * G. Tarde: Leg Lola de rinlitation, op. clt., p.55.

* G. Tarde: idem, p.83. 5 G. Tarde: idem, p.95.

* G. Tarde: L'opinion et la fouls, Alcan, Paris, 1910, p.36. * G. Tarde: idem, p.55. * Ibidem.

9 G. Tarde: idem, p.195. 10 G. Tarde: idem, p.168.

ч* G. Tarde: Lea transformations du pouvoir, op. cit., p.227. ** G. Tarde: L'opinion et la faille, op. clt., p.180. *> Idem, p.180.

'* A. Gramsci: op. clt., p.24. ** G. Tarde: L'opinion et la faille, op.cit., p.168. *6 G. Tarde: idem, p.197. *7 G. Tarde: idem, p.198.

** G. Tarde: Laphilosophiepenale, A. Storck, Lyon, 1890, p.210. I> Idem, p.177.

* G. Tarde: L'Opinion et la Faille, op. cit., p.60. 21 Flammarion, Paris, 1968.

*2 G. Tarde: Leg transformations du pouvair, op. cit., p.171. *3 G. Tarde: La Logique sociale, op. cit., p.98. *4 Idem, p.98.B развитии психологии толп понятие социальное "Я" готовит переход от понятия душа толп Ле Бона к понятию идеальное "Я", или сверх"Я" Фрейда. 25 С. de Санно: Lefilde Герее. ор. cit., р.64. ** S. Sighele: Psychologie des sectes, V. Girard et E. Briere, Paris,

** G. Le Eon: La Psychologie des follies, op. cit., p.68. * Это можно характеризовать обобщенным знаменитым

немецким выражением Fahrerprinzip. *9 Для психологии толп иерархический принцип и организационный принцип являются всего лишь двумя гранями принципа вождя. Нельзя, таким образом, усовершенствовать их, не обратившись в конце концов к нему.

*О G. Le Boll: La Psychologie des follies, op. cit., p.89. ** G. Tarde: La Logique sociale, op. cit., p.127. ** E. Canetti: Masse et Puissance, op. cit., p.421. ** R. Michels: Les Partis politiques, op. cit., p.57. ** G. Tarde: La Logique sociale, op. cit., p.114. ** G. Tarde: L'Opinion et la Faille, op. cit., p.165. ** H. Arendt: Le Systernetotalitalre, op. cit., p.235. ** A. Zinoviev: "Victimes et Complices", Le Monde, 22 decembre 1979. ** A. Wurmser, in Nouvelle Critique, 1949. ** G. Tarde: La Logique sociale, op. cit., p.297. *" G. Le Eon: Les Opinions et les Croyances, op. cit., p.136.

Век толп

** Здесь важно уточнить. Многие психологи пытаются определить подчиненный, зависимый и конформный тип личности. Другие говорят о генетической предрасположенности к подчинению. Для психологии толп потребность в подчинении, как и другие психические проявления, обусловлены массовым состоянием. Она исчезает, как только человек оказывается один. Надо избегать некорректного перехода от коллективного к индивидуальному, говоря о подчиненных, внушаемых людях, а также от индивидуального к коллективному, говоря об отношениях между вождями и толпами как об отношениях садомазохистских. В последнее время этим смешением пользовались для того, чтобы "опоэтизировать" нацистские преступления.

** R. Michels: Les Partis politi-ques, op. cit., p.62. * G. Tarde: Les Ttransformations du pouvoir, op. cit., p.25. *4 G. Tarde: Les loi.s de ri.mltatlon, op. clt., p.83.

ЧАСТЬ 5

* G. Tarde: L'Ophlion et la Foule, op. ci.t., Avant-propos. * G. de Maupassant: Sur feau, op. cit., p.123. * G. Tarde: L'Opinion et la Faille, op. cit., p.85. * G. Tarde: L'Oplnion et la Faille, op. cit., p.133. 5 G. Tarde: Idem, p.126.

* G. Tarde: L'Oplnion et la Faille, op. clt., p.137. * G. Tarde: L'Opinion et la Faille, op. cit., p.l.57. * H. de Balzac: Les Illusions Pol-dues. 9 G. Tarde: op. cit., p.109. *О G. Tarde: L'Oplnlon et la Faille, op. cit., p.7. Ч G. Tarde: Les Transformations du pouvair, op. cit., p.154. ** M. Proaust: A la recherche du temps perdu, op. cit., T.H, p.711. 13 G. Tarde: L'Opinlon et la Faille. op. clt., p.103. Idem, p.27.

*3 G. Tarde: L'Opinlon et la Faille, op. cit., p.76. *6 Idem, p.135. ** E. Katz, P. Lazarsfeld: Personal Influence. The Free Press, New

York, 1965.

* G. Tarde: L'Opinlon et la Faille, op. cit., p.132. ** G. Tarde: L'Opinlon et la Faille, op. cit., p.17. 2" G. Tarde: L'Opinion et la Foule, op. clt., p.2. ** G. Tarde: L'Opinion et la Folile, op. ci.t., p.5. 22 Idem,, p. 18. 23 G. Tarde: Idem, p.37. 24 Idem, p.3.

25 J. Habermas: L'Espace public, Payot, Paris, 1978, p. 250. 26 G. Tarde: L'Opinion et la Foule, op. cit., p.68. ** G. Tarde: L'Opinion et la Foule, op. cit., p.71. 28 G. Tarde: L'Opinion et la Foule, op. cit., p.76. 29 H. De Balzac: Les Illusion perdues. *'* G. Tarde: L'Opinion et la Fouls, op. cit., p.65. ** G. Tarde: L'Opinion et la Foule, op. cit., p.24.

464

Комментарии

32 Idem, р.28.

** G. Tarde: Les Transformations du pouvolr, op. clt., p. 159. ** G. Tarde: L'Opinion et la Foule, op. cit., p.25. * > G. Tarde: Les Transformations du pouvoi.r, op. clt., p.14. a6 Ibidem. a7 Idem, p.218. 38 Idem, p.219.

*Q G. Tarde: L'Opinion et la Faille, op. clt., p.10. Ю Idem, p.16. 41 Idem, p.59.

42 G. Tarde: Les Transformations du pouvoir, op. cit., p.263. tt Idem, p.234. 44 Idem, p.236. *5 J. Mlchelet: Le Feuple, Ed. Flammarion, Paris, 1974, p.228.

** Можно было бы найти и у одного и у другого душок бонапартистского или орлеанистского темперамента в различных пропорциях. Но этот тип противопоставления утратил сегодня всякий интерес. 47 С. de Gaulle: Le fil de Гербе, ор. cit., р.66. *8 J. Daniel: L'fcre des ruptures, op. cit., p.173.

** A. Duhamel: Lei Republique giscardienne, Grasset, Paris, 1980,

p.245. * V. Giscard d'Estaing: Democratiefranfaise, Livre de poche, Paris,

1976, p.3.

** R. Debray: Le Pouvoir intellectuel en France, op. cit. *2 V. Giscard d'Estaing: Democratiefranfaise, op. cit., p.45. 53 Le Figaro, 20 d6cembre 1979. 54 Ibidem. 55 Article cit6.

** V. Giscard d'Estaing: Democratiefranfilise, op. cit., p.152. ** A. Duhamel: LaRepubliquegiscardienne, op. cit., p.24. *8 G. Tarde: Les Transformations du pouvoir, op. cit., p.144. 59 E. Todd: LeFou etieProletaire, Laffont, Paris, 1979. *Q V. Giscard d'Estaing: Democrattefranfaise, op. cit., p.168. **- M. Noir: L'utilisation des techniques de marketing dons une campagne

prtsidentielle, Pouvoir, 1980, 14, p.71. *2 Наблюдатели и политические деятели все чаще и чаще обращаются к образам, к рассуждениям психологии толп. И газеты тоже. В Ле Монд (1 декабря 1980 г.) Жак Аттали заявляет, что французы "боятся остаться без кого-то, кем можно восхищаться, без отца, которого можно уважать". Филипп Буше (5 декабря 1980 г.) описывает состояние духа перед выборами: "Коллективный гипноз является тем, что известно в настоящем". Весь арсенал слов, познаний, давно отвергнутых, кажется, робко появляется на поверхности под давлением действительности. ** 8. Frond: Essais depsychanalyse, Payot, Paris, 1948, p.97.

ЧАСТЬ 6

* М. Robert: LaRivolutionpsychoanalytique, Payot, Paris, 1964, t.ll,

p. 148 . 2 M. Robert: D'Oedipe a Mouse, Caiman-L6vy, Paris, 1974, p.81.

465

Век толп.

* И. F. Ellenberger: The discovery of the Unconscious, ВалЮ

Books, New York, 1970, p.528. * В многочисленных работах имеются свидетельства об отношениях между Фрейдом, Ле Боном и Тардом. см. в особенности: S. Снюг: Mass Society, ор. cit.: Т. Adorno: Gesammelte Schriften, ор. cit., t-VIII, p.435; M. et С. Sherlf: An. Outline of Social Psychology, op. cit.,p.S39; H.Broch: Massenwahntheorie, op. cit., р.29.Психологи.я масс и анализ человеческого "Я" до такой степени привлекла внимание венгерского философа-марксиста Лукача, что он посвятил ей целую рецензию (Litterature,philosophie, marxisme, ор. Си.). * G. de Maupassant: Sur feau, op. clt., p.61. * E. Lederer: State of the Masses; the Treat of the Classless Society, Norton, New York, 1940. S. Newmann: Permanent Revolution: Totalitarism in the Age of International Civil War, Praeger, New York, 1965. * M. Robert: D'Oedipe a Manse, op. cit. * Между Фрейдом и Ле Боном существует более конкретное связующее звено, чем книга и наука: это принцесса Мари Бонапарт. Начиная с 1925 года она является пациенткой и доверенным лицом создателя психоанализа. Она была в курсе его идей, которые оставались тайными для большинства других. Но она же относится к числу поклонниц и давних подруг создателя психологии толп. Не она ли заботилась о нем в последние дни его жизни вместе с другой подругой и поклонницей, принцессой Мартой Бибеско? (М. Blbesco, 1е Docteur Faust de la roe Vignon, Annalespolitiques et litteraires, 15 mars 1932, p.259- 260.) И она посвятила ему одну из своих последних книг, Les Clones des jours , (Presses uluversitalres de France, Pans, I 950). * S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.108. *" Задача, которую Фрейд поставил перед собой в этом отношении, заключается в том, чтобы перенести посредством соответ'ствующих аналогий психоаналитические гипотезы на психологию толп. Этот метод "научных метафор", рекомендованный английским физиком Максвеллом, или метод "моделей", как его называют сегодня. Но речь идет не о "психоанализе масс", так как в этой области невозможно провести различение между "нормальным" и "патологическим" и тем более прибегнуть к какому-либо лечению. Наконец, такой перенос согласуется с концепцией Фрейда, в соответствии с которой "психоанализ это не что иное, как психология, одна из частей психологии, и нет необходимости извиняться, прибегая к аналитическим методам в психологическом исследовании, которое занимается глубинными психическими явлениями". S. Frond, W. С. ВИШИ: Thomas Woodrow Wilson, Houghton Muffin Company, Boston, 1967.p.XIV.

" Пессимизм, который Фрейд якобы обнаружил в своей психологии масс, является пустой фразой его биографов и критиков. В этом видят признак его консерватизма, даже его непонимание социальной действительности. Конечно, речь идет о понимании того, заключается ли роль человека науки в том, чтобы смотреть неприятным истинам в лицо и говорить о них или же искать успокоительные решения

466

Комментарии

проблем, иногда неразрешимых, которые одолевают человечество с давних пор. Короче говоря, понимать, должен ли он вести себя как истинный мыслитель или как священник. Т. W. Adomo, ор. cit., р.Зб. ** С. Shorske: Politics and Patricide in Frond's Interpretation of

Dreams, American. Historical Review, 1973, p.328-347. " E. Fromm: The Dogma of Christ, Anchor, New York, 1962,

p.100. ** S. Frond: An. Autobiographical Study, Postscript, Standard

Edition, t.XX, p.71. ** S. Frond: Moses and Monotheism, Standard Edition, t.XXHI,

*6 S. Frond: New Introductory lectures on. Psycho analysis,

Standard Edition, t.XXH, p.179.

** Итак, ошибочно было бы говорить о социологии, или антропологии, или истории Фрейда и, fortiori* ( - лат.) установить их границы по отношению к психологии или vice-versa.

*я Р. Rieff: Frond, the Mind of a Moralist, op. cit., p. 225. ** К. Korsh: Marxism and Philosophy, Johns napkins University

Press, Londres, 1970.

*Q Интересен случай G. Rohelm. В Animism, Magic and Divine King он попытался конкретно объяснить природу политических связей, которые Фрейд проследил в Психологии масс. А также примирить, в научном плане, позиции психоанализа с общественной и политической критикой.

** Н. Closer: Sigmund Freud, Fischer, Frankfurt am Main, 1979. ** Большинство попыток синтеза марксизма и психоанализа находятся, признают это их авторы или нет, в области психологии масс. Со своей стороны, Фрейд до конца оставался глух к идее установлению любой связи между психологией и марксизмом. Не потому, как часто говорят, что он остается верным видению человека как индивида, в то время как марксизм рассматривает общество в качестве конечной реальности. Скорее нужно искать причину этого в различии двух концепций, двух моделей общества. В той мере, в какой Фрейд входит в психологию толп, модель массового общества, которая является его собственной, становится несовместимой с моделью классового общества Маркса. А все усилия каких-нибудь Рейха, Адорно, Маркузе и т.д. были нацелены на примирение этих двух непримиримых концепций. Их расхождения обусловлены различием их позиций. Рейх предпочитал концепцию массового общества, Маркузе концепцию классового общества. Адорно сделал из одной оружие критики другой. У Фрейда были и другие причины сопротивляться их соединению, он был сторонником независимости от идеологии. Но первая причина была главной.

23 Reich Porte de Freud, Payot, Paris, 1972, p. 46. ** W. Reich: La Psychologie de masse du fascisme. Paris, 1972, p.

25 W". Reich: idem, p. 103. *6 P.A. Robinson: La sinistra freudiana, A3trolabio, Roma, 1970.

467

Век толп.

** К. Jacoby: Social Amnesia, The Harvester Press, Hassocks

(Sussex), 1975, p. 44. * M. Horkhelmer et Т. Adorno: Aspects of Sociology, Hememann,

Londres, 1973, p. 77.

** To же самое было в политической экономии. Классическая теория ценности-труда Рикардо оставалась фундаментом теории Маркса. Даже когда она получила в его интепретации революционный смысл.

*О S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.86. ** S. Frond: Bssais de psychanalyse, op. cit., p.87. 2 S. Frond: Idem, p.96.

** S. Frond: Essals do psychanalyse, op. clt., p.96. ** G. Le Boll: Les Opinions et les Croyances, op. clt., p.36. ** S. Frond: Essals do psychanalyse, op. ci.t., p.89. ** S. Frond: Essais do psychanalyse, op. cit., p.89. 37 S. Fraud: Idem, p.97.

* S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.100. 39 Idem, p.104.

*о S. Fraud: Essais do psychanalyse, op. cit., p.113. 41 J.L. Barges: Fictions, Gallimard, 1957, p.43. ** W. Bechterew: Die Bedeutung der Suggestion im sozialen. Leben, J.F. Bergman, Wiesbaden, 1905, p.130.

** S. Frond: Essais de psychanalyse, op. ci.t., p.109.

** S. Frond: Essais do psychanalyse, op. cit., p.m. 45 Ibidem.

*6 S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.122. 47 Idem, p.170.

** S. Frond: Essais do psychanalyse, op. cit., p.244. 49 S. Frond: Idem, p.124. 50 Idem, p.m.

** S. Fraud: Essais do psychanalyse, op. cit., p.151. ** M. Djilas: Tits, топ ami, топ ennemi, Fayard, Paris, 1980,

p.183.

** S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.113. 54 S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.151. * S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.143. * R. Fischer: Musse und Vermassung, G. Uehlin, Schopfheim,

1961, p.24.

57 S. Freud: Essais de psychanalyse, op. cit., p.128. 58 Idem, p.130. *9 S. Frond: New Introductory Lectures on Psychoanalysis, op.

cit., p.63. 60 W. Bechterew: La reflexion collective, Delachaux et Niestl6, Neuchatel

etPatls, 1957, p.167. ** G. Tarde: La Philosophic penale, op. cit. ** M. Moscovici: "Resurgences et Derives de la mystique", Nouvelle

Revue de Psychanalyse, 1980, p.71-101. ** S. Freud: Essais de psychanalyse, op. cit., p.45. 64 J.P. Sartre: L'ldiot de la famine. t.H, Gallimard, Paris, 1971,

p.1223.

*3 S. Fraud: Jokes and their Relations to the unconscious. Standard Edition. t.VIII, p.227.

Комментарии

* Побуждение к повторению лучше объясняется как побуждение подражать себе и идентифицироваться с самим собой с тем, чтобы сохранить себя и остаться прежним. В этом случае мы сами служим себе образцом, который считаем выше и предпочтительнее других. Поэтому есть личности, в жизни которых одни и те же черты бесконечно повторяются, не подвергаясь исправлению. После идентификации себя с кем-то они приходят к идентификации себя с самим собой. Они больше не как кто-то, они и есть этот кто-то и сами забывают разницу. Отсюда и берет начало один губительный аспект, когда у них может появиться желание заставить исчезнуть объект подражания и даже действительно заставляют его исчезнуть. Возьмем случай с убийцей Джона Леннона, о котором я говорил. Он убивает Ленном, можно сказать, чтобы стереть оригинал и заменить его копией, которую он создал. Плагиат и кража идей, часто встречающиеся в интеллектуальной жизни, пускают в ход аналогичные механизмы. Во всяком случае, многие из проявлений, приписанных инстинкту смерти, а особенно агрессивных проявлений, вписываются в эту категорию. 67 М. Proust: opmt., t.l, р.382. *" S. Frond: Essais de psychanalyse, op. cit., p.45. * S. Fraud: Jokes and their Relations to the unconscious, op. cit.,

p.121.

"' S. Freud, W.C.Bullitt: Thomas Woodrow Wagon, op. sit.. p.46. *' S. Freud: Essais de psychanalyse, op. cit., p.127. 72 Stendhal: Vie de Henry Brulard. Ы- PI6iade, p.95. 7a Idem, p.119.

** S. Freud: Essais de psychanalyse, op. cit., p.131. 7* S. Freud, W.C.BuHitt: Thomas Woodrow Wagon, op. cit., p.46. *Q Известно, что понятие идентификация было в первый раз настойчиво заявлено в 1921 г. в эссе Фрейда Психология, масс и анализ "Я". понятие сверх-"Я" появилось в "Я" и "Оно", эссе, следующем за первым и низлагающем вторичное топическое рассмотрение душевных процессов. Этому последнему мы обязаны тем фактом, что каждый человек в западной культуре состоит из "Оно", "Я" и сверх-"Я". Нет необходимости добавлять, что эта вторичная топика является результатом разрыва, о котором шла речь в первой главе, и представляет собой важнейший элемент общей психоаналитической теории. Заметим, наконец, что одна из причин отказа от всякого компромисса с марксизмом - это автономия сверх-"Я". ** Многие аналитические исследования идентификации по некоторым причинам неполны. Прежде всего они не останавливаются на том факте, что в По ту сторону принципа удовольствия речь идет об идентификации в целом. Кроме того, они рассматривают ребенка как партнера или как цель семейных отношений, тогда как он - посредник в них, go between (посредник - англ., прим, пер.) между своим отцом и матерью, с которыми он завязывает взаимоотношения, основанные на любви и ненависти. Наконец, они упускают двойственный аспект идентификации: регрессию влечений, с одной стороны, а также преследование своих целей другими

Дек толп.

средствами. Голос инстинктов слишком силен, чтобы можно было когда-нибудь заставить его замолчать. ** S. Frond: Massenpsychologie und lch-Analyse, Gesammelte

Werke, i. XIII. p.14. 79 Idem, p. 145.

*о Психоаналитики прежде всего и особенно развивали психологию "Оно", затем психологию "Я". Мало зная психологию толп, пренебрегая тем фактом, что она находится в сердцевине второй топики, они практически не развили психологию сверх-"Я", достойную этого имени. Однако это определенно было главным интересом и оставшейся незаконченной частью позднего творчества Фрейда.

* Так же, как в психоанализе имеется тенденция сводить миметическую модель к модели эротической, так и мы недавно видели обратную попытку сведения первой ко второй, чтобы объяснить происхождение религии. См.: Р. Girard: La Violence et le Sacre, Grasset, Paris, 1972. ** E. Canettl: Masse et Puissance, op. clt., p.15. ** S. Frond: Essais do psychanalyse, op. cit., p.146. Idem.

<5 Idem, p.147.

** S. Fraud: Essais do psychanalyse, op. cit., p.171. ** S. Fraud: Essais de psychanalyse, op. clt., p.148. ** J. Bainville: Kapoleon, Fayard, Paris, 1959, p.401. 89 E. Zola: La Debtele, Ed. Liwe de Poche, p.108. *о Объяснение паники сдачей позиций лидерами имеется также

в труде Вехтерева о внушении, о котором я выше упоминал. " L. Trapper: Le Grand Jeu, Albln Michel, Paris, 1975, p.51. 9* S. Fraud: Civilization and its discontents. Standard Edition,

t.XXI.

9* S. Fraud: Essais de psychanalyse, op. clt., p.116. 9* S. Freud: Essais de psychanalyse, op. clt., p.l-19. ** S.Freud: Massenpsychologie und lch-Analyse, op. cit., p.56. QQ В. Porshnev: Social Psychology, Progress Publishers, Moscou,

1970, p.27 et s.

** S. Fraud: Essais de psychanalyse, op. cit., p.160. 9R P. de Felice: Foules en dean, extases collectives, Albul Michel, Paris,

9* G. de Maupassant: La Horla, Flammarion, Paris, 1924, p.39. *""S. Fraud: Essais de psychanalyse, op. cit., p.153. *Ibidem. Мало изучены роль и использование взгляда в политике. Геринг, разумеется, не первый и не последний, кто приказал во время митинга: "Фиксируйте стальной взгляд фюрера". История взгляда, рассмотренная в этом аспекте, представляла бы огромный интерес.

*о* S. Freud: Essai3 de psychanalyse, ор. cit., р.155. 103 S. Freud: Idem, p.139.

*"*По-видимому, наиболее характерные вожди нашей эпохи (Сталин, Мао, Тито, Де Голль, Хомейни, Гитлер и т.д.) подчинялись такому запрету. Среди сегодняшних французских политиков некоторые хотели бы обольщать и обладать. По крайней мере они производят такое

Комментарии

впечатление, и такая установка ограничивает их влияние на массы .

ч** S. Freud: Massenpsychologle mid lch-Analyse, op. clt., p.115. '*G. Tarde: L'Oplnion et la Faille, op. cit., p.211. *f'*S. Fraud: Essals de psychanalyse, op. cit., p.l.73. loss. Fraud: Idem, p.165.

l*'Blalpajkehhe "массовый гипноз", употребляемое обычно в неопределенном смысле, было воспринято Фрейдом всерьез, и способы поведения масс, аналогичные гипнозу, исследовались, исходя из инстинктивного поведения тех, кто объединяется в массу. Под этим углом зрения теория Фрейда выразила социальную ситуацию, в которой формирование массы предполагает именно атомизацию и отчуждение людей". T.W. Adamo, GesammelteSchrlften, ор. cii., р.435. *S. Freud: Essais de psychanalyse, op. cit., p.118. ***В течение нескольких лет наблюдается возрождение интереса к толпам и коллективному поведению. Некоторые серьезные исследования имеют тенденцию отрицать различив между массами и индивидами, игнорировать важность вождей и учитывать только рациональные факторы. Но, правда, в противоположность психологии толп, эти исследования обращаются только к университетской и административной публике. См., например: М. Olson: Loglque de l'clction collective, P.U.F., Paris, 1978; A. Oberschall: Social Conflicts and Social Movements, op. cit.: С. Tilly: From Mobilisation to Revolution, Addlson-Wesley Publ. Company, Realng (Mass.), 1978.

ЧАСТЬ 7

I М. Weber: Econolmeet Soclete, Plan, Paris, 1971, p.251. * M. Weber: Econonue et Society op. cit..p.253. 3 M. Weber: Idem, p.250. 4 M. Weber: Ibidem. * B.R. Wilson: The Noble Savages, University of California

Press, Berkeley, Loa Angeles, Londres, 1975, p.56. * M. Weber: Gesammelte politische Schriften, *bingen, 1.958, et

D. Beetham: op. cit.

* G. Le Bon: La Psychologie des follies, op. cit., p.28. * A. Gramsci: 11 Materialismo storico e la Filosofia di Benedetto

Croce, Einalldi, Turin, 1952, p.227. * V. Weber: Economic et Societe, op. cit., p.252. ч* S. Freud: Moses and Monotheism, op. ctt., T-XXHI, p.93. I I S. Frond: Idem, p.100. ** J. Laplanche et J.B. Pontons: Vocabulaire de la psychanalyse,

P.U.F., Paris, 1967, p.196. ** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.71. 14 S. Freud: Idem, p.259. ** S. Freud: Idem, p.261.

** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p-IOI. ** В своей работе Фрейд исходил из предположения о войне всех против всех внутри орды, руководимой самцом, войне,

471

Век толп.

описанной Дарвиным. Я немного изменил этот научный миф, чтобы привязать его к борьбе между полами и к сексуальному разделению труда. Это повлекло за собой необходимость отчасти изменить некоторые понятия, касающиеся происхождения законов, смысла запрещения инцеста. Пришлось внести определенные изменения. Потому что, с одной стороны, идея первобытной орды больше не поддерживается. С другой стороны, Фрейд нигде не показывает, как убийство отца привело, например, к матриархату. Впрочем, в его теории, как и в других, женщины играют роль толпы безмолвных и отсутствующих теней. Я осветил некоторые из этих вопросв в моей книге La Sociele contre nature, U.G.E., Pans, 1972. 18 S. Frond: Warum Knee? Gesammelte Werlte, T.XVI, p.15. '* S. Frond: Moses and Monotheism, op. сН., p.33. 20 S. Frond: Totem und Tabou, Gesammelte Werke, T.IX, p.173. 21 S. Frond: Totem and Tahou, op. cit., p.179. ** S. Fraud: Moses and Monotheism, op. cit., p.83. ** F. Alberoni: Status Nascenti, 11 Mulino, Bologna, 1968, p.15.

ЧАСТЬ 8

* А. Gramsci.: Note sul Machlavelli, op. cit., p.3. * Выбор Моисея нелегко объяснить, он не сводится к какой-то одной причине. Можно рассматривать несколько гипотез, которые одинаково правдоподобны. Первая вытекает из факта возвышения харизматического вождя в массовом обществе. Вторая гипотеза опирается на тот факт, что личность Моисея завораживает политических деятелей этого времени. Мы знаем, что таков был и случай Гитлера. И, по всей видимости, он был не один. В отрицательном или положительном смысле Моисей становится парадигмой революционного вождя, основателя нации. Тем более, что евреи были достаточно многочисленны в революционных движениях того времени, социализма и коммунизма. Вот название книги, само за себя говорящее. D. Ekart: Der Bolschevismus von Moses bis Lenin. Zwiegesprciche zwischen Adolf Hitler und mir ( I 926).

Третья гипотеза, наиболее прозрачная, следующая. Сознательно или нет, Фрейд разрабатывает политический миф о том, чем должен быть "великий человек", который преследует столь грандиозную задачу. Делая из человека Моисея египтянина, деиудезируя его, Фрейд придает ему универсальную значимость. Лишая, как он говорит, еврейский народ одного из его сыновей, он полагает, что дарит человечеству отца. Разумеется, к этим гипотезам мы с полным правом можем добавить ту, которая относится к личной жизни Фрейда. Формулируя их, я хотел напомнить, что выбор человека Моисея в качестве архетипа имел и более общие основания, объясняющиеся в рамках "политического

Комментарии

мифа". То, что его должна была сформулировать именно психология масс, является не менее значимым. * 8. Frond: Moses and Monotheism, ор. cit., р.18. * Idem, p.54.

5 S. Frond, W.C. ВИННА, Thomas Woodrow Wagon, op. cit., p.53. * S. Frond: Moses and Monotheiam, op. clt., p.108. * S. Frond: Moses and Monotheism, op. clt., p.117. * M. Mauss: Sociologie et Anthropologie, op. cit., p.306. S. Frond: Libidinal Types, Standard Edition, t.XXI, p.218. * S. Fraud: Civilization and its discontents, op. cit., p.84. ч S. Freud: Libidinal Types, op. cit., p.21.9. 12 S. Frond, W.C.BuHitt: Thomas Woodrow Wilson., op. cit., p.41. 13 Idem, p.XVI.

I* S. Frond, W.C.BuHitt: Thotrw Woodrow Wilson., op. cit., p.41. ** S. Frond: Family Romances, Standard Edition, t.IX, p.237. ** Конечно, есть два типа семейных романов: восходящий и нисходящий. В первом родная семья имеет скромное происхождение, во втором - наоборот. Вспомним о всех тех людях, которые идентифицировали себя с бедными родителями, гонимыми, безупречно честными, бунтующими, и во всем следовали их примеру. По поводу их часто говорят, что они сделали это, потому что осознали несправедливость общества. Не исключено, что семейный роман, который они себе сочинили в детстве, приготовил их к этому. Даже забытый, он вновь ожил в сознании под давлением внешних обстоятельств. С психологической точки зрения семейный роман соответствует идентичным условиям, будь он восходящим или нисходящим.

** Существует патология семейных романов у неуверенных людей: либо они боятся не преуспеть со своим собственным, либо им кажется, что они приносят его в жертву семейному комплексу. Симптомами этого являются генеалогические наваждения, распри по поводу места в истории, сравнения с необычайными персонажами - Наполеоном, Эйнштейном, Фрейдом и т.д. Создается впечатление, что у этих лиц коренная семья была полностью уничтожена благородным, воображаемым родством. Можно сказать, что это симптомы какой-то "мании романа". * S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.110. ** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.13. *о S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.15. ** M. Weber: The Sociology of Religion, op. cit., p.23. ** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.14. ** S. Fraud: Moses and Monotheism, op. cit., p.l.07. ** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.60. * S. Moscovici: Psychologie des mulorites actives, op. cit. * S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p28. ** Ibidem.

* S. Moscovici: Essais sur l'histoire humame de la nature. op. cit. * S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.46. 8" S. Frond: Idem, p.47. ** Idem, p.60. 32 Idem, p.63.

473

Век толп.

** S. Moscovici: Psychologle desmmorit6s actives, op. cit. ** S. Fraud: Civilization and its Discontents, op. cit., p.142. ** S. Freud: Moses and Monotheism, op. cit., p.68. ** S. Freud: Moses and Monotheism, op. cit., p.124. ** S. Moscovici: Toward a Theory of Conversion, Advances in

Experimental Social Psychology, 1980, vol.13. * S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.m. *Q S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.52. ** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.85. ** S. Moscovici: Bewusste und Unbewusste einflfcsse in der

Kommunikation, Bonn, 1980. ** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.l.06. ** M. Weber: Le Judansme antique, Plan, Paris, 1980, p.304.

** M. Weber: Lie Judansme antique, op. cit., p.21; см. также

Economie et Societe, op. cit., pp.622-23. * ' Этот Цикл может быть распространен на психологию искусственных толп (Церковь, армия, партия). Например, католическая церковь. Первый этап соответствовал бы ситуации в секуляризованном XIX веке, когда папа, объявленный непогрешимым, отцом, выбранным итальянскими кардиналами, был исключительным и тираническим главой. На втором этапе можно наблюдать мятеж сыновей и братьев против него: это был соборный мятеж. Церковь входит в период относительной демократии, полный дискуссий, реформ. Она широко открывается проблемам внешнего мира. Она усваивает его методы, например, коммуникацию. "11 Ватиканский собор, - писал Жильсон, - положил начало новому соборному стилю, о котором историки нам, конечно, скажут, что он был навеян примером массовых обществ и методов, которые они используют" (Е. Gllson, La Socieie de masse et lei Culture, Vim, Paris, 1967, p.lll). Со времени избрания Иоанна-Павла 11, и это третий этап, замечается воскрешение имаго папы, единственного отца церкви, возврат к идентификациям и правилам, которые были отметены прогрессом. Добавим, что папа-поляк, избранный вопреки традиции, чтобы понять, что, поднимаясь на трон пап в какой-то мере узурпатором, он получает от этого харизму. Массы устремляются к нему, как если бы они хотели принести ему в дар все запасы почтения и любви, которые они хранили в ожидании прихода хранителя места отца.

** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.113. 47 M. Weber: The Sociology of Religion, op. cit., p.244. *8 В. Lazitch: Le Rapport lie Khrouchtchev et son. histoire, Le

Scull, Paris, 1976, p.53.

* S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.119. 60 Idem, p.117.

** S. Frond: Moses and Monotheism, op. cit., p.122. ** G.L. Mosse: La Nazionalizzazione delle masse, 11 Mulino,

Bologna, 1975, p.184. ** V. Serge: Memoirs of a Revolutionary, Oxford University Press,

Комментарии

*"' В. Lazttch: Le Rapport de Khrouchtchev et son histoire, op.

cit., p.97. 56 Idem, p.177.

'* Сам психоанализ не был избавлен от тотемических вождей. см. F. Georges: L'EffefyaudepoSle, grasset, Paris, 1979.

ЧАСТЬ 9

* Как следствие, церкви и армии в век толп превращаются в некое подобие партий. До такой степени, что Жильсон смог написать: "Если существуют массовые общества или общества, предназначенные быть таковыми, то католическая церковь одно из них" (ор. cit., р.108). * А. Gramsci.: Note sul Machiavelli, op.ci.t..p.8. * S. Frond: New Introductory Lectures on Psychoanalysis, op. clt., p.161.

* Вы, может быть, удивитесь, что я в этом Мане не вспоминаю об идеологии. Действительно, я его избегаю по двум причинам. Прежде всего, это понятие не входит ни в предмет изучения, ни в словарь классической психологии толп. Его нет ни у Ле Бона, ни у Тарда, ни у Фрейда. Затем, светская религия отличается от идеологии тем, что она предполагает веру, а значит влияние прошлого на настоящее отчасти независимое от экономических факторов. Иначе говоря, в отличие от идеологии она не является надстройкой. * 8. Proud: New Introductory Lectures on Psychoanalysts, op.

cit., p.161.

* S. Freud: Warum Krieg?, op. clt., p.19. * S. Freud: Civilization and its discontents, op. cit., p.84. * G. Simmel: Soziologie, Bunker et Humbold, Leipzig, 1908. * В. Lazitch: Le rapport Khrouchtchev et son secret, op. cit.,

p.150. *'* P. Robrieux: Maurice Thorez, sa vie secmte et sa vie publique,

Fayard, Paris, 1975, p.466. ** S. Freud: Totem und Tabou, op. cit., p.166. ** Один из тех, кто в ней участвовал, подчеркивает этот пробел в целиком социальной и экономической концепции: "Русская революция, хотя она и была совершена людьми честными и интеллигентными, не решила этой проблемы: причиной тому свойства, которые массы приобрели в условиях деспотического опыта, и фатальный отпечаток, оставленный на самих вождях. Замечая это, я не хочу отрицать значимости экономико-исторических факторов; они обусловливают поведение в общих чертах, но они не определяют его свойств полностью". (V. Serge, Memoirs of а Revolutionary, ор. cit., р.375.)

** V. Serge, Memoirs of a Revolutionary, op. cit., p.245. " I. Deutscher: Staline, Gallimard, Paris, 1953, p.295. ** S. Freud: The Future of an Illusion, op. cit., p.48. * S. Freud: Moses and Monotheism, op. cit., p.118. ** S. Frond: New Introductory Lectures on Psychoanalysis, op. cit., p.171. Запрещение думать выражается в религии институированной

Зек толп

аксиомой: религия всегда была и всегда будет права. Она фигурировала среди положений папы Григория VII, известных под именем "Диктата папы": "Церковь никогда не заблуждалась, и как об этом свидетельствует Писание, никогда не может заблуждаться". * 5. Freud: The Future of an Illusion, op. cit., p.129. ** Kraschev Remembers, Andre Deutsch, Londres, 1971, p. 6. *о A.Deutsch: op. cit., p. 471.

** M.Djilas: Tito, mon ami, moll ennemi., op. cit., p. 142. ** S.Freud: Massen psychologie und lch-Analyse, op. cit., p. 153. 23 Idem, p. 138.

** l.Deutscher: Stalin, op. cit., p. 216. 25 R.Medvedev: Le Stalinistfle, Le Scull, Paris, 1972, p. 265. *Q S.Freud: Essais de psychanalyse, op. clt., p. 166. ** M.Malla: Comprendre la Revolution. russe, Le Scull, Paris, p.

219.

** S.Freud: Moses and Monotheism, op. cit., p. 135. * S.Freud: Massenpsychologie und lch-Analyse, op. cit., p. 153. * l.Deutscher: Stalin, op. cit., p. 255. 3* M.Djilas: Interview dons la revue Encounter, 1979, p. 27. ** S.Freud: Massenpsychologie und lch-Analyse, op. cit., p. 153. ** E.J.Hobsbaum: The Age of Revolution, Weldenfeld and

Nicholson, Londres, 1974, p. 76. ** l.Deutscher: La Russie apres Stalin, Paris, Le Scull, 1954, p.

48. 35 S.Freud: Why War?, op. cit., p. 211.

476

СОДЕРЖАНИЕ
А. В. Брушлинский. Социальная психология
России и теория Сержа Московичи......................................5
С. Московичи. Предисловие к русскому изданию................20
Введение.........................................................................23
Часть первая. Наука о массах..........................................36
Глава I. Индивид и масса..............................................36
Глава П. Восстание масс................................................44
Глава III. Что делать, когда массы налицо? ....................54
Глава IV. Восточный деспотизм и деспотизм западный.....67
Часть вторая. Ле Бон и страх перед толпами.....................78
Глава I. Кем был Гюстав Ле Бон?...................................78
Глава II. Макиавелли массового общества.......................85
Глава III. Четыре причины умалчивания........................99
Глава IV. Открытие толп.............................................102
Глава V. Гипноз в массе..............................................113
Глава VI. Психическая жизнь толп..............................125
Часть третья. Толпы, женщины и безумие......................142
Глава I. Коллективное вещество:
импульсивное и консервативное...........................142
Глава II. Коллективная форма:
догматическая и утопическая.............................151
Глава III. Вожди толп.................................................159
Глава IV. Об авторитете...............................................166
Глава V. Стратегии пропаганды
и коллективного внушения.................................176
Глава VI. Заключение.................................................189
Часть четвертая. Принцип вождя..................................195
Глава I. Парадокс психологии масс..............................195
Глава II. Толпы естественные и искусственные..............199
Глава III. Принцип вождя...........................................211
Часть пятая. Мнение и толпа.........................................226
Глава I. Коммуникация — это valium народа................226
Глава II. Мнение, публика и толпа...............................238
Глава III. Закон поляризации авторитета......................246
Глава IV. Республика во Франции: от демократии масс к демократии публик.........................253
Часть шестая. Самый верный последователь
Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд..................267
Глава I. Незаконное творчество доктора Фрейда............267
Глава II. От классической психологии масс
к революционной психологии масс.....................279
Глава III. Три вопроса психологии масс........................286    ,
Глава IV. Толпы и либидо...........................................294 ^
Глава V. Происхождение эмоциональных
привязанностей в обществе.................................306 *
Глава VI. Эрос и Мимесис............................................323 ^
Глава VII. Конец гипноза............................................338
Часть седьмая. Психология харизматического вождя.......345
Глава I. Авторитет и харизма......................................345
Глава II. Постулат психологии масс.............................352
Глава III. Первобытный секрет....................................359
Часть восьмая. Гипотезы о великих людях.....................370
Глава I. Человек Моисей.............................................370
Глава II. Семейный роман великих людей.....................376
Глава III. Создание народа...........................................388
Глава IV. Вожди типа Моисея и вожди тотемические.....401
Часть девятая. Светские религии...................................414
Глава I. Тайна религии...............................................414
Глава П. Запрет думать...............................................422
Глава III. Культ отца..................................................430
Заключение..................................................................445
Комментарии................................................................451